Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

На «Большую землю»

Теперь, когда стало известно, что Западный фронт отказался от наступательной операции, наша борьба в тылу противника не могла принести большой пользы. Справиться в одиночку с крупными силами регулярных фашистских войск, имевших задачу уничтожить нас, мы не могли. Надо было искать выход из сложившейся обстановки.

Вечером 4 июня мы с комиссаром послали в штаб Западного фронта радиограмму:

«Настало время просить вашего совета. Оценка обстановки: три дивизии противника{18} с громадным превосходством танков и авиации успешно продвигаются, ломая героическое сопротивление войск группы, не считаясь со своими большими потерями, подводя резервы.

За 12 суток тяжелых боев противник овладел большей половиной ранее занимавшегося группой района. Еще сутки боя — и возможен прорыв противника в центр группы и разъединение наших сил. Дальнейший бой в окружении грозит уничтожением живой силы наших войск. В целях сохранения живой силы, качественно высокой боеспособности просим разрешения на выход из окружения при условии продолжения упорных оборонительных боев.

План: прорваться восточнее Ельни в район 5-го партизанского стрелкового полка. В дальнейшем прорываться в направлении на Киров для соединения с войсками фронта.

Просим срочных мер помощи и совета.

Белов. Щелаковский. Заикин». [302]

Ответ поступил на следующий день. Командование Западного фронта рекомендовало нам два варианта прорыва через линию фронта: на север, для соединения с главными силами Калининского фронта, и на восток, в направлении на Мосальск, навстречу наступающему противнику. Оба эти варианта имели существенные недостатки.

При прорыве на север нам пришлось бы форсировать Днепр, а переправочных средств мы не имели. Кроме того, нам нужно было бы пересечь железную дорогу и автостраду Минск — Вязьма, где немцы могли свободно маневрировать своими войсками и наносить нам значительные потери.

Прорыв на восток, к 50-й армии, исключался потому, что на этом направлении действовали главные силы противника. Если бы мы и смогли пробиться через плотные боевые порядки гитлеровцев, то жертвы с нашей стороны были бы слишком велики.

Чтобы обсудить варианты прорыва и выбрать наилучший, я собрал военный совет, на котором присутствовали бригадный комиссар Щелаковский, начальник штаба полковник Заикин, мой заместитель генерал Галанин, мой помощник генерал Калмыков (оба генерала прибыли к нам незадолго до наступления немцев), командир 215-й авиационной дивизии полковник Самохин, начальник оперативного отдела подполковник Вашурин, начальник разведки подполковник Кононенко, начальник политотдела батальонный комиссар Лобашевский, начальник Особого отдела подполковник Кобернюк и начальник тыла подполковник Грибов.

Высказывались, как принято в таких случаях, начиная с младших по званию. Подполковник Вашурин выдвинул еще один вариант: прорваться на запад, в Белоруссию, и перейти к партизанским действиям в глубоком тылу врага. Однако это предложение было отвергнуто. Конечно, прорваться на запад было сравнительно легко, в этом направлении противник не имел крупных сил. Но такой вариант превратил бы наши регулярные войска в партизанские части, а это я считал нецелесообразным. Кроме того, двигаясь на запад, мы удалялись от наших аэродромов и лишались поддержки своей авиации.

Выступая последним, я предложил идти на юго-запад, прорываясь близ Ельни. Противник здесь был сравнительно [303] слабый, а южнее Ельни значительный район контролировался 5-м партизанским полком имени Лазо, который был подчинен мне. Пройдя через этот район, мы могли пересечь Варшавское шоссе, прорвать линию фронта и соединиться с войсками 10-й армии, действовавшей близ Кирова. Такое решение давало возможность избежать боев с крупными силами гитлеровцев, выйти из вражеского тыла с честью и без больших потерь. Оно и получило общую поддержку.

На следующий день, 6 июня, мы собрали в небольшой деревушке юго-восточнее Дорогобужа всех командиров и комиссаров регулярных и партизанских дивизий, а также 4-го воздушнодесантного корпуса. Неподалеку, приближаясь, гремел бой. Мы вели разговор под аккомпанемент орудий и пулеметов.

Я поставил командирам войсковых соединений задачу: до 9 июня вести сдерживающие оборонительные бои на указанных им рубежах, потом сразу оторваться от противника и, сломив сопротивление блокирующих войск, пробиться близ Ельни на юг.

Директива штаба фронта запрещала нам брать с собой партизанские части. Партизаны должны были остаться в тылу врага и действовать небольшими отрядами от пятидесяти до четырехсот человек, нападая главным образом на коммуникации противника. Нам нелегко было расставаться с боевыми товарищами, бок о бок с которыми сражались несколько месяцев.

Переход к новым формам борьбы для многих партизанских частей, особенно для тех, в которых было много военнослужащих из числа окруженцев, представлял немалые трудности. Нужно было менять тактику, вырабатывать новые приемы. Многие бойцы и командиры стремились влиться в воинские части, где воевать им было привычно и где они могли принести больше пользы. Учитывая это, мы направили большую часть партизан на пополнение наших частей, имевших серьезные потери.

В тылу противника решено было оставить политрука Петрухина и некоторых других партизанских командиров. Им поручалось формировать отряды из бойцов и командиров, которые могут отстать от войск группы.

Встал трудный вопрос: как быть с ранеными. У нас их насчитывалось около двух тысяч. На совещании мы решили тех из них, которые не могли передвигаться, укрыть [304] в лесных госпиталях, передав на попечение партизан, а тех, кто мог двигаться, сосредоточить в своих дивизиях, сформировав из них в каждом соединении дивизион или батальон. Но почти никто из раненых не пожелал остаться в тылу противника. Медицинский персонал по своей инициативе доставал лошадей и повозки. Тяжелораненых бойцов везли на телегах. Многие раненые кавалеристы ехали верхом. Я видел гвардейцев, сидевших на неоседланных лошадях, свесив обе ноги на правую сторону. В левой руке — повод, а в правой — костыль. Дивизии взяли с собой всех раненых, которых можно было везти. Бойцы и командиры трогательно заботились о них, отдавали им свои продукты, лучших лошадей. Большое количество раненых обременило наши обозы, но я не препятствовал этому, понимая и уважая святое чувство воинской дружбы, двигавшее бойцами....

За время, пока шло совещание в штабе, немецкая пехота с танками почти вплотную приблизилась к деревне. Пора было закончить разговор и отпустить командиров соединений. Все вопросы были решены, но люди как-то не торопились разъезжаться. Они понимали, что впереди трудные испытания, и многие из тех, кто сейчас сидит за столом, могут никогда больше не увидеть друг друга.

