Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Боевое крещение

Двенадцатый день пути. Привычный перестук колес, дождь за окном. Осень. Мелькают дачные полустанки: Лось, Лосиноостровская... Скоро - Северянин, а за ним и Москва. Давно уже не бывал я в столице, пожалуй, лет пять.

Вдали глухо громыхнуло, потом еще и еще. Комиссар Бронников рывком опустил раму вагонного окна. С холодным ветром, с брызгами дождя ворвался в купе грохот зенитных батарей.

Пелена мглистых облаков лежала над городом. Стыли туши аэростатов воздушного заграждения, где-то за Сокольническим парком клубился дым большого пожара. А с поднебесья, из-за облаков, наплывал чуждый нашему слуху гул авиационных моторов - низкий, с перепадами, с подвыванием. "Юнкерсы"!

Мы молча стояли у окна. Говорить не хотелось. Да и зачем? Фашист пытается бомбить Москву. Его самолеты нагло рвутся к столице - при свете дня. Где-то рядом, в пригороде, гибнут старики, женщины, дети. Какими словами выразишь боль и ненависть? Скорей бы на фронт...

Штабной эшелон проскочил Москву с ходу, окраинами, и через Покровское-Стрешнево вышел на Ржевскую (Рижскую) железную дорогу. Опять плыли за окном поля, леса, деревни, полустанки. А параллельно мчавшемуся поезду, то приближаясь к нему, то удаляясь, струилась серая лента шоссе.

- Волоколамское! - сказал Бронников. - Выходим на главное направление.

Двенадцать долгих дней и ночей ждали мы этого часа. Знали, что едем защищать Москву, но конечный пункт маршрута нам не сообщили. Ни тогда, когда 78-я стрелковая дивизия грузилась в эшелоны, ни потом, в пути. Да и вряд ли могли сообщить. Обстановка на фронте изменялась иногда в считанные дни - какой же смысл заранее нацеливать на прифронтовой пункт выгрузки дивизию, которая перебрасывается за десять тысяч километров? [4]

Переброску контролировала Ставка Верховного Главнокомандования. Это мы чувствовали на всем пути. Железнодорожники открыли нам зеленую улицу. На узловых станциях эшелоны стояли не более пяти - семи минут. Отцепят один паровоз,. прицепят другой, заправленный водой и углем, - и снова вперед!

Точный график, жесткий контроль. В результате все тридцать шесть эшелонов дивизии пересекли страну с востока на запад со скоростью курьерских поездов. Последний эшелон вышел из-под Владивостока 17 октября, а 28 октября наши части уже выгружались в Подмосковье, в городе Истре и на ближайших к нему станциях.

Те полторы недели, которые дивизия провела в дороге, были плотно насыщены боевой и политической подготовкой. Командиры и политработники занимались с бойцами прямо в вагонах по особому учебному плану. В вагонах же активно проводилась партполитработа: собрания, беседы, обсуждение газетных материалов... Однако уже в пути пришлось внести в эту работу значительные коррективы. Того потребовала сама жизнь. До сих пор о трудном положении на фронте, в частности под Москвой, мы знали главным образом из газет. Но, проезжая через Сибирь и Урал, находясь еще далеко от передовой, бойцы тем не менее зримо ощущали приметы тяжелой войны. Навстречу нам, с запада на восток, один за другим шли эшелоны с ранеными, с эвакуированным заводским оборудованием, многочисленные поезда с беженцами.

Вагоны, наполненные женщинами, детьми, стариками, всякий раз бросались в глаза, как только наши эшелоны втягивались на ту или иную крупную станцию. Картина, прямо скажем, безотрадная. Сорванные войной с родных мест, вынужденные иногда в считанные часы покинуть свой дом, эти люди переживали глубокую душевную травму. Вольно или невольно они делились своими страхами чуть ли не с каждым встречным, нередко распространяя преувеличенные слухи. Оградить от контактов с ними наш личный состав мы не имели возможности, надо было предпринять какие-то иные меры. Нет, мы не опасались, что такого рода контакты скажутся на боеспособности дивизии, когда она вступит в бой. Народ у нас был крепкий, партийно-комсомольская прослойка - высокая, бойцы и командиры рвались на фронт, а эти дорожные картины лишь усиливали в них желание поскорее сойтись с фашистскими оккупантами грудь на грудь. Вместе с тем нам приходилось учитывать, что в нашем воинском коллективе, как и в любом другом, имелись люди достаточно впечатлительные, на них такие встречи и разговоры ложатся тяжелым грузом, что могло отрицательно [5] сказаться потом, в боевой обстановке. Какие же предпринять меры? Тут первое слово за политработниками.

