Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

К австрийской границе

Прорыв врага к Дунаю был локализован. Его третий за месяц контрудар, предпринятый с целью высвободить из окружения будапештскую группировку, не удался. Войска 3-го и 2-го Украинских фронтов создали предпосылки для ответного удара, который и был нанесен в период с 26 января по 6 февраля 1945 года. Гитлеровцы были отброшены от Дуная. Наш корпус значительно улучшил свои позиции, а сосед слева — 21-й корпус — вновь овладел пригородом Секешфехервара, то есть господствующими высотами, о которых я уже писал.

К 1 февраля, когда поступил приказ перейти к обороне, линия фронта корпуса проходила западнее Замоля. Затем ее продолжали боевые порядки других соединений 4-й гвардейской армии — через пригород Секешфехервара к озеру Веленце и дальше, к юго-восточному берегу Балатона.

С этого рубежа наши войска готовились перейти в общее наступление. В это время в районе Будапешта завершилась ликвидация окруженной вражеской группировки. 13 февраля столица Венгрии была полностью освобождена.

В конце февраля узнаем, что командующим 4-й гвардейской армией назначен генерал-лейтенант Н. Д. Захватаев, а генерала армии Г. Ф. Захарова отзывают в Москву. В связи с этим он устроил прощальный обед.

— Кажется, мы ни разу не поругались за эти полтора месяца битвы? — шутливо спросил он меня.

— Был случай, — говорю, — попал я под атаку командарма, однако отошел на заранее подготовленные позиции...

— А когда и где?

— Под Секешфехерваром. Нужно мне было по ходу дела переместиться в пригород, пошел туда без средств [232] связи, а вернулся уже вечером. Тогда-то и получил нагоняй.

— Но, говоришь, отбился?

— А как же! Говорю тогда вам: «Пригород-то мы взяли. Отсюда весь Секешфехервар, как на ладони. Завтра и его возьмем».

Георгий Федорович засмеялся:

— Вспомнил! Назавтра и верно — взяли город...

Не могу не отметить одной очень хорошей черты генерала Захарова: умения предвидеть. Бывало, докладываешь ему обстановку, а она — неясная, что-то назревает, а что именно, не разберешь. И никогда Георгий Федорович не осудит тебя второпях. Подробнейшим образом расспросит, скажет несколько слов, что-то предположит, что-то посоветует, смотришь — уже вырисовывается нечто нужное. Эта способность разглядеть в хаосе нагнетаемых событий главное и своевременно нацелить подчиненных помогла 4-й гвардейской армии отразить три танковых контрудара гитлеровцев под Будапештом.

Ни одному из генералов, командовавших 4-й гвардейской армией, не довелось водить ее в бой в столь трудных условиях, как Захарову. Войска под его командованием не пропустили врага к Будапешту. Силы гитлеровцев иссякли, наступательный порыв угас. На фронте установилось относительное затишье.

В это время мы познакомились с новым командующим армией. Генерал-лейтенант Захватаев приехал к нам, на командный пункт, выслушал краткие доклады, попросил подробнее рассказать о противнике.

Это сделал начальник разведотдела штаба корпуса полковник П. Г. Тутукин. Он обратил внимание командарма на характерную деталь: противник обычно держит танковые и моторизованные части в глубине обороны, а сейчас — на переднем крае. Например, мотополки дивизий «Мертвая голова» и «Великая Германия». Это свидетельствует о недоверии немцев к венграм, о нежелании венгерских солдат сражаться.

— К такому выводу пришли и армейские разведчики, — согласился генерал-лейтенант Захватаев. — Оборона противника неплохо подготовлена?

— Очень неплохо! В этих районах так много нарытых обеими сторонами траншей, что остается только разумно их приспособить и использовать. [233]

Кстати сказать, там и поныне сохранились старые профили траншей и окопов. Они отчетливо видны, когда проезжаешь по этим местам былых боев.

Никанор Дмитриевич Захватаев расспросил меня о командирах дивизий, о их заместителях и штабных работниках, после чего рассказал о предстоящем наступлении армии.

— Готовьте удар на Секешфехервар, — сказал он. — Взаимодействуя с частями 21-го гвардейского корпуса, перережете коммуникации противника и в первый день, еще до темноты, овладеете Секешфехерваром..

Я заметил, что Секешфехервар мы уже брали в декабре ударом с юга.