Зная характер генерала Баранова, способного иногда на излишний риск, я предупредил его:

— Будьте осторожны, Виктор Кириллович, берегите себя. Плохо, если дивизия останется без головы. Поменьше на лошади, побольше пешком. Так надежней.

— Ничего, — ответил Баранов. — Я в тыл к немцам на коне въехал и из тыла тоже на коне выеду.

Наконец все командиры разъехались. В штабе остался лишь полковник Самохин. Ввиду того что в ближайшие дни штурмовики не могли оказать нам помощи из-за удаленности аэродрома, я разрешил Самохину вернуться в свою дивизию под Калугу и оттуда, когда появится возможность, руководить авиационной поддержкой нашей группы, связываясь с нами по радио. Познакомил его с примерным планом нашего движения и указал рубежи по дням.

— Ясно, товарищ генерал, — сказал Самохин. — Сделаю все, что смогу.

— Не задерживайтесь, немцы уже на окраине. Самолет У-2, на котором должен был лететь Самохин, [305] стоял за деревней, на небольшой поляне среди кустов. Полковнику нужно было спешить.

Простившись с ним, я сел на коня и во главе штаба рысью поехал по проселочной дороге мимо бывшего Дорогобужского военного лагеря. Стрельба.за спиной удалялась. Я не мог тогда и предположить, что Самохин окажется в весьма драматической обстановке.

До самолета полковник и сопровождавший его радист доехали верхом. Отпустив коновода с лошадьми, Самохин начал заводить мотор, но тот упрямился. Полковник безрезультатно провозился с ним минут десять. А со стороны деревни уже появились немцы и, заметив самолет, устремились к нему. Другой на месте Самохина бросил бы машину и ушел по кустам к парашютистам, которые вели бой неподалеку. Но полковник был смел и упрям. Он продолжал возиться с мотором.

Вокруг начали свистеть пули фашистских автоматчиков, когда мотор наконец завелся. По правилам нужно было прогреть его и только потом производить взлет. Но прогревать некогда: из деревни появился немецкий танк.

Самолет оторвался от земли, начал было набирать высоту над головами стреляющих немцев, и вдруг непрогретый мотор заглох. Самохин, не растерявшись, посадил машину в кусты, метрах в семистах от прежнего места. Бегло осмотрел У-2. В фюзеляже много пулевых пробоин, но серьезных повреждений нет. Винт не погнут.

Звуки боя послышались совсем рядом, хотя за кустами ничего не было видно. Самохин послал радиста осмотреть местность, а сам снова принялся заводить мотор. Он заработал на этот раз хорошо.

Радист нашел рядом поляну, вырезал ножом наиболее толстые ветки кустарника, преграждавшие путь. Рискуя сломать винт самолета, Самохин вырулил через мелкий кустарник на поляну и поднял машину в воздух. Ему удалось благополучно добраться до своего аэродрома близ Калуги. Оттуда он старался всячески помочь нам. А после рейда мы встретились с Самохиным, и тогда-то я услышал от него рассказ о том, что произошло на лесной поляне.

Через некоторое время после того как от нас улетел Самохин, мы отправили самолетом на «Большую землю» генералов Галанина, Калмыкова и полковника Заикина, [306] чтобы меньше было потерь в командном составе, в случае если группа окажется в безвыходном положении. Улетевшие товарищи должны были организовать взаимодействие наших частей с войсками 10-й армии при прорыве через линию фронта. Генерал Галанин доставил командующему Западным фронтом донесение, в котором я изложил план выхода из рейда и наших действий на ближайшие дни. Вместо полковника Заикина, пробывшего у нас всего месяц, обязанности начальника штаба группы снова принял на себя подполковник Вашурин.

Прорыв на юг назначен был в ночь на 9 июня в десяти километрах западнее Ельни между деревнями Быки и Титове. Туда скрытно начали подтягиваться наши войска. В первом эшелоне должны были наступать 4-й воздушнодесантный корпус, 1-я и 2-я гвардейские кавалерийские дивизии, во втором — 329-я стрелковая дивизия, прикрывающая с тыла обозы с ранеными.

Чтобы оторваться от гитлеровцев и направить их на ложный путь, мы пошли на хитрость. 1-я партизанская дивизия, прикрывавшая ночью перегруппировку наших главных сил к Ельне, должна была утром, когда противник начнет наступление, быстро отходить по направлению к Дорогобужу, увлекая за собой немцев. Партизаны получили приказ переправиться через Днепр и потом исчезнуть в лесах, разбившись на отряды по триста — четыреста человек.

Прорыв прошел удачно. В ночном бою наши войска сломили сопротивление частей 137-й и 221-й немецких дивизий. Гитлеровцы успели подбросить к месту боя два батальона мотопехоты с тридцатью танками, но и они не смогли сдержать наш натиск.

Управление корпуса — штаб, политотдел, дивизион связи, разведывательный дивизион и другие подразделения находились за центром прорывающейся группы. Мы с Щелаковским ехали верхом. Путь наш пролегал в двух километрах восточнее деревни Быки, откуда немцы до самого утра вели сильный минометный огонь. Около этой деревни располагались также позиции артиллерийского дивизиона противника, мешавшие продвижению наших [307] войск. Гвардейцы генерала Баранова в конном строю атаковали и уничтожили вражеский дивизион.

За ночь все войска группы прорвались через боевые порядки блокировавшего нас противника и достигли района действий 5-го партизанского полка имени Лазо. Партизаны встретили нас, провели через болота и минные поля в глубь своей территории.

Удар наш был неожиданным для противника. Главные силы группы прошли на юг между населенными пунктами, занятыми гитлеровцами. Фашисты не сумели сразу разобраться в обстановке, считали, что советские войска по-прежнему находятся в кольце. С утра они перешли в наступление на позиции 1-й партизанской дивизии и попались на приманку.

Партизаны начали быстро отходить на запад и северо-запад, увлекая за собой гитлеровцев. Лишь под Дорогобужей немцы, видимо поняли, что перед ними не регулярные части, а партизанские подразделения. Да и те вдруг будто растворились — рассредоточились и рассеялись по лесам, избегая боя.

Главные силы противника, увлекшиеся преследованием партизан, вынуждены были повернуть с северо-западного направления на южное. На перегруппировку им потребовалось немало времени. В общем, мы выиграли двое суток и оторвались от врага.