О том, как геройски сражались воины нашей дивизии, как стояли они насмерть, оказываясь порой в полном одиночестве в окружении многочисленных врагов, я еще расскажу. А теперь отмечу только, что проявленные ими высочайший советский патриотизм и верность воинскому долгу были подготовлены и предопределены той постоянной, хорошо налаженной работой с людьми, которую вели партийные и комсомольские организации, наш партийно-политический аппарат во главе с комиссаром дивизии полковым комиссаром М. В. Бронниковым и начальником политотдела батальонным комиссаром М. М. Вавиловым.

Политотдел всегда чутко, оперативно и действенно реагировал на любые обстоятельства, которые могли хотя бы косвенно повлиять на настроение людей. Так было и на этот раз, в пути на фронт. Собравшись в моем купе, руководящие политработники внесли ряд предложений. Михаил Васильевич Бронников, который шестнадцатилетним добровольцем участвовал в гражданской войне, вспомнил тяжелые отступления той поры, привел яркие примеры, показывающие, как партийное слово, сказанное вовремя, делало даже неуверенного в себе человека сильным, западало в душу, заставляло забыть о себе и личных своих переживаниях ради общего дела. Было решено немедленно провести в каждом подразделении, в каждом вагоне политбеседы с участием самых опытных политработников и командиров, старых коммунистов, людей с большим боевым и жизненным опытом. Тут же были определены темы выступлений: о справедливом характере войны нашего народа, о мужестве и героизме его воинов, о единстве фронта и тыла, о ленинской партии - вдохновителе и организаторе всех советских людей. Такие беседы, как мы скоро убедились, много значили.

Интересное предложение внес Михаил Михайлович Вавилов. Он сказал: "Хорошо бы еще до выхода на передовую устроить встречу бойцов дивизии с рабочими какого-нибудь завода или фабрики. Давайте искать такую возможность". Уже под Москвой возможность у настоявшись. Эшелоны были задержаны на несколько часов в Мытищах. Бронников и Вавилов тотчас же отправились в горком партии, предложили организовать совместный митинг. Товарищи из горкома с пониманием отнеслись к их просьбе, и час спустя делегации рабочих и работниц мытищинских предприятий прибыли к нам. Прямо возле эшелонов состоялся митинг. Это было волнующее зрелище. Люди выступали без подготовки, но их речи были рождены высоким патриотическим порывом и потому звучали в сердцах слушателей [6] как боевой набат. А когда прозвучала команда "По вагонам!" и первый эшелон тронулся к Москве, вслед ему взлетели суровые и четкие слова великой песни: "Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов". Это запели рабочие и работницы, шеренгой стоявшие вдоль железнодорожного полотна. И бойцы эшелона дружно подхватили песню.

Остается добавить, что дружба частей и подразделений дивизии с трудящимися города Мытищи, зародившаяся в тот памятный день, продолжалась всю войну. Все четыре ее года делегации мытищинцев регулярно приезжали на фронт с подарками для бойцов и отчетами о своей работе.

Еще в дороге, читая сообщения Совинформбюро, я обратил внимание на неоднократно упоминавшиеся в них "части командира Рокоссовского", которые сражались под Москвой. Рокоссовский? Да это же он, Константин Константинович! И память вернула меня в 1929 год, в песчаные степи Даурии, на советско-китайскую границу, в ту боевую страду, которая известна в истории как "конфликт на КВЖД", спровоцированный китайскими милитаристами.

Мне, тогда политруку стрелковой роты, довелось видеть в бою комбрига Рокоссовского. Его 5-я Кубанская кавалерийская бригада стремительным броском вышла в тыл крупной группировки китайских войск. Конники Рокоссовского атаковали станцию Чжалайнор с юга, пехота, в том числе наш 107-й Владимирский полк, - с севера. Противник был окружен я разгромлен наголову.

За отличия в этих боях Константин Константинович Рокоссовский, которого все мы знали как героя гражданской войны и дважды краснознаменца, был награжден третьим орденом Красного Знамени.

