Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава вторая.

Сдерживая натиск Гудериана

24 июля по решению. Ставки был создан Центральный фронт. Его резервы накапливались в районе Гомеля. Одновременно они должны были и прикрывать этот важный стратегический пункт.

С передовых позиций срочно снимались некоторые дивизии. Я тоже получил приказ передать большую часть личного состава соседним соединениям, а с основным ядром следовать под Гомель в распоряжение командования нового фронта.

Совершив переход, мы сосредоточились в лесу возле Новобелицы. Там располагался запасной полк, насчитывавший свыше десяти тысяч человек. Наскоро почистив обмундирование, стряхнув с него дорожную пыль и поправив походное снаряжение, я пошел с докладом к командующему войсками фронта. Им оказался генерал-полковник Ф. И. Кузнецов, с которым мы были знакомы еще по академии имени М. В. Фрунзе. Мне довелось учиться как раз на том курсе, начальником которого являлся Ф. И. Кузнецов. На этот раз вид его немало поразил меня. Я еле [34] узнал своего прежнего начальника, который запомнился всегда аккуратно одетым и подтянутым.

Передо мной сидел утомленный человек, в распахнутом, генеральском кителе, с болезненно блеклым лицом, с мешками под воспаленными глазами. Одна нога его была затянута в толстый шерстяной носок.

Командующий перехватил мой недоуменный взгляд и сухо заметил, что удивляться тут нечему - он ранен.

И действительно, чему тут было удивляться. Перед войной Федор Исидорович командовал войсками Прибалтийского военного округа. На его долю выпало большое испытание: сдерживая наседавших гитлеровцев, обеспечить организованный отход частей на новые рубежи обороны. Будучи уже раненным, он проделал тяжелый путь от Риги до Гомеля.

В Гомеле генерал-полковник Кузнецов командовал сначала 21-й армией. Она сумела отбить все попытки врага с ходу форсировать Днепр. А когда под угрозой оказался Могилев, где находился штаб Западного фронта, Кузнецова назначили командующим Центральным фронтом, и передали в его подчинение все войска, прикрывавшие гомельское направление. Но войск-то этих было очень мало.

Я доложил командующему о прибытии дивизии и ее действительном состоянии. Особо подчеркнул, что большая часть личного состава передана мною для пополнения других соединений, державших оборону на реке Сож. Командующий терпеливо выслушал меня и сразу же поставил задачу: в течение трех дней укомплектовать все полки до штатной численности, а затем приступить к созданию оборонительного рубежа вокруг Гомеля.

- Ваш долг, - сказал он в заключение, - не допустить здесь нового прорыва противника.

И, поглядев исподлобья каким-то непривычным для меня тяжелым взглядом, добавил:

- В случае невыполнения задачи командиров будем судить...

Радость, которую я испытал, узнав, что буду воевать под командованием прежнего своего начальника, сменилась разочарованием. Тон командующего подействовал на меня, как холодный душ. Не такого ожидал я приема. Вместо того чтобы дать дельный совет, как лучше выполнить стоящую перед дивизией задачу, он [35] стал запугивать судом. Вряд ли такая нервозность в обращении командующего с подчиненными ему командирами соединений могла способствовать укреплению дисциплины. Мы и без угроз прекрасно сознавали свою ответственность за удержание указанных нам рубежей. Каждый из нас был сыном своего народа, сыном нашей Коммунистической партии и сражался с врагом не за страх, а за совесть, не щадя своей крови и самой жизни.

На меня командующий возложил обязанности старшего общевойскового начальника в районе Гомеля. Отныне мне подчинялся и начальник гарнизона этого прифронтового города. Им оказался не кто иной, как генерал Г. И. Шерстюк, семью которого мы с женой приютили у себя в Полтаве. Встретились с ним как родные. Не менее приятной была встреча и с начальником штаба фронта Л. М. Сандаловым, к которому я зашел для ознакомления с оперативной обстановкой. Именно там, под Гомелем, произошло первое мое знакомство с этим стройным тогда полковником. И сразу же он покорил меня своей вдумчивостью, спокойствием и тактом.

Забегая вперед, скажу: в последующие годы я имел возможность убедиться в безошибочности тогдашних моих впечатлений о Леониде Михайловиче Сандалове. Для меня он и поныне остается неким эталоном начальника штаба крупного войскового объединения, уверенного в себе, рассудительного, не теряющего присутствия духа в самой трудной обстановке.

Под руководством наших командиров и саперов в живописных окрестностях Гомеля самоотверженным трудом десятков тысяч жителей этого крупного индустриального центра Белоруссии были возведены многочисленные дзоты, сооружены противотанковые заграждения, созданы минные поля. Склоны холмов эскарпировались, отрывались противотанковые рвы, оборудовались траншеи и окопы для орудий и пулеметов. Работа кипела днем и ночью. Люди, казалось, не знали усталости.

А тем временем в Новобелицких лесах шло доукомплектование дивизии. Поредевшие в боях полки и батальоны пополнялись новыми людьми. Остро чувствовалась нехватка среднего командного состава, и [36] поэтому во главе взводов нередко приходилось ставить младших командиров.

В первых числах августа, когда доукомплектование дивизии уже заканчивалось, меня экстренно вызвали в штаб фронта. Командующий объявил, что противник форсировал Сож и развертывает наступление на Рославль.

Дивизии ставилась задача выдвинуться в район Кричева наперерез этой вражеской группировке. Для того чтобы выиграть время, часть войск предлагалось перебросить по железной дороге, часть - с помощью автотранспорта.

Переброска началась ночью и продолжалась двое суток. За это время 132-я стрелковая дивизия преодолела расстояние более чем в полтораста километров и сосредоточилась в районе Климовичи - Милославичи. Исходный район оказался лесистым и заболоченным. Накрапывал мелкий дождь...

В светлом березняке, неподалеку от деревни Титовка, где расположился штаб дивизии, было прохладно и тихо, однако с севера доносился гул сражения. В небе часто проплывали на восток хищные стаи «юнкерсов». 1 Мы снова влились в состав 13-й армии, которой командовал теперь генерал-майор К. Д. Голубев. Армейский штаб находился где-то возле Костюковичей, но прочной связи у нас с ним не было.

Уже при выдвижении дивизии в новый район сосредоточения мы не избежали отдельных стычек с противником. Он частенько выставлял на нашем пути заслоны в населенных пунктах. Правда, заслоны эти были недостаточно сильными, и выбить их из той или иной деревни не представляло для нас большого труда. Чаще всего гитлеровцы сами отходили без боя. Но в одном месте им удалось отрезать весь 3-й батальон 605-го стрелкового полка, составлявший наше боевое охранение.

В батальоне преобладали новые, необстрелянные еще люди из пополнения, полученного нами в Новобелицких лагерях. Оказавшись в окружении, некоторые поддались панике. Чтобы установить связь с этим подразделением и навести там порядок, я послал туда редактора дивизионной газеты старшего политрука А. П. Завьялова. Сейчас уже не помню точно, почему выбор пал именно на него. Возможно, это объяснялось только тем, что [37] после боев на быховском плацдарме наша газета некоторое время не выходила и ее редактор оказался не у дел. Но как бы там ни было, тов. Завьялов успешно справился с возложенным на него ответственным и опасным поручением. Дважды прошел он под огнем через расположение гитлеровцев, передал приказ о выходе окруженного батальона, и вскоре это подразделение, решительно атаковав противника, присоединилось к своему полку.

Как раз в тот момент к нам прибыл офицер связи Из штаба фронта. Он привез записку от Л. М. Сандалова. Нам предлагалось прорвать оборону противника, Перерезать шоссе и железную дорогу на участке Кричев - Рославль и обеспечить ввод в прорыв 21-й кавалерийской дивизии для удара по тылам рославльской группировки врага. Общее руководство боевыми действиями возлагалось на командира 45-го стрелкового корпуса комдива Э. Я. Магона.

Мы постарались поскорее связаться с кавалеристами. Их командный пункт обнаружили в небольшой рощице. Он представлял собой несколько палаток, замаскированных в тени деревьев, возле которых мотали головами и подстриженными хвостами оседланные кони.

21-я кавдивизия тогда только что прибыла на фронт, кажется, из Средне-Азиатского военного округа. Командовал ею полковник Я. К. Кулиев - смуглый, с иссиня-черными глазами человек, очень подвижный и горячий. Он сразу заговорил о том, что его больше всего тревожило:

- Только бы из этого болота выбраться... На простор!.. А там уже ничего не страшно...