Фашисты, обозленные неудачей, прибегли к последнему имевшемуся у них средству, чтобы задержать наше продвижение. Они бросили против нас всю авиацию, которую могли собрать, даже юнкеров авиационного училища из Кенигсберга. Юнкера знали, что у нас нет зенитных средств, и надеялись получить легкую практику. Однако наши бойцы вели огонь по самолетам из всех видов оружия и удачным выстрелом из противотанкового ружья сбили один бомбардировщик.

Гитлеровские самолеты летали звеньями и эскадрильями. Одиночные самолеты бомбили и ночью, освещая предварительно местность ракетами на парашютах. Так продолжалось несколько суток, пока наша группа двигалась к Варшавскому шоссе, которое нам снова, как и в январе, предстояло пересечь, но теперь уже в обратном направлении и в другом месте.

Особенно трудным был последний перед шоссе переход. Впереди — огромный болотистый лес. Дороги в нужном [308] нам направлении на картах не значилось, но мы знали, что этот лесной массив пересекает временная дорога, так называемая «лежневка», построенная советскими саперами во время осенних боев 1941 года. На много километров по зыбким болотам тянулась гать из жердей и бревен. Дорога была разбита, настил местами утонул в трясине. Ноги лошадей проваливались между жердями.

Когда появлялись в небе вражеские самолеты, люди убегали с лежневки в лес. Кони с повозками свернуть с дороги не могли, болото затянуло бы их. Немецкие летчики безнаказанно бомбили наши обозы, обстреливали из пулеметов, проносясь над вершинами деревьев. Ночью, проезжая со штабом по лежневке, я видел длинные колонны разбитых и брошенных повозок. Тут же валялись убитые кони.

Немцы разбрасывали листовки, призывая прекратить сопротивление и предлагая «почетный» плен. На некоторых листовках был напечатан мой портрет. Тут же сообщалось, что генерал Белов сдался в плен и призывает подчиненных последовать его примеру. Фальшивка была слишком грубой.

Совершив тяжелый марш, главные силы группы 15–16 июня сосредоточились в лесу у Варшавского шоссе, западнее села Шуи. Здесь мы немного отдохнули от обстрелов и бомбардировок: летчики 215-й авиационной дивизии полковника Самохина очистили небо от самолетов противника.

Ведя непрерывное наблюдение за нами с воздуха, немцы имели полную возможность установить место, где мы собирались переходить шоссе. Понимая, что гитлеровское командование постарается перебросить сюда побольше своих войск, мы решили прорываться через шоссе не теряя времени, как только стемнеет. Надо было спешить: ведь ночи в июне короткие — вечерняя заря сходится с утренней.

И действительно, немцы засветло успели подтянуть войска, правда пока еще только около полка пехоты, усиленного ротой танков и артиллерией, но с часу на час можно было ожидать появления более крупных сил.

Вечером все наши части заняли на опушке леса исходное положение для наступления. На правом фланге — 4-й воздушнодесантный корпус, имевший три бригады в первом эшелоне и две, в том числе 8-ю воздушнодесантную [309] бригаду, во втором. За парашютистами стояла 329-я стрелковая дивизия.

На левом фланге, ближе к селу Шуи, заняла исходное положение 1-я гвардейская кавалерийская дивизия: в первом ее эшелоне — 1-й Саратовский и 3-й Белозерский гвардейские кавалерийские полки, во втором — 6-й Камышинский и 5-й Таманский. За 1-й гвардейской кавалерийской дивизией стояла 2-я, понесшая серьезные потери.

Наступление началось в темноте, без огневой подготовки. Гвардейские полки первого эшелона действовали в пешем строю, оставив лошадей с коноводами во втором эшелоне. Сразу же завязалась сильная перестрелка с пехотой противника, засевшей по другую сторону шоссе. Из села Шуи и из других мест открыли огонь вражеские минометы и артиллерийские орудия, в том числе зенитные пушки. Снаряды и мины рвались на краю леса, где сосредоточились наши войска.

Я находился на крайнем левом фланге группы, недалеко от Шуи. С командиром 2-й гвардейской кавалерийской дивизии полковником Зубовым мы лежали в болоте, среди кочек, метрах в двухстах от шоссе. Ночь не позволяла хорошо видеть, что происходит вокруг, но по звукам стрельбы, по шуму боя мы все-таки имели возможность следить за ходом прорыва.

Полки первого эшелона оттеснили пехоту противника и перешли через шоссе. Войска должны были сделать рывок через дорогу. Но немцы подтянули к нашему левому флангу танки и броневики, начали обстреливать дорогу из пушек и пулеметов. Темноту прорезали длинные нити трассирующих пуль, вспыхивали разрывы снарядов.

Коноводы полков первого эшелона и кавалеристы второго эшелона замешкались, не решаясь броситься под огонь. Гитлеровцы усилили нажим с фланга, стремясь отрезать части, прорвавшиеся через шоссе. А между тем уже близился рассвет. Наступили решающие минуты. И вдруг, перекрывая грохот разрывов и треск выстрелов, раздался хриплый могучий бас генерала Баранова:

— Гвардейцы, вперед! За мной, ребята! Ура!

Верхом, вместе со штабом он помчался к шоссе. Ближайшие эскадроны устремились за Барановым, увлекая [310] за собой соседние эскадроны и коноводов первого эшелона. Несмотря на кустарник и неровности почвы, кавалеристы двигались рысью, а некоторые даже галопом. Вместе с гвардейцами поднялись в атаку бойцы воздушнодесантного корпуса. Более трех тысяч конников и несколько тысяч парашютистов неудержимой лавиной катились через шоссе, сметая заслоны противника. От фланга к флангу перекатывалось могучее «ура!». Когда люди охвачены таким единодушным порывом, задержать их невозможно.

Во время атаки наши минометы и немногочисленные орудия вели стрельбу по огневым точкам противника и подавили некоторые из них. Но все же вражеский огонь оставался плотным-. На шоссе падали десятки бойцов. Фашистская пуля сразила командира 6-го гвардейского кавполка подполковника Князева. Товарищи вынесли его из боя, неподалеку от шоссе, у старой сосны, вырыли могилу. Старший лейтенант Валерий Стефанов снял с плеч бурку и бережно обернул ею тело командира. Ветераны корпуса, огрубевшие в сражениях и походах, узнав о гибели Князева, не скрывали своих слез.

Прорвавшиеся части уходили на юг. Следом за ними двинулись было и остальные войска, но на шоссе уже появились танки противника. Огонь гитлеровских орудий и минометов настолько усилился, что оставаться на опушке леса было невозможно. Множество малокалиберных зенитных снарядов с треском рвалось в кустах и ветвях деревьев. Свистели и жужжали осколки. Люди начали отходить в глубь болотистой чащи.