— Значит, места знакомые. Письменное распоряжение получите позже, — ответил новый командарм.

Накануне наступления Военный совет 3-го Украинского фронта обратился к красноармейцам, сержантам, офицерам и генералам 20-го гвардейского стрелкового корпуса с таким призывом:

«Дорогие товарищи, наши боевые друзья!

Многочисленные вражеские танковые и пехотные атаки разбились о несокрушимую стойкость бойцов нашего фронта и силу нашего могучего оружия.

Не помогли врагу лучшие его танковые дивизии, переброшенные из района Варшавы, с устрашающими и крикливыми названиями «Мертвая голова» и «Викинг».

Авантюрная затея прорваться к Будапешту позорно провалилась. Враг понес огромные, потери в живой силе и технике. Он измотан и обескровлен.

В этой беспримерной битве войска фронта, в том числе и вы, воины 20-го гвардейского стрелкового корпуса, показали образцы стойкости и храбрости и не допустили прорыва противника к Будапешту.

Дорогие товарищи!

Настал момент перейти в решительное наступление и уничтожить зарвавшегося врага... Военный Совет фронта уверен, что Вы с честью выполните поставленную задачу...»

Против наших дивизий первого эшелона — 5-й и 80-й — оборонялись моторизованные полки 3-й и 5-й эсэсовских танковых дивизий, то есть до трех тысяч пехоты с артиллерией и минометами. Танковые части врага располагались в резерве, близ Секешфехервара. [234]

Боевые порядки противника и наших войск разделяла балка. Она тянулась на юг, к Секешфехервару, и местами была до полутора километров шириной. Передний край фашистов проходил по высотам, вторая траншея — тоже, а дальше были шоссе и два канала. Местность очень подходящая для обороны.

Однако и в нашем расположении, в удалении 500–1000 метров от переднего края, были хорошие высоты. На них мы развернули сеть наблюдательных пунктов. Прибавьте сюда 600 стволов орудий и минометов, которые мы имели перед наступлением, и вы поймете, почему в грядущий день мы смотрели с оптимизмом.

Однако в день, когда началась новая операция, получившая наименование «Венской», погода выдалась неприятнейшая. С самого утра землю плотно окутал густой туман. Сверху, словно из гигантского распылителя, падала водяная изморось. Видимость была ограниченной, поэтому наступление отодвигалось к полудню. Все мы были раздосадованы. На наблюдательный пункт то и дело звонят: «Как погода?», «Не рассеялся ли туман?», «Как видимость?»

Отвечаю: «Плохая!», «Нет, не рассеялся!», «Никакой видимости!»

А тут еще неприятный случай испортил настроение. Когда мы утром подъезжали к наблюдательному пункту, водитель решил «притереть» машину прямо к ходу сообщения. Вдруг машина под нами вздрогнула, раздался оглушительный взрыв.

— Кажется, опять наехали на мину?

— Так точно, наехали, — отвечает мой водитель. — Мотор поврежден, переднее правое колесо оторвало.

— Третий раз...

— Третий. Везет...

В 13.00, как только видимость улучшилась, наступление началось. Шестьдесят минут воздух и земля содрогались от артподготовки. В заключение проревели «катюши», и гвардейцы ринулись вперед.

Быстро выбили врага из траншей и приблизились к Секешфехервару, захватив десять минометов, восемь пулеметов, два орудия, два бронетранспортера.

Наблюдательный пункт корпуса перенесли в один из захваченных окопчиков. Отсюда хорошо видны наши боевые порядки. [235]

- — Смотрите, на нас с тыла пикирует «мессер»! — воскликнул капитан Никитин.

— Не может быть! — сказал я, продолжая наблюдать за работой наших штурмовиков. — Как он мог нас заметить?

— Прямо пикирует, — повторил Никитин и потянул меня за руку на дно окопа.

Едва успели мы лечь на землю, как над нами со свистом пронесся истребитель и, ударившись о землю метрах в восьми от нас, зарылся в песчаный грунт. Видимо, летчик был убит в воздушном бою, «мессер» шел вниз уже неуправляемый.

На подступах к Секешфехервару шли тяжелые бои. Все наши атаки отбивались сильным огнем. Наверное, уже в пятый раз позвонил командующий армией:

— Вторые сутки пошли, а город все еще в руках врага. Когда же возьмем?