Обсудили план взаимодействия. Поставленная штабом фронта задача была слишком общей. Мы не имели Мясного представления о том, что за противник перед нами, какие силы он сосредоточил вдоль шоссейной дороги.

Произвели рекогносцировку местности. Выслали разведку.

Мало-помалу обстановка стала проясняться. На нашем направлении у противника не было сплошного фронта. Укрепить по-настоящему занимаемые позиции он еще не успел, да, видимо, и не собирался делать [38] этого. Его заботы всецело были сосредоточены на быстрейшем продвижении к Рославлю.

Осуществить в таких условиях прорыв было не так уж трудно. Требовалось только сосредоточить огонь артиллерии на заранее определенных рубежах по единому плану.

На всю подготовку к намеченному наступлению ушло полдня. Мы за это время подружились с кавалеристами. Они оказались хорошими товарищами. И не только когда все обстояло благополучно, но и в трудные моменты боя. Я до сих пор с благодарностью вспоминаю лихих бойцов и их командира полковника Я. К. Кулиева, погибшего геройской смертью в дни Сталинградской битвы.

...Перед окончанием нашей совместной подготовительной работы к наступлению на мой командный пункт прибыл командир корпуса. Я знал тов. Магона раньше по совместной службе в Харьковском военном округе. Года три назад он был репрессирован по ложному обвинению в связях с врагами народа и лишь с началом войны снова оказался .в рядах армии. Именно поэтому, несмотря на свою высокую должность, Магон еще не имел тогда генеральского звания. На петлицах его гимнастерки поблескивали скромные ромбики.

Спокойный и неразговорчивый, комдив Магон выслушал наши доклады, подумал, молча прикинул все по карте и утвердил предложенный нами план действий. Наносить удар по противнику мы должны были с утра.

Как сейчас, помню это раннее утро. Первые лучи яркого солнца едва прорезали предрассветную дымку, и тотчас заговорили наши минометы, пушки, гаубицы, поднялась в атаку пехота. Противник открыл ответный огонь, но было уже поздно: подразделения нашей дивизии вышли к шоссе. Фронт был прорван удивительно быстро, и комдив Магон тотчас же поднял конницу.

Со своего НП я невольно залюбовался, как стройными колоннами, словно на параде, по три в ряд, лихо гарцевали всадники, эскадрон за эскадроном. И тут же , мелькнула мысль: «Да, смело действуют, но слишком уж беспечно». Как бы в подтверждение этого из-за горизонта вынырнули «мессершмитты» и «юнкерсы». Их было много. Группа за группой заходили они на бреющем полете над походными колоннами кавалерийской [39] дивизии. Загремели разрывы бомб, страшную трескотню подняли пулеметы, и ряды всадников смешались, эскадроны стали рассеиваться. Перепуганные лошади, потеряв всадников, носились вдоль шоссе, топча раненых. А вражеские самолеты все продолжали свои атаки.

Кавалерийская дивизия; не имевшая достаточных средств противовоздушной обороны и брошенная в прорыв без авиационного прикрытия, понесла большие потери. Причиной гибели многих ее бойцов и командиров была тогдашняя наша неопытность.

Сказалось и еще одно немаловажное обстоятельство: взаимодействовавшая с 13-й армией авиация была измотана в июльских боях, когда наша оборона проходила еще по левому берегу реки Сож. В то время авиационному соединению, базировавшемуся на Хотимский аэродром, пришлось работать с предельным напряжением. С его помощью 13-я армия не позволила Гудериану продолжать продвижение в направлении Рославля сразу же после захвата Кричева. Но силы этого соединения быстро таяли. Последний крупный налет нашей авиации на занятый фашистами Кричев был совершен 29 июля. При этом из И ходивших на задание самолетов 4 не вернулись. Это была расплата за нашу наивность, типичную для некоторых авиационных командиров в первые месяцы войны: прежде чем начать штурмовку вражеских позиций, советские летчики сбрасывали листовки, в которых предупреждали местное население о предстоящем налете и просили укрыться. Ясно, что такими предупреждениями пользовались и гитлеровцы. Они тоже шли в укрытия, но приводили в боевую готовность свою зенитную артиллерию. Внезапность удара с воздуха терялась, и авиация несла большой урон.

Эти факты, мне кажется, в какой-то степени объясняют, почему командование фронта и 13-й армии, предпринимая в августе контрудар по рославльской группировке противника, не прикрыло с воздуха вводившуюся в прорыв 21-ю кавалерийскую дивизию. Прикрывать-то было нечем! А фашистская авиация, сразу же появившаяся над районом нашего прорыва, буквально неистовствовала.

Противник ни за что не хотел примириться с тем, что мы перерезали его коммуникации между Кричевом 9-Еосдавдем. Он ввел в бой и свои сухопутные резервы. [40]

Перед нами появились новые пехотные и танковые части немцев.

Неудача, постигшая кавалеристов, спутала все наши планы. Полки 132-й стрелковой дивизии продвинуться дальше уже не могли. В пору было удержаться на занятых позициях. Бойцы окапывались, готовясь к решительной схватке, и противник не заставил долго ждать этого. Уже к вечеру гитлеровцы ударили по нашим флангам, пытаясь отбросить дивизию за шоссейную дорогу. Но все стрелковые подразделения и спешившиеся кавалеристы держались стойко.

Тревожной была ночь. Вокруг нас над подожженными фашистами деревнями поднялось зловещее зарево, небо то и дело бороздили вспышки ракет и следы трассирующих пуль.

I А к утру командир 605-го стрелкового полка доложил мне, что справа от него большая колонна противника, обтекая деревни Лытковку и Титовку, заходит в тыл нашей дивизии.

Обстановка явно осложнялась.

Я послал на угрожаемое направление - в район отметки 202 - наш разведотряд. Его мы усилили политбойцами - только что прибывшими из Сталинграда коммунистами-добровольцами. Вместе с разведотрядом отправился и начальник политотдела дивизии батальонный комиссар И. Б. Сербии.

События развивались с молниеносной быстротой. На командный пункт передали распоряжение из штаба армии. Документ этот подтверждал, что на нашем правом фланге в восточном направлении движется большая моторизованная колонна. Перед нами ставилась задача: уточнить ее состав, взять контрольных пленных, выяснить номера частей противника.

И в то же самое время стали поступать тревожные вести с левого фланга - из 498-го стрелкового полка. Командир этого полка доносил, что на юг от него, в направлении села Родня, устремились вражеские танки.

Не радовали и доклады из разведотряда. Наши разведчики атаковали противника, но, встреченные сильным огнем, были вынуждены отойти. При этом получил ранение начальник политотдела. Я выехал туда.

Начальника политотдела удалось отправить в тыл. Но вслед за ним тяжело был ранен наш комиссар, [40] замечательный большевик Павел Иванович Луковкин. Его отправили в медсанбат, и там он вскоре умер.

Удерживать позиции, занятые дивизией, становилось все труднее. Противник непрерывно обстреливал и бомбил наши боевые порядки. С севера по дивизии наносила удар развернувшаяся моторизованная колонна фашистов. С запада в нашу оборону вклинились танки, рассчитывавшие, по-видимому, отсечь 132-ю стрелковую и 21-ю кавалерийскую дивизии от других соединений 13-й армии, которые к тому времени отошли уже на новые оборонительные рубежи.

Нам удалось наконец связаться по радио со штабом армии. Командующий приказал отходить на восток и занять рубеж, удаленный примерно на 100 - 120 км от того места, где мы находились. Но когда я показал эту радиограмму Магону, тот недоверчиво покачал головой:

- Ваши радисты, наверное, с немцами говорили. Вряд ли командующий армией мог отдать такой приказ...

Попытались связаться с фронтом. Из этого ничего не получилось. Не отвечал нам больше и штаб армии. Связь с ним восстановилась только во второй половине дня, когда стало очевидно, что противник обошел фланги дивизии и пытается взять нас в клещи с двух сторон. Мне опять приказали начать отход, но уже не на восток, а почти на юг, в район Погара, с последующим выходом на рубеж реки Десны к Трубчевску.

- А теперь, - "предупредили" нас из штаба армии, - связь снова закрываем и откроем только завтра...

Что это означало, мы понимали: армейский КП будет перемещаться в другой район.