— Теперь не пробьемся, — сказал полковник Зубов. — Понесем потери, а толку не будет.

— Отводите свои части назад, в лес, — приказал я.

Через шоссе прорвалась почти вся дивизия генерала Баранова и примерно половина 4-го воздушнодесантного корпуса во главе с генералом Казанкиным. По эту сторону шоссе остались 2-я гвардейская кавалерийская дивизия, 8-я воздушнодесантная бригада, много парашютистов из других бригад, 329-я стрелковая дивизия и управление корпуса. Мелкие отряды бойцов, отдельные бойцы и командиры, отставшие от своих, еще продолжали пробираться через дорогу под огнем гитлеровцев. Я тоже имел еще возможность проскочить на ту сторону к прорвавшимся войскам. Но я верил, что Баранов и [311] Казанкин проведут своих людей через линию фронта. А тех, которые остались здесь, нужно было снова организовать, чтобы предпринять прорыв через шоссе в другом месте.

Мы начали медленно отходить на север. Днем штаб корпуса вместе со штабом 2-й гвардейской кавалерийской дивизии остановился на одной из редких в этих местах высот, поросшей небольшим лесом, удобным для обороны. Оставшуюся половину воздушнодесантного корпуса возглавляли теперь командир 8-й воздушнодесантной бригады полковник Ануфриев, смелый и энергичный командир, и комиссар корпуса В. М. Оленин. Я поставил им задачу привести в порядок подразделения и подтянуть их ближе к нашему штабу. Командир 329-й стрелковой дивизии полковник Солдатов сообщил, что потери в его дивизии невелики.

Удалось связаться по радио с генералами Барановым и Казанкиным. Они доложили, что двигаются к линии фронта на соединение с советскими войсками. Я приказал Казанкину подчинить себе все прорвавшиеся части и действовать по разработанному нами плану. Проводники из 3-й партизанской дивизии провели их к линии фронта и указали проходы в минных полях. Командование 10-й армии, оборонявшейся в районе города Кирова, было заранее поставлено в известность о возможном выходе на этом участке наших войск. Бойцам 10-й армии и нашим людям были сообщены пропуск и отзыв.

В армии позаботились о бойцах и командирах, вышедших из вражеского тыла. Людям была оказана медицинская помощь, их накормили. Личный состав получил возможность привести себя в порядок и отдохнуть.

Генералу Гальдеру, незадолго перед тем писавшему, что вверенная мне группа взята в кольцо и будет уничтожена, пришлось сделать в служебном дневнике совсем иные записи:

«11.06.42 г. Наступательные операции по очищению тыла 4-й армии проводятся успешно. К. сожалению, основные силы кавкорпуса Белова и 4-й авиадесантной бригады уходят на юг...»

«16.06.42 г. На участке группы армий «Центр» Белов вышел в направлении на Киров. Для нас это не является честью...» [312]

«17.06.42 г. Идут сильные дожди. Кавалерийский корпус Белова действует теперь западнее г. Кирова. Этот человек все же заставил нас ввести в действие в целом семь немецких дивизий...»

Если к семи соединениям, названным Гальдером, прибавить еще четыре соединения, которые действовали на сковывающих направлениях, то получается, что в майских и июньских боях с нашей группой принимали участие войска одиннадцати гитлеровских дивизий.

Итак, я остался в тылу врага вместе с большей половиной войск группы. К селу Шуи противник уже подтянул крупные силы, и бессмысленно было делать вторую попытку пробиться в этом районе. С оставшимися войсками я решил пересечь шоссе значительно западнее. Каждое соединение (парашютисты полковника Ануфриева, 329-я стрелковая и 2-я гвардейская кавалерийская дивизии) получило свою ось движения. Отдельно должно было двигаться и управление штаба корпуса. Преодолев на широком фронте Варшавское шоссе, все наши войска соединились бы в районе, занятом 3-й партизанской дивизией майора Галюги, чтобы в дальнейшем прорваться через линию фронта на участке 10-й армии. Рассредоточить на время силы пришлось для того, чтобы дезориентировать гитлеровцев и заставить их распылить свою пехоту и авиацию. А нашим полкам и батальонам по отдельности гораздо легче было маневрировать и ускользать от преследования, тем более что теперь надо было не ввязываться в серьезные бои с немцами, а заботиться о сохранении сил и выводе их из-под удара противника. Кроме того, мы теперь остались без продовольствия и вынуждены были кормиться за счет местных жителей. Это тоже проще сделать, если двигаться небольшими отрядами по разным дорогам.

Днем 17 июня, когда мы обдумывали это решение, гитлеровцы напали на наш штаб? Первыми приняли на себя удар парашютисты полковника Ануфриева. Они остановили немцев, но одно вражеское подразделение все же сумело подойти близко к штабу. Все находившиеся в штабе тоже взяли оружие. Мы повели наступление, обходя гитлеровцев лесом с двух сторон и двигаясь на [313] северо-запад от Шуи. Понеся потери и опасаясь полного окружения, они поспешно отступили.

Теперь задача состояла в том, чтобы обмануть гитлеровцев еще раз, отвлечь их главные силы от действительных маршрутов нашего движения. Я дал командирам соединений приказание прорываться через шоссе западнее Шуи, чтобы потом сосредоточиться между населенными пунктами Снопоть и Киров. Одновременно мы подготовили ложный приказ, в котором перечислялись все наши соединения (номера их противник знал), в том числе партизаны и те силы, которые уже пробились через шоссе. Каждое из соединений получило свою «задачу». Указана была и ось предстоящего движения, проходившая якобы по лесам около Рославля, то есть значительно западнее истинной. Тем самым мы хотели внушить противнику, будто наша группа в полном составе уходит в район Рославля и южнее, в Брянские леса, где действовало много партизанских отрядов. Тогда гитлеровцы бросили бы туда свои войска, а это облегчило бы прорыв наших частей через Варшавское шоссе.

Приказ был составлен по всей форме. Я, А. В. Щелаковский и начальник штаба Вашурин скрепили его своими подписями. «Доставку» его противнику мы поручили подполковнику Кононенко.

На опушке леса окопалось наше прикрытие — кавалерийский полк 2-й гвардейской дивизии, насчитывавший около двухсот человек. Расстояние между позициями фашистов и нашего полка было в среднем около пятисот метров. По «ничьей» земле тянулась проселочная дорога, на ней Кононенко и разыграл инсценировку.