— Никанор Дмитриевич, возьмем город. Не силой, так терпением, — ответил я, хотя мне тоже было не до шуток.

— Мне за «терпение» уже попало. Москва запрашивает, почему Секешфехервар еще не взят.

Я ответил, что мы с командиром 7-й дивизии наметили один вариант, попытаемся осуществить его.

Звоню полковнику Дрычкину:

— Так как же, двинем полк Чухлина?

— Опасно. Вся долина, что подходит к Секешфехервару с запада, залита половодьем. Осталась одна сухая полоса — насыпь железнодорожной линии.

— Вот по ней и двинем полк Чухлина — между флангами 5-й и 80-й дивизий, в обход Секешфехервара.

— Можно, хотя и рискованно. Уж очень полоска узковата.

— Рискнем! Надо полагать, гитлеровцы нас отсюда не ждут. Обеспечь надежную связь с полком.

— Есть наступать 18-м гвардейским стрелковым полком по железнодорожному полотну в обход города, — повторил полковник Дрычкин...

Затея наша, конечно, была очень рискованной. Рота за ротой, батальон за батальоном войдут на сухую полоску и в случае опасности развернуться им будет негде. Однако Чухлин должен выполнить задачу. Это вполне сложившийся командир полка — степенный, рассудительный. [236] Никогда, даже в самых жестких временных рамках, не станет суетиться — важное качество для командира. Улыбался он редко. Густые короткие усы усиливали внешнюю его суровость. А так это душевный человек. Словом, Геннадий Петрович Чухлин был надежным командиром. Такие обычно не выказывают внешних признаков служебного рвения, но боевую задачу будут добросовестно выполнять независимо от того, трудна она или легка, контролирует кто-нибудь ее выполнение или нет. Такие и в тяжкий чае поражения и в преддверии победы доложат только то, что видят, а не то, что кажется. В случае нужды на полк, батальон или роту такого командира, образно  говоря, может опереться и дивизия, корпус. Затрещит, но выдержит — потому и слывет надежным.

Все мы с нетерпением ожидали результатов обходного движения 18-го полка. Поздно вечером поступили сообщения, что в городе отмечается усиленное движение гитлеровцев. Не распознали ли готовящегося обхода?

Утром командиры дивизий доложили:

Из 7-й:

— Продвигаемся медленно. Отчаянное сопротивление противника. За ночь отбили десять контратак. Все выгодные подступы к городу заминированы, здания и сооружения приспособлены к обороне. На улицах — баррикады.

Из 80-й:

— На отдельных направлениях подошли к окраинам. Очень сильное сопротивление.

Из 5-й:

— Медленно продвигаемся вдоль долины к Варпалоте.

Передовые артиллерийские наблюдатели сообщили о заметно усилившемся движении войск противника по дороге на Оши. Значит, полк Чухлина уже вышел туда и ведет бой.

Маневр этого полка приковал к себе внимание гитлеровцев и помог дивизиям нашего и 21-го корпуса ворваться в город. Начались затяжные уличные бои.

Только 22 марта я смог доложить командарму, что мы полностью овладели Секешфехерваром. За этот день мы взяли в плен 150 солдат и офицеров противника, 14 тан-, ков и самоходок, 15 бронетранспортеров, 30 орудий различных калибров и 81 автомашину. [237]

Первый весенний месяц подходил к концу. Дни стояли теплые. Боевое продвижение корпуса, развивавшееся до этого успешно, вдруг затормозилось перед рекой Раба. Как обычно в таких случаях, мы тотчас выехали на место.

— В чем причина задержки? — спрашиваю командира 217-го полка.

— Выдвигаем вперед крупнокалиберные зенитно-пулеметные установки. Они обеспечат нам форсирование реки Раба, — ответил подполковник А. М. Никулин — небольшого роста, плотный, спокойный человек.

— Авиация противника как будто не мешает...

— А мы не против авиации. Гитлеровцы засели на чердаках, на крышах и деревьях. Не дают работать на переправе. Однако зенитными пулеметами выкурим. Метод испытанный! — ответил, улыбаясь, Никулин.

И действительно, как только крупнокалиберные пулеметы «прочесали» чердаки и крыши, форсирование реки Раба пошло почти без затруднений.