Судя по военным сводкам, теперь К. К. Рокоссовский возглавляет корпус или даже армию. Как раз в том районе, куда движутся эшелоны 78-й стрелковой дивизии. Возможно, нам придется взаимодействовать с его частями. Хорошо бы!

Штабной эшелон, постукивая на стрелках, втягивается на станцию Истра. На втором пути стоит товарный состав. Двери теплушек распахнуты. Бойцы и командиры выгружают ящики со снарядами, скатывают по сходням короткостволые полковые пушки и полевые кухни. Знакомые лица. Это подразделения 258-го стрелкового полка - головной эшелон дивизии.

С комиссаром М. В. Бронниковым и начальником штаба полковником И. Ф. Федюнькиным выходим на перрон. Нас встречает командир полка подполковник М. А. Суханов. Рядом с ним - незнакомый полковник. [7]

Суханов докладывает:

- Третий батальон заканчивает выгрузку. Первый и второй батальоны следуют в район дислокации, указанный представителем Генерального штаба.

Представитель штаба вручает мне запечатанный конверт. Вскрываю, читаю приказ: 78-я стрелковая дивизия включена в состав войск Западного фронта; дивизии сосредоточиться в лесах западнее и юго-западнее Истры, в резерве фронта; командиру дивизии связаться со штабом 16-й армии.

- Командующий армией - генерал-лейтенант Рокоссовский, - пояснил делегат связи.

Вечерело. Над станцией, прикрывая выгрузку, барражировала тройка краснозвездных истребителей. В разрыве туч выглянула тускло-красная полоса. Последний луч заката упал на бледное золото пристанционных лип. Туда, на закат, уходили по Волоколамскому шоссе конные упряжки полковой артиллерии.

Оперативная группа управления дивизии расположилась в здании вокзала. Она прибыла в Истру еще вчера. Заходим, к связистам, разместившимся тут же, рядом с операторами. И телеграф и телефон работают с полной нагрузкой. Начальник оперативного отделения штаба подполковник А. И. Витевский принимает очередной кодированный доклад: "На станции Новоиерусалимская (это западнее Истры) выгружается эшелон 40-го стрелкового полка". Тут же звонят из Снигирей, потом из Манихино: подошли эшелоны с 210-м гаубичным артиллерийским полком и 70-м автотранспортным батальоном. У другого телефона - начальник дивизионной артиллерии майор Н. Д. Погорелов, у третьего - начальник связи майор В. М. Герасимов. Он кому-то сердито выговаривает:

- Я-то знаю, а ты там, на месте, не знаешь. Да, да, именно так. Включись в местную линию. Чтоб через два часа связь действовала!

А эшелоны продолжают прибывать и в Истру, и на соседние станции. Надо срочно размещать людей и технику в окрестных лесах, готовить разного рода укрытия, налаживать четкую связь, организовывать противовоздушную оборону, устанавливать контакт с органами снабжения... Дел много, и все мы, что называется, прямо с колес включаемся в эту объемную работу.

В Истре расположен вспомогательный узел связи Западного фронта. Оттуда я позвонил в штаб 16-й армии, в село Ново-Петровское, что на Волоколамском шоссе, километрах в тридцати западнее Истры. Представился начальнику штаба армии генерал-майору М. С. Малинину. [8]

- Сколько эшелонов выгрузилось? - спросил он.

- Девять.

- Сколько в пути?

- Двадцать семь. Разрешите вместе с комиссаром явиться для личного доклада?

Помолчав, он ответил:

- Пока в этом нет нужды, дивизия нам не подчинена. Но связь со штабом фронта вам приказано держать через нас. Докладывайте о сосредоточении дивизии дважды в день - утром и вечером. Подготовьте ведомость боевого и личного состава...

Два дня спустя мы уже могли доложить, что последний эшелон разгрузился в Истре, дивизия полностью сосредоточилась в указанном районе дислокации.

Утром 1 ноября - опять-таки через штаб 16-й армии - получаем боевой приказ командующего Западным фронтом генерала армии Г. К. Жукова: выделить в распоряжение 16-й армии один стрелковый полк, усиленный артиллерией; полку сменить находящуюся на передовой 27-ю танковую бригаду; главные силы дивизии остаются а резерве фронта и занимают оборону на тыловом рубеже западнее Истры, перекрывая железную дорогу и Волоколамское шоссе от станции Холщевики до деревни Кострово{1}.