Я созвал командиров частей. Они явились почерневшие от пыли, многие были с окровавленными повязками. Иные совсем не прибыли - оказались убитыми. Вместо них я видел теперь новых командиров. Одних кто-то успел назначить, а другие приняли управление войсками д бою по собственной инициативе. У некоторых я заметил кавалерийские петлицы. 21-я кавалерийская дивизия, как высокоподвижная ударная сила, фактически уже не существовала, и ее спешенные подразделения примкнули к нашим.

Не успели начать совещание, как на КП влетел запыхавшийся дивизионный интендант В. П. Чечерин и [42] сообщил, что немецкие танки показались у деревни Титовка, где располагались тылы дивизии. Высланная туда разведка подтвердила: Чечерин не ошибся. Дивизия, развернутая фронтом на запад и север, оказалась в полном окружении. Танковые колонны врага громыхали уже по пыльным дорогам от Рославля на Унечу.

Тогда мы, конечно, не знали, что 13-я армия находилась в полосе, выбранной гитлеровским командованием для нанесения удара в тыл всей гомельской группировки советских войск. Для этого Гудериану пришлось снять значительные силы с основного, смоленского, направления и повернуть их к югу, на соединение с группой армий «Юг».

Как стало известно только теперь из мемуаров Гудериана, дневников Гальдера и других источников, у верхушки вермахта не было единодушия в этом вопросе. Командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал фон Бок считал, например, что отвлечение части сил со смоленского направления сорвет выполнение намеченной наступательной операции на Москву. Однако Гитлер настоял на ликвидации «гомельского выступа», нависавшего с одной стороны над правым флангом ударной группировки Гудериана, а с другой угрожавшего рвавшимся к Киеву войскам группы армий «Юг». По всей вероятности, ожесточенные бои, которые мы вели

В июле на рубеже реки Сож, не на шутку встревожили Гитлера, и он решил во что бы то ни стало разделаться с войсками, преграждающими путь Гудериану.

Второе окружение 132-й стрелковой дивизии переживалось нами куда более хладнокровней, чем первое. Имея уже некоторый опыт в этом отношении, я понимал, что главное теперь - это не терять напрасно ни одной минуты, сразу поставить перед людьми четкую и ясную задачу. И такая задача была поставлена: с наступлением темноты внезапно атаковать противника и разорвать кольцо окружения.

Командирам частей я указал на местности, где и когда нужно сосредоточиться, на каких рубежах развернуться для атаки и в каком направлении следует двигаться после прорыва. Штаб наметил уравнительные рубежи по оси движения, удаленные один от другого [43] примерно на 25 км. Конечным являлся рубеж в районе Погара, который был указан нам приказом командующего 13-й армией. В рамках этого плана командирам частей предоставлялось право действовать самостоятельно.

В напряженные часы подготовки к ночной атаке (как, впрочем, и во время самой атаки) неоценимую роль сыграли политработники и рядовые коммунисты. Они вселяли в людей веру в наши силы, в успех задуманного прорыва, не давали распространиться паническим настроениям. Командование дивизии и работники штаба также направились в подразделения, чтобы на месте, где советом, а где и своею властью, помочь командирам полков и батальонов подготовиться к тяжелому бою.

Перегруппировка войск и командных пунктов началась еще засветло. Густые лесные заросли надежно маскировали нас от противника.

Мы уже изучили повадки гитлеровцев и хорошо знали, что сразу же с наступлением темноты - после ужина - они залягут спать. Уверенные в своем превосходстве, немцы воевали тогда еще с комфортом, педантично соблюдая заведенный распорядок дня...

Расчет наш оказался правильным. Дружная атака застигла фашистов врасплох. К тому же темнота, окутавшая землю, затрудняла ориентировку и не позволяла им точно определить, куда и в каком составе двинутся окруженные.

Решив, по-видимому, осветить местность, противник поджег огромный массив неубранной пшеницы. Запылала со всех концов и деревня Титовка, лежавшая на нашем пути. Однако и при такой иллюминации нашим бойцам удалось подойти к противнику незамеченными, выкатить на руках орудия и расстрелять в упор преграждавшие нам дорогу вражеские танки.

Головной отряд, с которым следовал и я, вступил в Титовку. Торопливо, держа наготове оружие, проходили мы мимо горящих изб, будучи не в силах чем-либо помочь попавшим в страшную беду жителям.

За деревней немцы встретили нас шквальным огнем. Часть наших людей, вместо того чтобы поскорее [44] оторваться от противника, залегла на картофельном поле. И за это свое малодушие, как и следовало ожидать, некоторые поплатились жизнью.

Там же, у Титовки, мы потеряли начальника штаба дивизии полковника Д. В. Бычкова. Его судьба долгое время оставалась неизвестной. Только в 1954 году я узнал, что тов. Бычков попал в плен.

Гитлеровское командование, взбешенное тем, что у него из-под носа выскользнула целая дивизия, бросило в леса автоматчиков. Но, наученные горьким опытом первых месяцев войны, они не рисковали углубляться в дебри и целый день вели беспорядочную стрельбу с лесных опушек, которая не причинила нам никакого вреда.

Не увенчались успехом и многочисленные попытки врага отрезать нам путь, вторично взять нас в кольцо. Мы неудержимо двигались к назначенному штабом армии рубежу, с ходу опрокидывая вражеские заслоны.

Маршрут наш был проложен через лесную глухомань и болотные топи. Он имел свои преимущества и свои недостатки. Преимущество состояло в том, что в таких местах реже приходилось встречаться с противником. Но здесь, к сожалению, совсем не было возможности пополнить иссякшие у нас запасы продовольствия.

Помню, одет я был тогда в брезентовый плащ, а Магон завертывался обычно в солдатскую плащ-палатку. За все время нашего путешествия по болотным хлябям мы сняли эти доспехи лишь однажды, вздумав помыться. И тут только обнаружили в них многочисленные дыры от пуль и осколков. Один из командиров, находившийся с нами, заметил по этому поводу:

- Вы, товарищи генералы, оба, наверное, в рубашках родились. Эвон как плащи изрешетило, а сами целехоньки...

Примерно в середине августа зашли мы в одну попавшуюся на пути деревеньку. Она была невелика, но люди здесь жили еще в достатке и стали наперебой потчевать нас всякой всячиной. Однако не успели мы расположиться за гостеприимными столами, как раздался тревожный крик:

- Танки!

Все выскочили из изб, кинулись в огороды, подготовили противотанковые гранаты и стали ждать. По [45] дороге в сторону нашей деревеньки действительно неслись в облаках пыли танки. Один, второй, третий... Всего пять машин.

Пригляделись повнимательнее - что за чудо! - не немецкие они. Свои!

Радости не было границ. Эти танки прибыли к нам на помощь по распоряжению командующего войсками только что созданного Брянского фронта А. И. Еременко. Андрей Иванович прилагал много усилий, чтобы стабилизировать фронт и прикрыть московское направление с юга, а юго-западное с севера. Но, к нашему глубокому огорчению, этой задачи в полном объеме ему выполнить не удалось. Противник имел здесь слишком большое превосходство в силах...

Командир танкового подразделения доложил мне, что линия фронта проходит совсем неподалеку. Посоветовавшись с Магоном, мы разделились. Он отправился с танкистами, прихватив с собой раненых бойцов, погруженных на последнюю нашу автомашину. А я остался со штабом дивизии и во главе отряда, в который входили все специальные подразделения - саперы, связисты, разведчики, продолжал движение на заданный рубеж по прежнему маршруту.

Чем ближе была линия фронта, тем чаще мы натыкались на вражеские заставы, открывавшие по нас огонь. Ввязываться с ними в бой не было смысла: это надолго задержало бы нас, и отряд мог опоздать с выходом на очередной уравнительный рубеж, а штаб дивизии потерять управление частями. Мы старались обходить вражеские опорные пункты. А в такие пункты были превращены все деревни и села, захваченные гитлеровцами.