В это же время 5-я и 7-я дивизии также успешно форсировали реку и двигались дальше. Впереди опять действовали подвижные отряды преследования, а главные силы корпуса наступали по дорогам колоннами.

Некоторое замедление темпов произошло лишь западнее Капувар, где встретились каналы с крутыми, облицованными камнем берегами. Мосты через них были взорваны. Однако и каналы преодолели.

Надломленный морально враг не мог удержаться даже на заранее подготовленных рубежах. Его попытки оказать сопротивление были безуспешны, и в последний день марта мы вышли на австро-венгерскую границу. Позади остались триста километров, пройденных с боями по венгерской земле.

Близ самой границы разведчики захватили бывшего премьер-министра правительства Хорти генерал-полковника Геза Лакатоша и государственного секретаря министерства земледелия Даниэля Мочари.

Геза Лакатош рассказал, что он был арестован немцами еще в октябре 1944 года и с тех пор находился не у дел — на свободе, но под надзором. В начале января 1945 года Салаши опять приказал арестовать его и около месяца держал в тюрьме. Но как только стало ясно, что гитлеровцы доживают в Венгрии последние часы, Геза [238] Лакатош был опять выпущен из тюрьмы. Мало того, ему предложили даже визу на въезд в Германию.

Надо полагать, Лакатошу надоело болтаться вместе с неверным хорти-салашистским политическим маятником. Едва его выпустили из тюрьмы, он бежал в монастырь и там дождался прихода Советской Армии. А дождавшись, первым делом заявил, что в политической жизни участвовать больше не желает.

О том, как хозяйничали в Венгрии гитлеровцы, говорят показания, которые дал салашистский сановник из министерства земледелия Даниэль Мочари. С октября 1944 года по апрель 1945 года фашисты вывезли в Германию 23 тысячи вагонов зерна, до 200 тысяч лошадей, около миллиона голов крупного и до 123 тысяч голов мелкого скота.

Наши дивизии вместе с танкистами генерала Ахманова завершали освобождение венгерской земли. Бои шли в приграничной полосе, близ города Шопрон, и ясно было, что вот-вот мы вступим на территорию Австрии.

Рано утром наша машина, промчавшись вдоль южного берега озера Нёйзидлер-Зее, въехала в венгерское село Фертеракош. Здесь нас уже ждали старшие офицеры штаба корпуса, на которых была возложена задача развернуть новый командный пункт. Начальник связи подполковник Гинзбург сказал, что командир 5-й дивизии настойчиво вызывал меня по радио.

Радист Пчелкин тотчас связался с генералом Афониным, и через несколько секунд мы приняли краткий и приятный доклад: «Выполнение задачи на этой (т. е. венгерской) земле завершено. Мои сыновья (полки) совместно с соседями овладели Шопроном (город он назвал по кодовой таблице) и перешагнули через большую линию... (т. е. через границу!)».

Скоро стали известны и подробности.

Дивизион самоходок майора Давыдова, поддержанный огнем автоматических зенитных пушек, преследовал отходящего к венгерско-австрийской границе противника. Вступив в лес, что восточнее Копаха, самоходки построились в боевой порядок «углом вперед», дерзко прорвали оборону гитлеровцев и атаковали Шопрон. Подоспевшие стрелковые полки охватили город с трех сторон и с ходу взяли его.

А самоходный дивизион в это время подходил уже к [239] селу Хикедтелеп. По пути к дивизиону присоединились два танка Т-34 и несколько мотоциклистов из 1-го механизированного корпуса.

Узнав, что село занято противником, майор Давыдов направил одну машину к юго-западной его окраине, на высоту. Отсюда самоходчики открыли огонь, чем привлекли к себе внимание гитлеровцев и вызвали их ответный огонь. Этим немедленно воспользовался Давыдов. Две его машины на высокой скорости ворвались в село с другого конца. Там, в центре, уже слышалась пулеметная стрельба. Наши мотоциклисты носились по улицам, сея панику в рядах неприятеля. Фашисты бежали к австрийской границе, даже не попытавшись организовать сопротивление.

Границу 5-я дивизия, а за ней и другие дивизии пересекли под грохот выстрелов, перекрытый звенящей медью духовых оркестров и мощным солдатским «ура».

Узнав об этом, мы с заместителем по политчасти полковником Чиковани быстро вскочили в вездеход и помчались к границе.