Втроем - комиссар Бронников, начальник штаба полковник Федюнькин и я - рассматриваем оперативную карту, измеряем расстояние от тылового рубежа до передовой, до реки Озерна.

- Километров двадцать, - говорит Бронников. - Если считать строго по прямой.

- Далеко. Хоть надвое разорвись, а - далеко! - вздыхает Федюнькин.

Действительно, при таком отрыве полка от главных сил управлять частями дивизии из одного пункта очень трудно. Дело не столько в дальнем расстоянии, сколько в особенностях местности, которая отделит передовой полк от главных сил дивизии, от тылового рубежа. Участок обороны, предназначенный полку, находится в стороне от Волоколамского шоссе, в лесистом районе. Здесь много озер, рек, ручьев. Проселочные дороги развезла осенняя распутица. Местная связь - только телефон, редкие ниточки проводов, да и те далеко не ко всем нужным нам пунктам.

И еще я подумал: маловато у нас сил, если даже командующий фронтом не имеет возможности передать армии вновь прибывшую дивизию целиком; если он вынужден часть ее оставлять в своем резерве. [9]

Сейчас, по прошествии лет, когда я хорошо знаю всю обстановку оборонительного сражения под Москвой, эта мысль ("маловато сил") кажется мне достаточно наивной. Не маловато, а мало, крайне мало резервов было у командующего фронтом, и его штаб жестко учитывал не только каждую дивизию, но каждый полк, а иной раз и батальон.

На эту тему уже после войны мне довелось беседовать с Маршалом Советского Союза Г. К. Жуковым. Он сказал:

- Помнишь, что было у тебя на Озерне, за левым флангом?

- Такое не забудешь.

- Вот именно! Пустота была. Десять километров оперативной пустоты. У тебя - слева, у Чернышева - справа, у Панфилова{2} с обоих флангов. А прикрыть нечем. Двинуть туда последний резерв? Лишить нашу оборону глубины? Дилемма! - И, подумав, добавил: - На войне расчет с просчетом по соседним тропинкам ходят.

Но вернусь к сорок первому году, к утру 1 ноября. Обсудив сложившуюся ситуацию, решаю: штаб дивизии во главе с Федюнькиным и политотдел, возглавляемый Вавиловым, остаются на тыловом рубеже, под Истрой, с двумя стрелковыми полками; мы с Бронниковым и оперативной группой управления выезжаем на передовую с третьим полком.

- С каким именно?

Понимаю, чем озабочен комиссар: какому из наших стрелковых полков, кому из командиров предоставить честь и право первым вступить в бой? Вопрос далеко не праздный. Каждый полк, каждый воинский коллектив для нас - не просто номерная единица. Это прежде всего сплоченность и дисциплина, единство воли и характера, коллективная стойкость и боевое мастерство.

- Полк Суханова? - вслух размышляю я.

- Да, его.

- Суханов не оступится, - добавляет Федюнькин. - Серьезный характер. Кремень.

Пожалуй, человек сторонний, встретившись с Михаилом Афанасьевичем Сухановым накоротке, мог бы не согласиться с таким определением. У Суханова широкое, мягких очертаний лицо. Неторопливые движения, несколько медлительная речь. Словом, внешне он выглядел чересчур спокойным, порой, казалось, равнодушным. Особенно в сравнении с другими командирами стрелковых полков - быстрым, резким в движениях, [0] всегда подтянутым Алексеем Павловичем Коноваловым или Николаем Гавриловичем Докучаевым, человеком богатырского сложения, размашистым удальцом по натуре.

Всех троих я знал уже давно, по службе на Дальнем Востоке. Еще в бытность мою начальником отдела боевой подготовки штаба Дальневосточного фронта приходилось встречаться с ними и на учениях, и в будничной обстановке. На моих глазах прошло и формирование 78-й стрелковой дивизии. Тогда, два года назад, ядром становления дивизии стал 40-й стрелковый полк Коновалова. Это была сильная кадровая часть с боевыми традициями гражданской войны. Два других полка - 131-й стрелковый Докучаева и 258-й стрелковый Суханова - сформировались на базе так называемых территориальных частей, в которых постоянным, кадровым был только командный состав, а бойцы и большинство сержантов призывались на краткосрочные сборы. Текучесть переменного состава, естественно, отражалась на боеспособности и боеготовности территориальных частей.