Но там, где врагу удавалось все же навязать нам бой, люди наши дрались не щадя жизни. Я, к сожалению, запамятовал фамилию командира 9-й роты 712-го стрелкового полка. Но о его храбрости и мужестве в те тяжелые дни шла молва по всей дивизии. Этот командир, отражая атаку немецких бронемашин под селом Студенец, первым бросился на них с гранатой в руках. Подорвав фашистский броневик, он и сам погиб. Зато рота его отбросила гитлеровцев и прорвалась сквозь их кольцо... [46]

На последний уравнительный рубеж - к Погару, я со своим отрядом прибыл позже других. Здесь уже находились подразделения 498-го и 712-го стрелковых полков вместе с их боевыми командирами полковником Ф. М. Рухленко и полковником А. И. Валютным. Немного далее располагался 605-й стрелковый полк, возглавлявшийся теперь майором А. К. Хромовым, и батареи 425-го артполка.

Произвели проверку личного состава. Налицо оказались далеко не все. Особенно поредели ряды политработников. Достаточно сказать, что в политотделе в живых не осталось никого. Погиб в конце концов и батальонный комиссар И. Б. Сербии, раненный еще под Лытковкой. Обязанности начальника политотдела выполнял теперь комиссар 712-го стрелкового полка И. Л. Беленький...

Прибыл представитель оперативного отдела штаба армии. Он передал мне новое приказание командарма: продолжать отход в направлении Трубчевска.

Без особых злоключений миновав Брянские леса, мы остановились в селе Негино. Здесь дивизия должна была пополниться людьми. В основном это были бойцы, отставшие от других частей. Сюда же прибыло и небольшое пополнение из родной нашей Полтавы. Численность батальонов и рот опять стала нормальной. Теперь, после короткой передышки, снова можно было вступить в борьбу с противником.

И передышка действительно оказалась очень непродолжительной.

Нашей дивизии отвели место на правом фланге 13-й армии, вдоль восточного берега Десны. Рубеж, оборонявшийся нами, тянулся с севера на юг от поселка Ново-Васильевский до лесов восточнее села Бирин под Новгород-Северским.

Стоял уже сентябрь 1941 года. Он принес с собой новые осложнения в боевой обстановке.

В излучине Десны под старинным русским городом Новгород-Северским между войсками Брянского и Юго-Западного фронтов образовался разрыв. Этим не замедлил воспользоваться Гудериан. Он стремился захватить переправы через Десну, создать на ее восточном [47] берегу плацдармы и бросить отсюда свои танковые корпуса прямой дорогой на Орел, в обход Брянских лесов с юга.

Таким образом, 132-я стрелковая дивизия снова оказалась почти на самом острие танкового клина сильнейшей ударной группировки гитлеровских войск, нацеленной в конечном счете на столицу нашей Родины - Москву.

В 13-й армии опять сменился командующий. Теперь ею командовал генерал-майор А. М. Городнянский - пятый по счету человек за три месяца войны! Нам, конечно, были неизвестны мотивы, которыми руководствовалась Ставка, производя столь частую замену командующих, но каждый мало-мальски опытный командир понимал, что сколько-нибудь ощутимых результатов это дать не, могло. Человек не успевал детально ознакомиться ни с подчиненными ему войсками, ни с обстановкой на фронте, а на его место прибывал уже новый. Такая практика, помимо всего прочего, отрицательно влияла и на моральное состояние личного состава. По крайней мере, сам я очень тяжело переживал это.

Но как бы то ни было, наша дивизия, выдвинувшись к 5 сентября в район Новгород-Северского, уже занятого немцами, нанесла ряд ударов по противнику и отбросила его километров на двенадцать назад. Оккупанты были выбиты из сел Хильчичи и Бирин. Один из батальонов 712-го стрелкового полка под командованием капитана Е. С. Рыдлевского загнал гитлеровцев далеко в глубь леса. Нам достались богатые трофеи автомашины, минометы, противотанковые и зенитные пушки. Были захвачены и пленные.

Для противника этот наш рывок вперед был, как видно, совершенно неожиданным. Однако гитлеровцы скоро оправились и, пользуясь своим преимуществом в силах, начали ответные действия. «Мессершмитты» и «юнкерсы» целыми днями кружились над нашими окопами. Против нас снова двинулись танки. Особенно жаркие схватки то и дело вспыхивали к северу от моста через Десну, где держали оборону 498-й и 712-й стрелковые полки. Наша авиация несколько раз безуспешно пыталась разрушить этот мост, имевший для противника огромное значение. [48]

И все-таки мы отметили в эти дни вторую годовщину создания нашей дивизии Свою родословную 132-я вела с первых дней существования Красной Армии В годы гражданской войны в Уфе из рабочих-добровольцев была сформирована бригада. Она выступила против Колчака и прошла от седого Урала через необъятные степи и таежные дебри Сибири до самого Байкала. В Иркутске эту бригаду переформировали в 88-й Красноуфимский полк, и он вошел в состав знаменитой 30-й Иркутской стрелковой дивизии, которую возглавлял легендарный герой гражданской войны В. К. Блюхер После разгрома Колчака красноуфимцы вместе со всей дивизией громили на Украине махновские банды, штурмовали Перекоп Об этом до сих пор еще поется песня:

От голубых уральских вод
К боям Чонгарской переправы
Прошла, прошла Тридцатая вперед
В пламени и славе.

За выдающиеся подвиги в борьбе с Махно и Врангелем ЦИК СССР наградил 88-й Красноуфимский полк орденом Красного Знамени. А с началом второй мировой войны, когда партия и правительство приняли ряд мер по укреплению оборонной мощи Советского государства, на базе 88-го Красноуфимского развернулась

132-я стрелковая дивизия. Произошло это 9 сентября 1939 года в Павлограде Командиром новой дивизии назначили меня. Боевое знамя красноуфимцев было передано 498-му стрелковому полку, как лучшему в нашем соединении.

П.И. Луковкин, политотдел дивизии, все наши командиры и политработники, а также партийные и комсомольские организации частей много и успешно поработали над воспитанием личного состава в духе славных традиций красноуфимцев. Помыслы и устремления каждого из нас были направлены на то, чтобы 132 я приумножила добрые дела героев великого сибирского похода и Чонгара

В мирных условиях нам это, безусловно, удавалось Не случайно в декабре 1940 года мне было предоставлено почетное право выступать в Москве на Всеармейском совещании высшего командного состава Красной Армии с коротким сообщением об опыте борьбы за [49] высокую боевую выучку личного состава. К тому времени 132 я стрелковая дивизия вышла на одно из первых мест в Харьковском военном округе

Об этом было приятно вспомнить Но вместе с тем каждый из ветеранов дивизии понимал, что не тогда, а только теперь - в жестокой схватке с врагом - решается вопрос являемся ли мы достойными наследниками боевой славы красноуфимцев. И именно поэтому, несмотря на сложность обстановки, на все усиливающийся натиск со стороны гитлеровцев, мы пошли на то, чтобы отметить день рождения своего соединения.

Отмечали скромно, по-фронтовому. Лишь немного обильнее оказался обед у бойцов, да к обычным «ста граммам» некоторые старшины сделали «добавку» из заветных запасов. Но зато сколько было по настоящему жарких, волнующих речей Как клятвенно звучали слова о том, что 132 я не посрамит себя на поле брани.

И в последующем я имел возможность убедиться, что эти клятвы давались обдуманно. Люди крепко держались их при самых тяжелых стечениях обстоятельств.

15 сентября под вечер противник прорвал оборону на левом фланге армии и вышел нам в тыл. Фашистские танки появились в районе расположения медсанбата. Там в это время находился новый наш начальник политотдела батальонный комиссар Беленький. Он взял на себя руководство обороной госпиталя и погиб в неравном бою.

По приказу командующего армией 132-й дивизии снова пришлось отходить.

Отходили узким коридором вдоль Десны. Только ночью оторвались от противника и без помех переправились через речку Свигу со всен артиллерией и транспортом. К рассвету, когда в небе опять появились эскадрильи фашистских пикирующих бомбардировщиков, мы уже успели закрепиться на новом рубеже и встретив наших преследователей дружным, организованным огнем. [50]

Речка Свига на некоторое время стала для немцев непреодолимой преградой. С этого рубежа дивизия успешно отражала все попытки противника продвинуться на север, к железной дороге Унеча - хутор Михайловский, опоясывавшей южную кромку Брянских лесов. Более того, мы то и дело контратаковали врага, выбивая его из деревень на противоположном берегу.