Дорога вывела нас к полосатому столбу. Плетнев притормозил.

— Граница! — сказал он. — Столбы, гербы и прочее... Мы вышли из машины и пересекли невидимую линию, разделявшую два государства. Осмотрелись. Впереди слышалась канонада. Наши войска наступали уже по австрийской земле. А позади, в весеннем мареве, виднелись прозрачные еще рощи и сады, белые домики венгерских хуторов. Там кое-где мелькали люди. Кто побойчей, выбирался уже из убежищ, шел работать в сады и на огороды.

Прямо отсюда, с пограничной линии, мы связались со штабом армии, доложили, что корпус уже в Австрии и продолжает наступать вместе с 23-м танковым корпусом на город Эйзенштадт.

Командующий армией поблагодарил гвардейцев от имени Военного совета, пожелал новых успехов.

— Постараемся, товарищ командующий. Вот полковник Чиковани подсказывает, что есть из-за чего потрудиться — впереди Вена!..

На следующий день был освобожден от врага первый австрийский город — Эйзенштадт.

К исходу следующего дня передовые подразделения 7-й дивизии — дивизион самоходных орудий и стрелковый [240] батальон — вышли к Штатцену. Местность перед городом открытая, противник успел устроить укрепления полевого типа — прорыл траншею полного профиля, перед ней — противотанковый ров, заполненный водой, и минные поля.

Командир самоходчиков капитан Васильев, проводя личную разведку, обнаружил в лесу просеку, что тянулась в обход этих укреплений. Он решил скрытно выдвинуть с ходу несколько своих машин и ударом с тыла содействовать наступлению стрелкового батальона.

И вот четыре машины — две самоходки, танк Т-34 и бронетранспортер — двинулись в лес. Прошли просекой до опушки, потом — вдоль высокого каменного забора.

Как только закончилась артиллерийская подготовка и началась атака батальона с фронта, этот отряд ударил по фашистам с тыла. «Тридцатьчетверка» через пролом в каменной стене вышла на позицию и открыла меткий огонь. Навстречу выползли два «тигра». Завязалась танковая дуэль. Тридцатьчетверка подожгла один «тигр», а другой поджег ее. Однако экипаж в составе лейтенанта Михаила Рафальского, старшины Полетаева, сержанта Крымского и рядового Донского не покинул машину. Борясь с пожаром, воины продолжали вести огонь и подбили еще два бронетранспортера.

Тем временем стрелковый батальон сломил сопротивление противника и ворвался в Шютцен. Так, дерзко, инициативно, с малыми потерями, действовали в эти дни наши передовые отряды.

Как только корпус пересек австро-венгерскую границу, перед ним встали новые задачи. И вновь, не зная устали, движимые решимостью окончательно добить фашизм, наши дивизии устремились в так называемые «Венские ворота» — узкую долину между горами и озером.

До Вены оставалось не более 70 километров, однако не приходилось сомневаться, что фашистское командование не позволит своим войскам «эластично» отступить за Вену. Наоборот, борьба за этот район будет жестокой. И не только потому, что Вена — столица Австрии, что дело касается престижа и прочих внематериальных категорий. Вена — также центр мощного военного арсенала, каким стала Австрия за годы нацистского господства. Ежемесячно с конвейеров австрийских заводов сходило 850 танков и бронемашин, 1000 артиллерийских орудий, [241] около 1,5 тысячи авиационных моторов и до 750 самолетов. Причем основные авиационные предприятия располагались в окрестностях Вены и близ австро-венгерской границы. Вот почему фашисты будут всеми силами защищать этот район. Их венская группировка насчитывает восемь танковых, одну пехотную дивизию и множество отдельных пехотных частей и подразделений.

Чиковани рассказал, что настроение в наших частях отличное, все рвутся в решительный бой. А в 80-й дивизии бойцы и командиры даже выражали ему свое неудовольствие задачей, которую должны выполнять.

— А что такое? — насторожился я.

— Беспокоятся, что дивизия так и останется на охране фланга, пока другие будут штурмовать Вену.

— Беспокойство законное. Дошли почти до Вены, а в решительный момент — поворот на север... Что ж, будем просить командование армии перенацелить 80-ю дивизию на Вену.