Из леса выскочили два всадника, «не знавшие», что находятся на «ничьей» земле. Наше прикрытие сразу открыло сильный огонь по немцам. Гитлеровцы ответили тем же. Головной всадник пришпорил коня, галопом помчался к лесу и скрылся среди деревьев. Второй кавалерист бросился за ним, но лошадь его, убитая пулей нашего снайпера, рухнула на землю. Кавалерист притворился тяжелораненым. К нему подбежали красноармейцы и под огнем врага «спасли» своего товарища — утащили в укрытие.

На лошади, убитой на «ничьей» земле, было хорошее седло, а в переметной сумке лежал планшет с ложным приказом. Несколько раз красноармейцы нашего прикрытия [314] делали вид, что пытаются добраться до валявшейся на дороге лошади, но отползали назад, как только немцы усиливали огонь.

Вечером гитлеровцы пошли в наступление. Наш кавалерийский полк отступил в глубь леса. Замаскировавшиеся на опушке наблюдатели рассказывали, как немцы сгрудились возле лошади, сняли седло и утащили в укрытие. Впоследствии по ряду признаков я понял, что немцы воспользовались приказом. Нам удалось обмануть неприятеля.

Управление корпуса с дивизионами связи и разведывательным выступило в путь еще засветло. Двигались в общем направлении на запад по азимуту. Ночью попали в мелкий, заболоченный лес. Сотни людей растянулись цепочкой один за другим. Вода доходила иногда до колен. Особенно трудно было коноводам, которые вели лошадей в хвосте колонны. Лишь утром выбрались мы на сухое место. Измученные, мокрые люди валились на землю, чтобы хоть немного поспать. Но отдохнуть нам не удалось. Вскоре послышалась стрельба, появились пехота и танки противника. Двинулись дальше, теперь уже по сухому и редкому лесу. Можно было ехать верхом, и поэтому мы быстро оторвались от гитлеровцев.

18 июня мы приблизились к Десне. Форсировать реку удалось без особых затруднений: Десна тут неширока, а крупных сил противника поблизости не оказалось. Только коноводы с лошадьми застряли в болоте, а когда подошли к реке, их нагнал противник. Коноводы не решились переправляться с лошадьми из-за слишком быстрого течения. А немцы нажимали. Коноводы оставили лошадей в лесу, а сами, перейдя реку по бревнам, пешком догнали наш отряд.

Я узнал об этом, когда мы отошли от Десны километров на десять. Возвращаться уже не имело смысла. Хотел строго наказать виновных, и только убедительные доводы А. В. Щелаковского удержали меня от этого.

Оставшись без лошадей, мы двигались вдвое медленней, чем я намечал, и оторваться от преследовавшей нас гитлеровской пехоты было теперь гораздо труднее.

В пути к нам присоединялись бойцы, отставшие от [315] своих частей. Наш штабной отряд насчитывал около 550 человек. Такой большой группе трудно было незаметно проходить мимо гарнизонов противника, ускользать от преследовавших нас вражеских войск. Поэтому за Десной я разделил отряд и создал из него два эскадрона. В первый вошли командиры штаба, работники политотдела, бойцы комендантского эскадрона, разведывательного дивизиона и радисты с двумя радиостанциями. Всего более 200 человек. Командование эскадроном я взял на себя, а военкомом стал бригадный комиссар Щелаковский. Во второй эскадрон влились остальные бойцы и командиры.

За Десной мы повернули на юг, к Варшавскому шоссе. Днем 19 июня мой эскадрон остановился на отдых в кустарнике, километрах в 15–20 от большого села Екимовичи. Было пасмурно и холодно. Люди спали, прижавшись друг к другу. Я обдумывал дальнейший маршрут. Потом послал разведку осмотреть место, где предстояло пересечь Варшавское шоссе. До него было километров десять, и я рассчитывал, что разведчики успеют вернуться до наступления темноты. Разведка ушла, но не возвратилась. Опасаясь, что она наскочила на засаду, я принял решение пересечь шоссе в другом месте, ближе к нашему биваку. Правда, по ту сторону шоссе новый маршрут совпал бы с тем, который был указан в ложном приказе, оказавшемся в руках немцев. Но другого выхода у нас не было, пришлось идти на риск.

Перед выступлением с бивака я предупредил всех, что засады противника, выставленные вдоль шоссе, могут обнаружить нас с помощью осветительных ракет, и приказал при появлении ракет ложиться на землю и ждать команды. Действительно, вдали, в трех — четырех километрах от нас, взлетали порой ракеты, и каждый раз все бойцы и командиры мгновенно скрывались в траве. Это замедляло движение, и я потребовал, чтобы ложились только тогда, когда ракеты вспыхнут не далее полукилометра.

Двигаясь точно по азимуту, мы подошли к шоссе как раз там, где было намечено. Посланные вперед командиры обследовали шоссе и прилегающую местность. Немцев не оказалось, только на мосту маячили часовой с подчаском. Некоторые предлагали захватить часовых и [316] вырезать полевой кабель на шестах, тянувшийся параллельно шоссе. Я не разрешил. Это ничего нам не дало бы и могло навести противника на наш след.

Соблюдая тишину, бойцы и командиры повзводно перебегали через шоссе. Все обошлось благополучно. Не раздалось ни единого выстрела.

Варшавское шоссе, так памятное нам по многим боям, осталось позади.

Эскадрон форсированным маршем двинулся на юг. Надо было затемно добраться до леса, обозначенного на картах, и укрыться в нем. Когда стало светать, разведчики обнаружили на росистой траве свежие следы крупного отряда: гитлеровцы прошли как раз по тому маршруту, который был указан в нашем ложном приказе.

Утро 20 июня застало нас в 15 километрах от шоссе, там, где должен быть лес. Но леса не оказалось: он весь был вырублен, остались только пни да редкие кустики, которые не могли укрыть нас от вражеской авиации. К счастью, небо было затянуто плотной пеленой низких облаков, и гитлеровские самолеты пока не появлялись.

После тридцатикилометрового перехода люди нуждались в отдыхе. Я разрешил остановиться и замаскироваться среди кустарника и в траве. Но через несколько минут разведчики сообщили мне, что в деревушке, в полукилометре от нас, разместилась прибывшая немецкая часть. Вероятно, она была из тех войск, которые гитлеровское командование бросило по маршруту, указанному в ложном приказе, чтобы «отрезать» нашу группу от лесов близ Рославля. Для главных сил нашей группы это выгодно, но штабной эскадрон оказался в незавидном положении. Мы попали в места, густо насыщенные войсками противника. Вместо отдыха двинулись дальше на юг, выслав усиленные дозоры. Пройдя еще километров пятнадцать, добрались наконец до большого леса, стоявшего на болоте.