Однако, изматывая и обескровливая гитлеровцев, мы в то же время и сами несли значительные потери, а потому не могли долго сдерживать натиск врага, намного превосходившего нас, особенно в танках. 30 сентября началось новое большое наступление немецко-фашистских полчищ. Гудериан возобновил попытки прорваться к Москве. Охватив фланги Брянского фронта с запада и юго-востока, вражеские бронетанковые дивизии перерезали главные фронтовые коммуникации. В оперативном окружении оказалась значительная группировка наших войск. Но и после того бои продолжались с неослабевающей силой. В этом была немалая заслуга А. И. Еременко и его штаба. Несмотря на тяжелую и очень сложную обстановку, они весьма оперативно руководили боевыми действиями войск. Управление нарушилось только с 13 октября, когда Андрей Иванович получил тяжелое ранение и по распоряжению Ставки был эвакуирован в тыл, а штаб фронта сам подвергся нападению немцев и понес значительный урон.

В полосе 13-й армии главный удар противника пришелся на Суземку и Севск. Немцами была занята Середина Буда. Их танки устремились к Комаричам. В результате 13-я армия оказалась разрезанной на две части. Крупная танковая группировка врага, огибая с востока Брянские леса, где сосредоточились основные силы 13-й армии, двинулась на Карачев. Над нами нависла реальная угроза нового окружения. Замысел противника был яснее ясного: прижать наши дивизии к рекам Десна и Нерусса в районе Суземка - Трубчевск и здесь разгромить их.

Чтобы как-то восстановить положение, командующий 13-й армией генерал-майор Городнянский снял с фронта соседствовавшие с нами 6-ю и 143-ю стрелковые дивизии и перебросил их в район прорыва. Полоса обороны 132-й дивизии значительно расширилась. Наши [51] [Схема 2] [52] позиции вытянулись почти от самого Трубчевска до Зноби Новгородской.

А немцы между тем разгадали маневр, предпринятый командованием армии. От их воздушной разведки не ускользнул отход 143-й и 6-й дивизий. Вслед за отходящими частями устремилось до полка моторизованной пехоты, усиленной 30 - 35 танками и самоходными орудиями. Вскоре они достигли села Уралово и вышли, таким образом, во фланг нашей 132-й дивизии.

Положение у нас становилось очень трудным. Ослабленная в предыдущих ожесточенных боях, дивизия должна была, с одной стороны, прочно удерживать оборону по фронту, простиравшемуся на десятки километров, а с другой - выставить достаточно сильный заслон на пути подвижной группы немцев, стремившейся сорвать перегруппировку войск 13-й армии.

Усложнилась обстановка и на правом фланге, где под натиском противника, форсировавшего Десну, начала отход на восток соседняя 3-я армия. В образовавшуюся там значительную брешь тоже стали просачиваться крупные подвижные группы врага, которые могли отрезать дивизию от остальных сил 13-й армии.

В моем резерве оставался только один батальон, усиленный двумя счетверенными зенитно-пулеметными установками на автомашинах и двумя 45-мм противотанковыми пушками. Пришлось задействовать и это. Перед командиром батальона капитаном П. В. Илюховым я поставил задачу: во что бы то ни стало остановить противника на нашем левом фланге.

Для одного батальона при столь скудных средствах усиления такая задача казалась невыполнимой. Но меня не покидала уверенность в том, что капитан Илюхов справится с ней.

Петра Васильевича Илюхова я хорошо знал еще с довоенного времени. Мы с ним вместе учились в школе имени ВЦИК, (были, правда, в разных ротах, но в одном и том же батальоне). По окончании школы он несколько лет служил в войсках, зарекомендовал себя волевым и инициативным командиром, но незадолго до войны уволился в запас. В армию тов. Илюхов возвратился вновь в 1941 году, и судьба опять свела нас вместе. [53]

Помню, как спокойно выслушал меня Петр Васильевич, когда я ставил перед ним боевую задачу, и попросил только об одном: выделить для батальона несколько десятков бутылок с горючей жидкостью. У нас в запасе их было около сотни, и я тут же приказал начальнику химической службы передать все Илюхову. Комбат заметно повеселел.

- С таким запасом, товарищ генерал, мы целую танковую дивизию сможем задержать...

Я не скрывал от Илюхова, что посылаю его на очень рискованное дело, но не услышал в ответ ни дополнительных просьб, ни громких напыщенных фраз. Этот человек как-то очень тактично дал мне понять, что на него можно положиться: он либо погибнет с батальоном, либо остановит немцев.

Батальон Илюхова занял оборону у села Уралово, а я сам отправился на правый фланг дивизии, в 498-й стрелковый полк. Полковник Рухленко доложил мне обстановку. Она оказалась хуже, чем предполагал штаб дивизии. Во избежание охвата с фланга пришлось разрешить командиру полка несколько отвести свои подразделения. И хотя даже после этого маневра положение здесь оставалось весьма напряженным, сердце у меня болело за батальон Илюхова. Оттуда уже доносились резкие выстрелы танковых пушек, неумолчный треск автоматов, длинные очереди станковых пулеметов.

Я оставил 498-й полк и поспешил туда.

Противник намеревался во что бы то ни стало захватить Уралово. Из этого села открывался путь к переправам через реку Свига. Форсировать ее левее гитлеровцы не могли, так как там раскинулось болото, по справедливости названное Великим.

Бойцы Илюхова сражались самоотверженно. Каждый понимал, что, если их батальон дрогнет и отступит, вся дивизия будет окружена. Люди стояли насмерть. Наспех отрытые окопы заволокло плотное облако дыма и пыли от разрывов снарядов. В этом неестественном полумраке молниями сверкали выстрелы. Кое-где красноармейцы уже схватились врукопашную с гитлеровцами.

Капитана Илюхова я нашел не сразу Его НП располагался на небольшой высотке. Увидев меня, Петр Васильевич улыбнулся: [54]

- Ну, вот... Сам командир дивизии прибыл... Без вас мне здесь, признаться, уж страшновато стало... И, вновь став серьезным, доложил:

- Справа батальон атакуют до двухсот вражеских автоматчиков с пятью танками. Против них были брошены пулеметные установки на машинах. Прикрываясь лесом, зенитчики выдвинулись незаметно и внезапно открыли шквальный огонь. Это, кажется, помогло - гитлеровцы откатываются назад...

Позиции батальона располагались так, что, атакуя их с любого направления, противник неизменно попадал под огонь пулеметов и противотанковых пушек.

- Как там? - спросил я, кивнув в сторону небольшого ручья, за которым накапливались вражеские танки.

- Держим, - спокойно отозвался Илюхов. - Там у нас взвод связи, вооруженный бутылками каэс.

- А сюда к нам давайте счетверенные установки, - распорядился я - Здесь непременно пойдут автоматчики.

- Такая команда уже дана, товарищ генерал. Установки сейчас прибудут.

Машины с зенитными пулеметами действительно не заставили долго ждать себя. С правого фланга, где только что была отбита довольно энергичная атака противника, они моментально переместились к центру. И вовремя. Потерпев неудачу на фланге, противник пытался атаковать позиции батальона в лоб. К наблюдательному пункту Илюхова уже приближались густые цепи немецких автоматчиков.

Капитан Илюхов вскочил на одну из машин и сам повел зенитчиков на новую огневую позицию. Восемь скорострельных пулеметов открыли огонь непроницаемой плотности. Они выбрасывали почти четыре тысячи пуль в минуту, и атака гитлеровцев опять захлебнулась.

Заметив, что вражеские автоматчики пытаются залечь, я приказал командиру роты, занимавшей центральное положение, немедленно контратаковать их. Рота стремительно бросилась вперед и вернула противника на его исходные позиции. Но в это время мы услышали шум боя слева, где находились двенадцать отважных связистов с бутылками, наполненными горючей жидкостью. Из леса застучали две наши сорокапятимиллиметровые пушки. Над кустарником, через который [55] заходили в тыл батальону танки противника, поднялся густой черный дым. Как выяснилось позднее, герои-связисты сделали свое дело: они подожгли шесть вражеских машин. А тех, что уцелели, заставили повернуть вспять артиллеристы.

Вернувшийся на НП капитан Илюхов привел пленных. У большинства из них были знаки различия ефрейторов. Остальные оказались унтер-офицерами...

Батальон выполнил свою тяжелую задачу. И, наблюдая за его действиями, я лишний раз убедился, что, если командир сам проникнут активным стремлением к победе и умеет внушить решимость личному составу, можно смело рассчитывать на успех даже в том случае, когда противник обладает явным превосходством.