Собравшиеся на командном пункте офицеры попросили меня рассказать, действительно ли фашисты применяли на днях химические снаряды. Пришлось подтвердить, что факт такой был — несколько снарядов, выпущенных артиллерией противника с противоположного берега Дуная, при разрыве давали желто-зеленый дым. У находившихся поблизости наших бойцов отмечено раздражение слизистой оболочки глаз. Начальник химической службы корпуса подполковник С. Г. Гончаров должен все выяснить.

— Срочное распоряжение из штаба армии, — сообщил оперативный дежурный. — Наш корпус выводят во второй эшелон армии.

— Неплохо. Все же некоторая передышка. Как-никак с декабря в боях. 80-я дивизия тоже идет с нами?

— Нет. Остается на рубеже Дуная, на правом фланге армии и фронта.

Передышка, конечно, нужна, однако... Не знаю, как мои товарищи, но я подумал: «Как бы не прийти нам в Вену к шапочному разбору».

Но наше беспокойство оказалось напрасным — нас просто перевели на новое направление, чтобы помочь 31-му корпусу, который оказался в тяжелом положении. Оставив 80-ю дивизию на рубеже Дуная, остальными дивизиями корпус успешно выполнил эту задачу. [242]

В чудесный апрельский полдень, когда на небе не было ни облачка, когда желтое, жаркое солнце ласкало ожидавшую пахоты землю, мы ехали к высоте с отметкой 220. Она — последняя на нашем пути. За нею — равнина, на которой по возвышенностям раскинулся большой, красивый город Вена.

Только что из 5-й дивизии звонил генерал-майор Афонин. Он сообщил, что полк подполковника Ф. Н. Валиулина занял высоту. Потому-то и не заехали мы сейчас на командный пункт дивизии. Водитель смело, на большой скорости вел машину по целине, когда послышались предостерегающие крики: «Куда гонишь? К фрицу в гости?» В этот момент, видимо, и противник заметил машину. Он накрыл нас огнем зенитных пушек и крупнокалиберных пулеметов. Кругом рвались фугасные и зажигательные снаряды, потрескивая, горела сухая трава. Пыль смешалась с дымом.

Близ машины оказался неглубокий окопчик, где мы вчетвером — Чиковани, Плетнев, Никитин и я — кое-как укрылись.

— Откуда это он нас накрыл? — выглядывая из окопа, недоумевал капитан Никитин.

— Стихнет, узнаем. Похоже все-таки, что с высоты 220.

Когда огонь стих, мы выяснили, что находимся в боевых порядках полка Валиулина. Спросил я и про высоту.

— Она у противника, — ответил один из офицеров. — Видите бетонные сооружения? Там пункт противовоздушной обороны, прикрывающий Вену с юга. Десятка два зенитных орудий, счетверенные пулеметные установки.

К нашему окопчику подполз командир 16-го полка Валиулин. Спрашиваю у него:

— Высоту 220 брали?

— Нет. Недавно взяли ту, на которой сейчас лежим.

— На высоте 220 действительно пункт ПВО?

— Да. Наши разведчики подбирались близко. Хорошо укреплена — бетон, камень... Думаю, атаковать ночью. Наметил пути обхода с северной стороны.

— Это правильно. А генерал Афонин пришлет вам артиллеристов и инженеров...

Ночью полковник Валиулин сам повел два батальона в обход высоты, и она была взята. Вновь мы с Чиковани поехали туда знакомым уже маршрутом. Действительно, [243] здесь были довольно мощные укрепления — железобетонные казематы, блиндажи, склады, огневые позиции. Зенитных пушек мы насчитали более двух десятков, а крупнокалиберных счетверенных пулеметов — пятнадцать. Словом, оборудовано все капитально, с расчетом прикрыть подступы к Вене не только с воздуха, но и с земли.

— Полк выполнил задачу, овладел пунктом ПВО 24-й немецкой зенитной дивизии, — коротко доложил Валиулин.

Он и сейчас стоит передо мной как живой, этот маленького роста офицер в широких галифе, с добрым лицом и добрыми, по-детски ясными глазами.

Пожав его крепкую руку, я спросил, как ему удалось так легко, почти без потерь взять высоту.

— Паника! — ответил он. — Как только гитлеровцы почуяли, что мы у них в тылу, сразу же бежали, все побросав.

Вот как все просто. Другой бы на месте Валиулина хотя бы вкратце рассказал, как и почему удалось захватить богатые трофеи и сбить гитлеровцев с очень важной тактической позиции, но Фатых Нуриевич был образцом воинской скромности.