Люди были совершенно измучены: уже две недели шли, отдыхая только урывками, одежда несколько суток не просыхала от дождей и росы. Обувь у некоторых бойцов развалилась, почти все натерли ноги, набили мозоли. А тут еще голод: продукты кончились, а достать их негде — деревни вокруг заняты противником. [317]

Я разрешил бойцам развести костры, но только из сухих веток, чтобы дым не привлек внимание немецкой авиации. Люди обогрелись у огня, просушили одежду и крепко заснули на кочках.

Отдохнув несколько часов, эскадрон снова выступил в путь, торопясь в район действий 3-й партизанской дивизии, где было назначено место сбора всех частей группы.

Впереди двигались разведчики во главе с подполковником Кононенко. И вот на узкой лесной дороге они увидели людей в немецкой форме. Было их человек тридцать. Кононенко сразу определил, что это не немцы. Форма на них сидела кое-как, оружие разнообразное. Увидев наших, люди не схватились за винтовки. Улыбаясь и размахивая руками, они бросились к нашим разведчикам.

Оказалось, что это отряд «заготовителей» из 3-й партизанской дивизии, посланный в деревню, где выпекали хлеб для партизан. Командир отряда доложил мне, что здесь прошли войска генералов Казанкина и Баранова, партизаны предупреждены, что будут идти и другие части, и теперь ждут нас.

До района, занятого партизанской дивизией, оставалось еще километров двадцать. Надо было пересечь железную дорогу и переправиться на восточный берег Десны. По словам командира отряда, почти все населенные пункты вокруг в последние дни заняли немцы. Сюда стянуты их крупные силы. Пройти между деревнями можно только по лесным дорогам и тропам.

Партизаны дали нам проводника-комсомольца. Темной ночью он вел нас без дороги, хорошо ориентируясь на местности. Без единого выстрела прошли мы мимо засад и охранения противника.

Двигались на восток, приближаясь к селу Снопоть. На рассвете 22 июня между редкими деревьями впереди блеснула Десна. От реки тянуло холодом. Клубился легкий туман. За рекой начиналась партизанская территория, а справа, слева и сзади — сильные вражеские гарнизоны.

С восточного берега партизаны переправили нам несколько лодок. Под прикрытием смешанной группы, состоявшей из партизан и наших бойцов, эскадрон благополучно переправился. Только в конце переправы к Десне подошло какое-то вражеское подразделение и завязало [318] перестрелку с нашим прикрытием у Снопоти. Немцы, видимо, не предполагали, что здесь прорывается штаб гвардейского корпуса, и особой активности не проявили.

Наконец мы оказались в сравнительно безопасном месте. Собрав последние силы, добрались до деревни Марьинка. Лишь немногие зашли в дома или в сараи. Большинство заснуло прямо под открытым небом. На ногах остались только некоторые командиры и бойцы вместе с неутомимым Кононенко. Они занялись приготовлением пищи. Партизаны и местные колхозники, гостеприимно встретившие нас, привезли мяса и других продуктов. Пока люди спали, в большом котле посреди деревни варился обед.

Мы со Щелаковским тоже получили наконец возможность отдохнуть. Я лег на широкую лавку, накрылся буркой и с наслаждением вытянул натруженные долгой ходьбой ноги.

Командир 3-й партизанской дивизии майор Галюга приехал ко мне через несколько часов после того, как наш эскадрон остановился в Марьинке. Галюга был подтянут, аккуратен, говорил спокойно и неторопливо. Он доложил, что партизаны прочно удерживают восточный берег Десны, занимают доты и дзоты, сохранившиеся с осени 1941 года, на других участках проводят частные операции. Но в последние дни положение дивизии осложнилось: к району ее действий вышли крупные силы гитлеровских войск, преследующие мою группу.

Партизаны имели надежную радиосвязь с командованием 10-й армии. Радиограммой я сообщил в штаб Западного фронта, где нахожусь и что намерен делать в ближайшее время.

Во второй половине дня мы с Галюгой приехали верхом в его штаб. Тут ожидали меня полковник Ануфриев и комиссар Оленин. Они присоединили к себе всех бойцов 4-го воздушнодесантного корпуса, которые не успели прорваться с генералом Казанкиным. Здесь же находился и подполковник Билых, которому я несколько дней назад поручил командовать вторым эскадроном, созданным из бойцов и командиров управления корпуса. Таким образом, большая часть наших сил снова соединилась. [319]

Не пришли пока только 2-я гвардейская кавалерийская дивизия полковника Зубова и 329-я стрелковая дивизия полковника Н. Л. Солдатова.

До линии фронта оставалось всего около 40 километров. Было решено дать нашим бойцам хороший отдых, а на следующий день двигаться дальше. Партизаны выделили нам надежных проводников.

Неподалеку от штаба Галюги находился партизанский госпиталь. В нем лечилось много раненых из частей 4-го воздушнодесантного корпуса и 1-й гвардейской кавалерийской дивизии, которые прошли через партизанский район раньше нас. Я понимал, что раненые испытывают острое беспокойство за свою судьбу. Ведь следом за нами двигаются крупные силы гитлеровцев, которые вот-вот обрушатся на партизанскую дивизию. Времени у нас было в обрез, но мы с Алексеем Варфоломеевичем решили съездить в госпиталь и повидать гвардейцев. Трудно передать их радость. Каждый старался узнать, где находится его полк, что стало с эскадроном. Мы порадовали бойцов известием о том, что генералы Казанкин и Баранов с малыми потерями прорвали линию фронта и вышли на «Большую землю». Больше двух часов провели мы в госпитале и уехали оттуда. восхищенные мужеством и твердостью духа наших людей.

Нескольких человек, имевших особо тяжелые ранения, мы увезли из госпиталя и отправили самолетом через линию фронта. Впоследствии часть раненых присоединилась к войскам 2-й гвардейской кавалерийской дивизии и к парашютистам полковника Ануфриева, вместе с которыми двигались их медико-санитарные подразделения. Подавляющее большинство раненых осталось в тылу врага. Когда немцы начали наступление на дивизию Галюги, партизаны укрыли раненых в глухих лесах. После лечения они влились в отряды, действовавшие на Брянщине.