Я и теперь с благодарностью вспоминаю Петра Васильевича Илюхова, который, кстати сказать, так же мужественно действовал и в последующих боях. Под его командованием батальон одержал еще немало славных побед. И очень жаль, что Илюхову не довелось отпраздновать в кругу своих боевых друзей окончательную нашу победу над гитлеровскими захватчиками. В 1943 году) капитан был тяжело ранен и больше уже не вернулся) в строй...

6

3 октября нашими войсками был оставлен Орел, а спустя еще три дня - Карачев и Брянск.

Дивизии 13-й армии сосредоточились в лесах, окруженные превосходящими силами врага. Несколько суток мы вели тяжелые бои, стремясь пробиться на юго-восток, но враг цепко держался за дороги на Орел, питавшие теперь всю ударную группировку Гудериана. Наши попытки перерезать эти пути окончились неудачей. Отбив все атаки, гитлеровцы усилили нажим на нас.

Из штаба армии поступило распоряжение готовить прорыв в другом направлении - на Севск. Но противник и сюда успел подбросить вполне достаточные свежие силы. 13-я армия несла в этих боях большие потери, и с каждым днем надежда на успех прорыва уменьшалась.

Командарм генерал-майор Городнянский вынужден был опять произвести перегруппировку войск. Обессиленные [56] части были отведены, а на главном направлении предполагаемого прорыва стала сколачиваться новая ударная группа. В ее состав вошла и 132-я стрелковая дивизия.

В течение ночи на 9 октября нам предстояло выйти на юго-восточную опушку Брянских лесов и к рассвету занять исходные рубежи для решительного штурма села Негино. Но для этого необходимо было прежде всего незаметно оторваться от частей противника, которые находились перед дивизией.

Хорошо зная, что немцы нередко перехватывают наши радиопередачи и подключаются к линиям проводной связи, я в целях дезинформации отдал открытым текстом по радио, а затем продублировал и по телефону ложный приказ о наступлении дивизии в направлении Уралово - Хильчичи. В определенное этим приказом время - вечером 8 октября - был произведен короткий огневой налет из всех имевшихся у нас орудий по опорным пунктам противника. И тотчас же уже свернувшиеся стрелковые полки скрытно оставили свои позиции. Дивизия выступила на марш по глухим лесным дорогам в сторону Негино.

В этом селе фашисты укрепились прочно. Накануне здесь безуспешно пытались прорвать кольцо окружения две наши стрелковые дивизии - 6-я и 143-я. Отбив все их атаки, противник, по-видимому, успокоился.

Трудно было предположить, что советские войска смогут здесь в ближайшее время нанести еще один удар. А мы этим и воспользовались.

Спешно созданная небольшая ударная группировка приняла следующий боевой порядок: в центре, углом вперед, наступала 132-я стрелковая дивизия, как наиболее сохранившаяся; на флангах, несколько уступом назад - еще две дивизии. Артиллерия всех трех дивизий должна была сосредоточить свой огонь перед фронтом 132-й. Кроме того, мы были усилены пятью танками (два KB и три Т-34), а также получили в дополнение к имевшимся у нас еще 50 транспортных автомашин.

Исходное положение для атаки дивизии заняли в лесу. Но от опушки леса до переднего края обороны противника простирался совершенно открытый участок местности шириной 800 - 1000 метров. Его нужно было преодолеть в самом быстром темпе. [57]

Учитывая, что противник не ожидает нашей атаки, мы решили ошеломить его не только внезапностью, но и необычным использованием имевшихся у нас средств. В лесу на дороге, ведущей в Негино, построились в колонну по одному все приданные нам танки и транспортные машины. В кузовах автомашин разместились бойцы, вооруженные гранатами, автоматами и винтовками. С открытием огня нашей артиллерией эта колонна, развив еще в лесу предельную скорость, должна была проскочить открытую местность и ворваться в Негино. А уже за ней, вернее, на ее флангах, используя лес как прикрытие, ринутся вперед и стрелковые полки.

Такой подход к решению поставленной перед нами задачи оказался верным. Наши танки и автоколонна почти без потерь ворвались в Негино и создали там страшную панику. Противник почти без боя оставил этот хорошо укрепленный опорный пункт, теряя по пути пушки и бронетранспортеры, автомашины и мотоциклы.

На всем участке прорыва сразу обозначился несомненный успех. После падения Негино наши дивизии с боем овладели деревнями Шилинка, Алешковичи и двинулись дальше. Выход из непосредственного окружения был открыт.

В ворота, пробитые нами, сразу же хлынули другие части. В особенности торопились тылы, внося путаницу в наши боевые порядки.

Гитлеровское командование срочно стягивало к месту прорыва свежие силы. Вражеская авиация и артиллерия обрушили на освобожденные нами деревни и на дороги, заполненные войсками, тысячи бомб, снарядов, мин.

Я связался по радио с командующим армией и доложил ему обстановку. Генерал Городнянский поздравил меня с успехом и поставил дополнительную задачу: ускорить движение в сторону Хинельского лесокомбината (труба его маячила на горизонте) и надежно прикрывать справа движение главных сил 13-й армии.

Пока мы разговаривали, вокруг радиостанции разорвалось несколько снарядов, и осколки проносились так близко, что свист их был слышен мне через наушники. Но, к счастью, все обошлось благополучно. Даже рация не пострадала. [58]

Части 6-й и 143-й стрелковых дивизий прочно удерживали «коридор», проделанный в обороне противника. А наши полки, свернувшись в предбоевые порядки, двинулись по открытой местности на юг, стремясь поскорее достигнуть села Быки, за которым начинался лес, тянувшийся от самой Десны до Севска. Там же находился и Хинельский лесокомбинат, превращенный немцами в сильный опорный пункт.

Весь день над нами кружили немецкие самолеты, нещадно бомбя и обстреливая колонны. Было уничтожено много наших транспортных машин. Имелись потери и в людском составе. Но, несмотря ни на что, мы продолжали продвигаться в указанном командармом направлении.

По достижении лесного массива, где уже не страшна была фашистская авиация, я объявил привал и распорядился, чтобы бойцы подожгли копны сена, стоявшие на полях. В наступающей темноте это облегчало ориентировку красноармейцам и командирам, подходившим по разным дорогам к назначенному месту сбора. А кроме того, не имело смысла оставлять гитлеровцам такие запасы фуража.

С наступлением сумерек заметно похолодало. Ночью пошел мокрый снег. Бойцы грелись у костров. Проходя мимо одного из таких костров, я услышал дружный смех. Меня он не удивил. Горький опыт подсказывал, что люди стараются добрыми шутками отогнать мысли о том тяжелом положении, в котором мы находимся.

Этой же ночью удалось установить связь с местными партизанами. В штаб дивизии прибыли представители их отряда. Долго беседовал с ними, выясняя обстановку в полосе прорыва и по оси дальнейшего движения.

С рассветом полки опять построились в колонны и двинулись в путь. Первой опасной преградой на этом пути был Хинельский лесокомбинат. От партизан мы узнали, что там за надежными укреплениями располагается пехотный батальон противника. Ликвидацию этого вражеского опорного пункта я поручил полковнику Рухленко. Он прихватил с собой в качестве проводников нескольких партизан и успешно справился с поставленной задачей. Кратчайшая дорога в сторону фронта опять была свободна. [59]

Прошли Хвощевку. Утро выдалось погожее, на небе - ни облачка. От ярких и еще теплых солнечных лучей начал таять молодой снежок, покрывший нарядной белой скатертью окрестные села и холмы. По оврагам побежали ручейки, раскисли дороги. Движение наше затруднилось. Лошадь, на которой я ехал верхом, то и дело оступалась. Шагавшие рядом бойцы буквально вязли в глинистом месиве.

С нечеловеческими усилиями полки перевалили гряду высот. И как раз в это время разведчики снова обнаружили на нашем пути противника. Лежавшие перед нами на шоссе Глухов - Севск деревни Познятовка и Веселая Калина были, видимо, хорошо укреплены. Но у нас не было выбора. Следом за нами двигались главные силы 13-й армии. Хочешь не хочешь, надо было вступать в новый бой.

Нам посчастливилось захватить достаточно словоохотливого пленного. Он подтвердил наши предположения в отношении Познятовки и Веселой Калины. Кроме того, от пленного мы узнали, что в обеих этих деревнях расположились на отдых мехчасти, совершающие марш.