Командира дивизии генерала Афонина за непроверенный доклад о взятии высоты 220 сперва, под горячую руку, хотел наказать. Потом решил просто пристыдить. Позвал его с собой на высоты, попросил отметить на карте передний край 16-го полка на вчерашний день, а после этого показать на местности, как, в какой последовательности шел бой.

Возможно, все это выглядело слишком по-школярски, однако иногда и такой метод воспитания нужен. Особенно когда опытный военачальник проявляет небрежность, непростительную даже юному лейтенанту.

После захвата высоты 220 путь на Вену был открыт. Тянувшаяся к городу равнина — плоская, без естественных (до пригородных высот) рубежей — давала нам, наступающим, все преимущества.

Генерал Захватаев был доволен докладом. Пользуясь тем, что он в хорошем расположении духа, я повторил просьбу вернуть в корпус 80-ю дивизию. Она должна обязательно участвовать в боях за Вену. Ее ветераны до сих пор переживают «январский позор», когда фашистам удалось неожиданно напасть на дивизию у Агостиана и [244] нанести ей тяжелое поражение. Солдаты и командиры рвутся в бой, чтобы смыть это пятно.

— В самое ближайшее время, — ответил командующий армией, — она будет сменена и возвращена вам.

Мы распрощались, довольные друг другом. Однако ненадолго. 7-я дивизия прочно застряла близ одного населенного пункта, и командующий забеспокоился.

— Товарищ Бирюков, — сухо спрашивал он, — долго ли вы намерены топтаться на огородах?

— Огороды — на плане, товарищ генерал. А здесь, на местности, большие заводские территории. Многие объекты заранее приспособлены к обороне, их надо разрушать, а тяжелой артиллерии вы мне не даете...

— Подожди-ка минуту... Так вот, к тебе сейчас едет начальник политуправления фронта генерал Аношин.

— Вот и хорошо, — обрадовался я. — Посмотрит, кстати, эти самые «огороды»...

Пока мы с Чиковани ждали начальника политуправления на шоссе, возле условленного указателя километров, я рассказал ему об Иване Семеновиче Аношине. Он был секретарем обкома партии в Башкирии и здорово выручил нашу дивизию в июне 1941 года, незадолго до начала войны.

Дивизия стояла тогда в Башкирии. Когда пришел приказ грузиться в эшелоны (общее направление движения — на запад), у нас было всего тринадцать грузовых автомашин. Ясно, что этот транспорт не мог обеспечить погрузку сорока эшелонов в жесткие сроки. Вот тут-то и помогли нам партийные органы и совнарком Башкирии — выделили для нас девяносто автомашин. Дивизия отбыла вовремя.

Помню также, что Аношин интересовался состоянием моего здоровья, когда я лежал в уфимском госпитале осенью 1941 года.

— А как же он попал на наш фронт? — спросил Чиковани.

— Точно не знаю. Слышал от товарищей, что упросил Центральный Комитет партии направить в действующую армию.

В этот момент подъехала машина Аношина. Поздоровавшись с Иваном Семеновичем, мы направились к наблюдательному пункту командира 7-й дивизии.

Полковник Дрычкин встретил нас около издырявленного [245] снарядами дома, кратко доложил боевую обстановку и повел наверх, на свой наблюдательный пункт. По полуобрушенной лестнице мы поднялись на третий этаж. Через оконный проем открылся вид на огромную заводскую территорию с множеством каменных построек, толстых и высоких труб, линий узкоколейки. Все объекты были приспособлены к обороне, в кирпичных и каменных стенах прорезаны амбразуры.

— Вот так огородики — ничего не скажешь, — заметил Анилин. — Видимо, строительство уже военного времени. Поеду докладывать маршалу Толбухину, что тут без артиллерии крупного калибра не пробьешься...

Генерал Аношин вернулся в штаб фронта, и вскоре к нам начала прибывать тяжелая артиллерия. При ее помощи гвардейцы быстро овладели заводской территорией. Оказалось, что этот завод производил орудия тяжелых калибров.

Захват корпусом двух крупных опорных пунктов (высоты 220 и завода) сразу ослабил оборону противника. Темп нашего продвижения повысился. До Вены было, что называется, рукой подать. [246]

Дальше