Едва мы возвратились из госпиталя, как Галюга принес радиограмму из штаба Западного фронта. В ней сообщалось, что ночью на партизанский аэродром прибудут 15 самолетов У-2. Каждый из них сделает по два рейса. Командующий фронтом приказал вылететь на «Большую землю» мне, Щелаковскому, а также вывезти старших командиров по нашему усмотрению. [320]

Я включил в список комиссара 4-го воздушнодесантного корпуса Оленина, командира .8-й воздушнодесантной бригады Ануфриева, начальника Особого отдела Кобернюка, председателя военного трибунала Мельниченко, прокурора Радкевича, начальника тыла Грибова и других командиров, имевших ранения. Вместо эвакуируемых были оставлены их заместители. Старшим начальником в штабе корпуса я без колебаний назначил подполковника А. К. Кононенко, а комиссаром — батальонного комиссара В. Т. Лобашевского. Оставшиеся командиры получили указание, где и когда лучше переходить линию фронта.

Вечером 24 июня все назначенные к отправке собрались на партизанском аэродроме. Медленно наступали поздние летние сумерки. В лесу на разные голоса распевали птицы. А где-то неподалеку шел бой. До слуха доносились приглушенные расстоянием пулеметные очереди, разрывы мин и снарядов.

В воздухе загудели наши У-2. Машины одна за другой приземлились на посадочной площадке. Началась погрузка.

Мне хорошо запомнилось, как мы перелетали через линию фронта. Внизу мелькали огоньки выстрелов, тянулись цветные нити трассирующих пуль, ярко вспыхивали разрывы. То там, то тут загорались ракеты.

Приземлились мы на одном из аэродромов 10-й армии. Командир и комиссар авиационного полка встретили нас у самолета и повели в деревню, где была приготовлена квартира.

Сколько раз во время выхода из рейда мечтал я о том, как отосплюсь на «Большой земле», в спокойной обстановке! Но в эту первую ночь я так и не смог заснуть. Не спал и Щелаковский. Месяцы, проведенные в тылу врага, приучили нас быть всегда настороженными, обострили восприимчивость нервной системы. Слух привык к выстрелам, взрывам, к гулу вражеских самолетов. А тут царила тишина. Лишь изредка раздавался знакомый рокот мотора У-2, не вызывающий беспокойства.

Мы со Щелаковским ворочались с боку на бок, разговаривали, курили. Наконец, поняв, что уснуть не сможем, встали и отдернули занавески окон. На улице было [321] уже совсем светло. Пока мы брились и умывались холодной колодезной водой, гостеприимные хозяева приготовили завтрак.

Командир авиационного полка доложил мне, что посадочная площадка была занята гитлеровцами сразу после того, как улетели мы со Щелаковским, и совершить второй рейс в тыл врага самолеты не смогли. Поэтому часть командиров, назначенных к эвакуации, осталась у партизан. Эта новость огорчила нас. Мы ясно представили себе, что происходит сейчас в дивизии Галюги. Немцы, обозленные тем, что гвардейцам и парашютистам удалось уйти из вражеского кольца, теперь всеми силами обрушатся на партизан. И те вряд ли смогут устоять под натиском регулярных фашистских войск.

Впоследствии я узнал, что партизаны несколько дней вели очень тяжелые бои с немцами. Дивизия Галюги ушла в другой район и продолжала действовать в их тылу. А о самом Галюге длительное время ничего не было известно. Лишь после окончания войны мы встретились с ним в Ростове-на-Дону. Он был тяжело ранен в бою и захвачен немцами. Ему с трудом удалось выжить в фашистском плену.

Командир авиаполка, принесший известие о положении в партизанской дивизии, передал также нам, что Военный совет 10-й армии приглашает Щелаковского и меня на завтрак. За нами прибыла легковая машина.

Алексей Варфоломеевич всю дорогу молчал, сосредоточенно морща лоб.

— О чем задумались? — спросил я.

— Как-то наши сейчас? — вздохнул Щелаковский. — У меня такое ощущение, будто все еще нахожусь за линией фронта. Никак не могу перестроиться на новый лад.

Военный совет 10-й армии размещался в лесу, в добротных полуземлянках. Командующий армией генерал-лейтенант В. С. Попов, мой старый знакомый, встретил нас очень радушно и рассказал, как на участке его армии прорвался через линию фронта наш первый эшелон. Сам старый кавалерист, он с восторгом отозвался о мужестве конногвардейцев.

— Главное — коней не бросили, не оставили своих верных друзей! И через траншеи, и через проволоку, и через минные поля их провели! Были такие удальцы, которые [322] всю оборонительную полосу преодолели, не слезая с коней. Так и въехали верхом в наши боевые порядки. Ей-богу, Павел Алексеевич, порадовали они меня, — говорил Василий Степанович.

Он показал нам радиограмму командующего Западным фронтом: нам со Щелаковским предлагалось немедленно вылететь в штаб фронта. Самолет уже ожидал нас.

Члены Военного совета фронта интересовались обстановкой на оккупированной территории, партизанским движением, моральным состоянием частей. По нашему ходатайству Военный совет разрешил предоставить бойцам, вернувшимся из рейда, трехдневный отпуск для поездки на родину, а тем, чьи родные места заняты врагом, отпуск при части.

Сразу же из штаба фронта мы со Щелаковским отправились под Калугу, во второй эшелон корпуса. Как я уже упоминал, близ Калуги из людей, которые не пошли в рейд, и из полученного пополнения, по существу, был заново сформирован корпус. В него влились также бойцы и командиры, эвакуированные нами по ранению из вражеского тыла. Вылечившись в госпиталях, они возвратились в свои части.

В состав корпуса, кроме 1-й и 2-й гвардейских кавалерийских дивизий, входила теперь еще и 7-я гвардейская кавалерийская дивизия, которой командовал участник рейда генерал-майор Михаил Иосифович Глинский, бывший командир расформированной 41-й легкой кавалерийской дивизии.

Проведя в штабе несколько часов и выслушав моего заместителя генерала М. Д. Борисова и начальника штаба полковника Заикина, мы поехали в деревню, где стоял один из полков 1-й гвардейской кавалерийской дивизии. На окраине деревни я увидел между сараями и ригами группы конногвардейцев, прорвавшихся из немецкого тыла. Их сразу можно было узнать по выцветшим гимнастеркам, по изношенному, не всегда форменному обмундированию, по обветренным лицам. Мы подъехали к ним.

Больше двухсот бойцов и командиров окружили нас с комиссаром. Они рассказывали о том, что пережили, в каких передрягах довелось побывать. Мы поинтересовались, как кормят бойцов и почему они до сих пор не [323] получили нового обмундирования. На эти вопросы никто не ответил, люди смущенно молчали.