Нашего появления здесь противник, по-видимому, не ожидал, и я решил воспользоваться этим. Дал команду полкам: немедленно развернуться в боевой порядок.

Центром вражеского расположения была деревня Веселая Калина, вытянувшаяся по обе стороны шоссе Глухое - Севск. Именно там между домами просматривались танки и бронетранспортеры. Несколько северо-восточнее, в Познятовке, была только пехота.

Для главного удара я избрал направление Познятовка - Доброе Поле. Здесь должны были наступать 605-й и 712-й стрелковые полки (впереди 605-й и левее, уступом за ним, 712-й). Справа через лес, в обход Веселой Калины, шел в атаку 498-й стрелковый полк, усиленный отдельным разведывательным батальоном.

Фронтально, с целью отвлечения внимания противника, эту же деревню атаковали наши артиллеристы и саперы. С этим сводным отрядом находился я сам.

Первыми завязали бой 605-й и 712-й стрелковые полки. Он был скоротечным и очень результативным. Гарнизон, оборонявший Познятовку, удалось уничтожить почти полностью.

Жаркая схватка разгорелась и на правом фланге. [60]

Из леса за Веселой Калиной до нас доносились неумолчная трескотня автоматов и винтовочных выстрелов, грохот разрывающихся гранат, крики «ура».

В моем сводном отряде дела шли куда хуже. Атаковать деревню в лоб было почти невозможно. Немецкие пулеметы, располагавшиеся на чердаках крайних домов, простреливали все пространство перед Веселой Калиной. Под их губительным огнем артиллеристы и саперы залегли на заснеженном мокром поле. Время от времени над поредевшими боевыми порядками сводного отряда вздымались кверху темные султаны от разрывов вражеских снарядов.

Оценив обстановку, я распорядился перенести усилия отряда на левый фланг. Там фашисты держались менее устойчиво - в тыл им уже заходили подразделения 605-го стрелкового полка.

Поднял бойцов в атаку и помчался вперед вместе с ними. В руках у меня был автомат, в карманах - гранаты. Навстречу - целый рой пуль. Одна из них обожгла бок, но я не остановился, боль показалась тогда незначительной.

Все ближе и ближе вражеские траншеи. Гитлеровцы уже покинули их, но залегли под своими машинами, продолжая отстреливаться. Мы схватились за гранаты. Подожгли несколько бензоцистерн. Дым окутал деревню.

Автоматные очереди противника все злее полосуют воздух. А мой ППШ замолк - опустел магазин. Я вынул пистолет... Еще рывок - и мы в самой деревне. Гарнизон Веселой Калины взят в клещи с двух сторон, и судьба его теперь решена...

Вот и дом, откуда с таким упорством вел огонь вражеский пулемет. В проеме чердачного окна я увидел вражеских офицеров. Метнул туда гранату. Дымом и пылью окуталось все вокруг. Я на какое-то мгновение остановился, чтобы осмотреться. И тут из-за угла противоположной хаты выскочил гитлеровец. Он, наверное, давно приметил меня, так как я имел, пожалуй, самый высокий рост в цепи наступающих. Фашист вскинул свой автомат, дал очередь. Я упал как подкошенный, почувствовав удар страшной силы по обеим ногам...

Что было дальше, не помню. Когда пришел в себя, почувствовал, что меня куда-то волокут по сырой, холодной [61] земле. Но кто и куда? Может быть, немцы? Решил про себя: «Живой в плен не сдамся». Рука коснулась кобуры, и я весь похолодел: кобура была пуста.

К счастью, тут же услышал родную русскую речь - значит, тащат свои. Вспомнил, что, идя в атаку, пистолет держал в руке, и сообразил: видимо, он выпал у меня, когда я потерял сознание.

Через некоторое время медсестра перевязала раны. Ее заботы сосредоточились прежде всего на том, как остановить кровотечение. Крови я потерял много, но чувствовал себя еще довольно бодро.

Тем временем прибыла повозка, запряженная парой лошадей. Я потребовал, чтобы меня уложили в эту повозку так, чтобы можно было наблюдать за обстановкой и продолжать руководить боевыми действиями...

К вечеру мы окончательно выбили немцев из Веселой Калины. Жалкие остатки их гарнизона бежали в юго-западном направлении, оставив на месте боя несколько десятков транспортных машин, мотоциклов и большое количество оружия. Но и наши потери оказались значительными. Смертью храбрых пали в этом бою многие бойцы и офицеры.

Уничтожив еще одну преграду на своем пути, 132-я стрелковая дивизия снова двинулась на соединение с войсками фронта. Вокруг опять был лес, служивший нам хорошим укрытием от авиации врага. В деревнях колхозники снабжали бойцов хлебом и другими продуктами.

На нашем пути лежала и деревня - Малиновка, ныне известная всему миру как родина Никиты Сергеевича Хрущева. Но тогда никто из нас не знал об этом.

Жители этой скромной деревни помогали дивизии, чем могли. Они по-братски разделили с нами последние запасы продовольствия и сообщили очень ценные для нас сведения о передвижении немецких войск...

С каждым днем мне становилось все труднее командовать дивизией. Самочувствие ухудшалось: ведь я еще не получил настоящей медицинской помощи, и опытные люди резонно опасались, как бы у меня не началась гангрена.

Мы фактически уже вырвались из объятий врага. Наиболее «глазастые» из наших разведчиков ясно [62] видели впереди советские кавалерийские разъезды. Но я был вынужден приостановить движение. Позади нас оставались так называемые главные силы 13-й армии, а на флангах все еще «сидел» противник. Если дивизия уйдет вперед, враг снова замкнет кольцо окружения, и частям 13-й армии придется опять осуществлять прорыв.

Время тянулось ужасно медленно. Наши не подходили, а противник накапливал все больше сил у нас на флангах.

В небольшую лесную деревушку, где разместился штаб нашей дивизии, первым из управления армии прибыл начальник разведотдела. Он передал мне благодарность командарма за успешные боевые действия и категорическое приказание: прочно удерживать занятый рубеж.

Не успел я распрощаться с начальником армейской разведки, как в избу ко мне вошел член Военного совета 13-й армии бригадный комиссар М. А. Козлов. Он тоже начале благодарностей, а потом, присмотревшись ко мне повнимательнее, настойчиво порекомендовал передать командование дивизией начальнику штаба и немедленно направляться в армию. Марк Александрович уверял, что там мне будет удобнее, и чувствовалось, что он искренне желает сделать для меня как можно лучше.

Всесторонне оценив обстановку, а самое главное, осознав, что в моем состоянии нельзя по-настоящему руководить дивизией, я принял предложение тов. Козлова. Для сопровождения меня в штаб армии была выделена небольшая группа - человек восемь красноармейцев и во главе их - замечательный командир майор В.Г. Серяков.

Часам к 16 дня мы без каких бы то ни было приключений прибыли в указанный нам район. Штаб армии размещался рассредоточенно по отделам на довольно большой площади, включавшей несколько полян и рощиц. Здесь все было, как говорят, «на живую нитку» и напоминало даже не бивуак, а кратковременный привал.

Первым ко мне подошел генерал Городнянский. Тепло поздоровался и, выразил самое искреннее соболезнование по поводу моего тяжелого состояния. [63]

Затем стали появляться старые боевые друзья.

Я по-прежнему лежал в повозке. Повернуться мне было трудно. Страшно болели забинтованные ноги. На одну из них была наложена шина.

Навестил меня здесь и тов. Козлов. От него я узнал, что обстановка резко ухудшилась. Противник появился на флангах и перед фронтом армии, образуя опять кольцо окружения. Предстояли новые напряженные бои. Главная роль в них и на этот раз отводилась 132-й стрелковой дивизии.

Под конец нашей беседы член Военного совета сказал:

- Тащить вас с первым эшелоном управления считаем нецелесообразным. Там больше риска, а с таким ранением, как ваше, рисковать не следует. Оставайтесь на попечении у заместителя командующего по тылу генерала Халюзина. Он возглавляет наш второй эшелон, и ему в отношении вас уже даны указания...

Вот тут-то я и пожалел, что оставил родную дивизию. Все, что происходило в тот час вокруг меня, отнюдь не прибавляло бодрости. Люди суетились. Поспешно сливали из автомашин горючее, заправляли им те, что были нужнее, а остальные поджигали. Тут же жгли и бумаги, и какое-то имущество. Словом, было что-то близкое к панике.