Подошел командир полка подполковник Коровин, израненный и перевязанный. Он пожаловался, что все вернувшиеся из рейда оказались чуть ли не лишними — части укомплектованы и без них. Бойцы не имеют продовольственных аттестатов, и на довольствие их не зачисляют. Сам Коровин тоже оказался не у дел, полком командует кто-то другой, назначенный на эту должность, пока Коровин был в рейде. То же самое произошло с комиссаром полка, с командирами эскадронов и политруками.

Мы со Щелаковским поблагодарили бойцов за их мужество и верную службу, объявили, что все они получат отпуск и гвардейское денежное содержание за пять месяцев.

В течение дня мы побывали еще в нескольких полках. Вечером, вернувшись в штаб корпуса, отдали приказ о зачислении всех вернувшихся на «Большую землю» в свои полки на те должности, которые занимали во время рейда.

А из вражеского тыла продолжали организованно выходить наши части и небольшие отряды. Оттуда прорвались подполковник Кононенко и батальонный комиссар Лобашевский со штабными подразделениями. Кононенко был ранен в ногу, но рана, к счастью, оказалась не тяжелой. Пролежав месяц в госпитале, он снова приступил к исполнению служебных обязанностей.

Штаб корпуса держал связь по радио и с помощью самолетов У-2 с командиром 2-й гвардейской кавалерийской дивизии полковником Зубовым, командиром 329-й стрелковой дивизии полковником Солдатовым и группой подполковника Вашурина. Их части двигались к линии фронта, но, уклоняясь от противника, вынуждены были менять направления, маневрировать, скрываться в лесах. В конце концов все части прорвались через линию фронта и соединились с нашими главными силами. Пробились к своим и парашютисты 4-го воздушнодесантного корпуса. Их привел подполковник Карнаухов, заменивший Ануфриева.

Во второй половине июля к нам приехал под Калугу Алексей Николаевич Толстой. Он разговаривал с бойцами и командирами, участвовавшими в рейде, интересовался [324] подробностями прорыва во вражеский тыл, партизанами, нашим танковым батальоном, созданным из восстановленных машин.

Результатом этих встреч и бесед явились «Рассказы Ивана Сударева». В этих рассказах писатель запечатлел многие подробности наших действий в тылу противника. Некоторые персонажи, как, например, Казубский и Юденков, носят в рассказах действительные фамилии.

Итак, наш рейд в тыл врага был завершен. Пять месяцев мы вели напряженные бои с регулярными войсками противника, нарушали его коммуникации, контролировали значительную территорию. Эти действия активизировали партизанское движение во многих районах Смоленщины.

В конце января в тыл противника ушло около семи тысяч гвардейцев-кавалеристов, а вернулось оттуда свыше десяти тысяч, не считая тех трех тысяч раненых, которые были эвакуированы на «Большую землю» самолетами. Кроме того, в фашистском тылу осталось не менее семи тысяч партизан в двух созданных нами партизанских дивизиях.

Люди, участвовавшие в рейде, воевали потом на различных фронтах, были свидетелями великих битв и славных побед. Но борьба в тылу врага занимает в нашей памяти особое место. Это было суровое испытание, и конногвардейцы с честью выдержали его.

Сразу по окончании рейда я хотел воспользоваться разрешением Военного совета фронта и съездить в гор. Шую, к семье. Но увидеться с близкими и отдохнуть не удалось: отпуск был отменен, и я получил назначение на должность командующего 61-й армией Западного фронта. Я просил оставить меня в родном корпусе, но командующий фронтом не согласился. Тепло простившись с боевыми друзьями, я выехал к новому месту службы в Белев.

Много лет прошло с того памятного дня, когда над нашей столицей прогремели залпы победного салюта, возвестившего о полном разгроме гитлеровской Германии. Давно уже восстановлены города и села, превращенные [325] врагом в руины. Заросли травой окопы, колосятся хлеба на полях, где грохотали сражения.

Но далеко не всем бойцам и командирам 1-го гвардейского кавалерийского корпуса, участникам боев за Москву и рейда под Вязьму, удалось дожить до победы. Погиб на фронте бывший командир 8-й воздушнодесантной бригады генерал-майор Ануфриев. Скончались уже после войны отважные командиры генералы П. И. Зубов, М. Э. Москалик, М. Н. Завадовский. Умер мой близкий друг и соратник генерал-лейтенант А. В. Щелаковский, работавший в мирное время военкомом Харьковской области. Нет среди нас и генерал-лейтенанта Казанкина.

Почтальон приносит мне письма от ветеранов корпуса. Одни из них продолжают службу в Вооруженных Силах, другие заняты мирным трудом, третьи ушли в отставку и пользуются заслуженным отдыхом. Бывший начальник политотдела корпуса Ю. Д. Милославский, ныне генерал-майор, является членом Военного совета округа. Служат генерал-лейтенант П. С. Вашурин и генерал-майор войск связи Давиденко, бывший начальник связи корпуса.

Генерал-лейтенант запаса М. И. Глинский и бывший начальник штаба корпуса генерал-майор М. Д. Грецов живут в Москве. Мой бывший адъютант, полковник в отставке И. В. Михайлов, — в Оренбурге.

В. К. Баранов вскоре после возвращения из рейда был назначен командиром корпуса. Много позже Герой Советского Союза генерал-лейтенант Баранов вышел в отставку и живет в гор. Днепропетровске.

На титрах кинофильмов я вижу иногда фамилию Героя Советского Союза генерал-лейтенанта Н. С. Осликовского. Он закончил войну командиром кавалерийского корпуса и вернулся к работе в кино, консультирует на «Мосфильме» военные картины.

Мне часто приходится встречаться с боевыми товарищами. В День Победы, за праздничным столом, как всегда, весел и бодр бывший начальник разведки полковник запаса Кононенко. У него обязательно найдется какая-нибудь любопытная история о наших прошлых делах. Даже хладнокровный молчаливый полковник запаса Грибов, оживившись, рассказывает интересные подробности работы тыла корпуса. В такие часы за нашим [326] столом незримо присутствуют друзья и соратники, отважные конногвардейцы, павшие смертью храбрых на полях сражений.

Великая Отечественная война была, вероятно, «лебединой песней» кавалерии. И советские конники замечательно «спели» ее. Все кавалерийские соединения, участвовавшие в боях, заслужили звание гвардейских. Наш корпус получил это высокое звание одним из первых и с честью пронес гвардейское Знамя по дорогам войны. [327]

Дальше