Предчувствия меня не обманули. Я, в моем беспомощном состоянии, вскоре был предоставлен самому себе... Неприятно об этом сейчас вспоминать, но приходится; Среди чутких и заботливых начальников нашлись, к сожалению, и бездушные формалисты, для которых бумаги оказались дороже людей. К числу таких я должен отнести в первую очередь генерала Г. А. Халюзина.

Вечером он подошел к моей повозке и заговорил каким-то неприятным скрипучим голосом:

- Видите ли, товарищ Бирюзов, вы тяжело ранены, передвигаться можете только в повозке, а мы вынуждены следовать вне дорог и к пяти часам утра должны быть у места намеченного прорыва. Кроме того, со мной архивы, секретные документы армии. Мне поручено доставить их в целости и сохранности... В общем, сами понимаете, не могу я из-за вас рисковать всем остальным... [64]

Горькая обида закипела во мне. Скрипнув зубами, я прервал Халюзина:

- Уходите. Выполняйте свою задачу. Обойдусь и без вас.

Мне трудно было различить во тьме выражение его лица, но он, кажется, даже улыбнулся, обрадованный тем, что с его плеч свалилась такая обуза. Не сказав больше ни слова, не выразив даже притворного сожаления, Халюзин повернулся и быстро зашагал прочь.

Решение напрашивалось только одно: с помощью горстки боевых товарищей возвратиться к месту прорыва, осуществленного нашей дивизией, где, по-видимому, была еще возможность проскочить через жидкие заслоны врага.

По дорогам рядом с нами, сзади и впереди двигался нескончаемый людской поток. Тут были представители различных частей и тыловых учреждений. Ночь стояла темная, дождливая и холодная. Всюду - непролазная грязь. Пара лошадей с трудом тащила павозку, в которой я лежал.

К рассвету 18 октября мы достигли шоссе Рыльск - Дмитриев Льговский. Главные силы 13-й армии уже миновали его. Справа и слева слышались отзвуки далекого боя. Местность впереди была занята небольшими отрядами врага.

Кто-то из нашей группы предложил укрыться в лесу, переждать до следующей ночи. Я с этим согласиться не мог. Пока шел бой на широком фронте и гитлеровцы не успели еще плотно занять прорванный рубеж, нам легче было пробиться к своим, а ночью мы могли оказаться в одиночестве.

У обочины шоссе, в кустарниках, собралось немало бойцов, отставших от своих частей и стремившихся выйти из окружения. Вместе они представляли серьезную силу. Требовалось только организовать и возглавить их.

Приказал передать голосом вправо и влево: всем приготовиться к атаке. Используя кустарник как укрытие, бойцы поползли ближе к шоссе и по моей команде открыли огонь, закидали немцев гранатами. Лошади, на которых меня везли, подгоняемые лихими ездовыми, неслись галопом. Я еле удерживался за грядки повозки. Потревоженные раны нестерпимо болели. Но все эти [65] муки оказались ненапрасными. В какое-то мгновение мы очутились по другую сторону дороги. Сзади валялись трупы фашистов. В нашем же стихийно образовавшемся отряде потерь почти не было...

Ободренные успехом, мы достигли вскоре реки Свапа у села Нижне-Песочное. Там сосредоточились наши войска, переправлявшиеся на восточный берег. Артиллерия противника все время обстреливала переправу. У реки царила невообразимая сутолока. Но едва мы остановились, к моей повозке подошел незнакомый, по-кавалерийски щеголеватый командир:

- Послан к вам, товарищ генерал, полковником Кулиевым. Имею приказание переправить вас на другой берег. Лодка у меня наготове. Сейчас же переправимся и доставим вас в Льгов.

Я от души стал благодарить незнакомого кавалериста. Он только кивнул головой и немедленно приступил к делу. Меня бережно приподняли с повозки, положили на носилки и перенесли в лодку. На реке то там, то здесь поднимались всплески от разрывов мин и снарядов. Бойцы налегли на весла, и лодка быстро понеслась к заветному восточному берегу.

Итак, 18 октября мы переправились через Свапу и соединились с оборонявшимися на этом новом рубеже войсками Брянского фронта. Здесь была и 132-я стрелковая дивизия. Она в третий раз успешно вышла из вражеского окружения.

Вскоре меня посетил замечательный человек - генерал А. И. Ермаков. Его я хорошо знал по Харьковскому военному округу. Там он был до войны комиссаром штаба, а здесь возглавлял оперативную группу. Ермаков принял деятельное участие в моей судьбе. Мне была оказана более квалифицированная медицинская помощь. Потом меня поместили в дрезину и отправили в Воронеж - в тыловой госпиталь.

Перед отправкой я поинтересовался судьбой ездового и других бойцов, которые сослужили мне такую большую службу. Оказалось, что многие из них погибли: вражеский снаряд настиг их на мосту во время переправы. Я всегда храню и буду хранить благодарную память об этих простых советских людях, хорошо понимавших свой воинский долг и свято выполнявших законы войскового товарищества. [66]

На протяжении трех с лишним месяцев 132-й стрелковой дивизии пришлось вести ожесточенные бои с противником, пытавшимся окружить и уничтожить нас. За это время она прошла под огнем сотни километров непередаваемо тяжелого пути нашего отступления. Тысячи уничтоженных вражеских солдат и офицеров, множество подбитых танков, орудий, машин и другой техники - таков итог ее боевых дел с момента прибытия на фронт до переправы через реку Свапа.

Правда, и в самой дивизии потери были немалыми. Часть бойцов, отстав от своих подразделений, не смогла выйти из окружения и влилась потом в отряды брянских партизан. Некоторые из них оказались в знаменитом партизанском соединении дважды Героя Советского Союза Сидора Артемьевича Ковпака. В дружной семье ковпаковцев особенно пришлись ко двору бывшие мои сослуживцы А. Ф. Тютерев и один из лучших наших разведчиков И. И. Бережной. Первый стал в партизанском соединении командиром батальона, второй был начальником штаба полка.

Кое-кто попал, конечно, и в плен к гитлеровцам. В подавляющем большинстве это были тяжело раненные, и они изведали жуткую участь узников фашистских лагерей смерти.

Однако в основном все подразделения дивизии вырвались из трехкратно смыкавшегося вокруг них вражеского кольца. Ядро дивизии, ее костяк, сохранился.

Свою беспримерную стойкость, силу духа и несгибаемую волю к победе бойцы 132-й, как и все защитники Родины, черпали в неиссякаемом роднике великих идей ленинизма, в руководстве Коммунистической партии. Как бы тяжело ни было нам, мы не сомневались в нашей конечной победе, в неизбежном разгроме черных сил фашизма, в торжестве правого дела. И это было самым сильным нашим оружием, перед которым не могли устоять ни крупповская броня, ни спесь гитлеровских головорезов, привыкших к легким, победам на Западе.

Вспоминая сейчас то тяжелое время, я с глубоким удовлетворением отмечаю, что даже в самые критические моменты у нас на высоте была дисциплина. Bce приказы выполнялись четко и беспрекословно. Каждый [67] ревностно оберегал доброе имя своей дивизии, боевые традиции своей части.

Однажды при выходе из окружения был убит знаменщик 498-го стрелкового полка, несший прославленное знамя красноуфимцев. Эту боевую реликвию тотчас же принял в свои руки командир комендантского взвода. Ему тоже не посчастливилось в том тяжелом бою. Он получил смертельное ранение в грудь. Кровь героя обагрила алое полотнище. Но снова нашлись заботливые и мужественные солдатские руки, которые подхватили знамя, понесли его дальше вперед и с честью донесли до самой Эльбы.

В этом частном эпизоде нашли, мне кажется, концентрированное выражение высокие морально-боевые качества наших войск. Но я был бы не объективен и просто смешон, если б стал утверждать, что 132-я стрелковая дивизия являлась редким исключением из общего правила. Как раз наоборот! Она была одним из наиболее типичных соединений Красной Армии. То, что делали мы, делало большинство, и это по-своему засвидетельствовал даже Гейнц Гудериан, с которым нам довелось скрестить оружие в первые месяцы Великой Отечественной войны.

«...Русским генералам и солдатам свойственно послушание. Они не теряли присутствия духа даже в труднейшей обстановке 1941 года».

Так писал Гудериан спустя много лет в статье «Опыт войны с Россией». И это его вынужденное признание вполне соответствует действительности. [68]

Дальше