В 1939 году Красная Армия полностью перешла на кадровую систему комплектования. Стали кадровыми - с трехлетним сроком службы для рядовых бойцов - и эти два полка. В первое время они по всем показателям заметно уступали 40-му полку, затем разница в боевой подготовке стала постепенно исчезать. А в июле 1941 года, когда меня назначили командиром 78-й дивизии, 258-й полк Суханова уже на равных соревновался с 40-м полком, а зачастую и опережал его.

Приняв дивизию, я ближе познакомился с командирами ее полков. И вот первые впечатления. Предположим, случилась какая-то неувязка в учебном процессе. Докучаев все замечания старшего начальника схватывает на лету. И сам себя ругнет сгоряча, и вдумчиво объяснит причины недостатков, и тут же наметит план действий, поставит задачи перед командирами и политработниками, партийной и комсомольской организациями. Сразу чувствуется: характер у него командирский. Энергия, воля, темперамент! Душу, как говорится, выложит, а полк из прорыва выведет.

Иного подхода требовал к себе Коновалов. Командир он вполне подготовленный, внутренне собранный. И все же на первых порах приходилось не только указывать, но и доказывать, помогать ему найти правильный путь к исправлению ошибок и недостатков. Правда, он крепко затем брался за дело. И все, что. было задумано, претворял в жизнь.

Куда труднее устанавливались контакты с Сухановым. Слушать людей он умеет, мои замечания воспринимает правильно, а вот объясняться не любит. Про таких говорят: из него и клещами [11] слова не вытянешь. Скажет только: "Не беспокойтесь, все сделаем, как должно". И уйдет, непрошибаемо хладнокровный.

Посетовал я как-то комиссару Бронникову на равнодушие Суханова. А Михаил Васильевич и говорит:

- Сперва и я так думал. К счастью, ошибался. Нет в Суханове никакого равнодушия. Есть основательность, трезвый расчет, есть уверенность в себе и своих людях. Скажет мало, сделает много. Разве лучше, если наоборот?

Месяца не прошло, как я вынужден был признаться самому себе: комиссар абсолютно прав. Не речами богат Суханов - делом. Дивизия стояла в Уссурийском крае, в тайге, близ границы. Мы с тревогой следили за событиями, которые развернулись на советско-германском фронте. Понимали, конечно, что рано или поздно и мы попадем на фронт. По крайней мере, надеялись на это. И готовились - днем и ночью. Длительные марши по таежному бездорожью, большие и малые учения с боевыми стрельбами сменяли друг друга. И каждый раз, подводя итоги, штаб дивизии называл 258-й полк Суханова либо лучшим, либо одним из лучших.

Ну а помимо прочего, за три месяца, что минуло с того дня, как я принял дивизию, у меня была возможность не раз убедиться, что Суханов обладает мгновенной и очень точной командирской реакцией.

Вот и сейчас, обговаривая кандидатуру Суханова, мы надеялись, что с таким командиром полк добьется успеха в первом же бою. А первый боевой успех - это очень важно в целом для нашей дивизии, впрочем, как и для любого необстрелянного еще соединения.

В тот же день Суханов повел 258-й полк к линии фронта. Следом двинулась колонна 210-го гаубичного артполка - два его дивизиона из трех. Выехала и наша оперативная группа.

За селом Ядромино колонны свернули с Волоколамского шоссе на юг, на проселочную дорогу. Погода была скверная - дождь пополам со снегом. Вот где пригодилась таежная закалка. Шли быстро, сноровисто вытягивая застревавшую в глубокой грязи технику. Еще засветло, совершив 30-километровый марш, стрелки и артиллерия вышли к переднему краю, к реке Озерна. По ее восточному берегу, через деревни Мары, Слобода, Городище, держала оборону 27-я танковая бригада.

Танкистам приходилось туго. В предшествующих боях бригада понесла большие потери. В строю на ходу осталось несколько танков. А участок обороны вытянулся километров на [12] десять. К тому же левый фланг бригады оказался совершенно открытым. До ближайшего соседа - 144-й стрелковой дивизии 5-й армии - 8 - 11 км. Этот разрыв между флангами прикрывался лишь отдельными группами бойцов с пулеметами. Сплошного фронта нет.

258-й полк сменил танкистов, гаубичные дивизионы встали на огневые позиции. Сделать это быстро и основательно помогли предварительная рекогносцировка местности, творческий подход к организации обороны. Об этом стоит рассказать подробнее.

Еще на марше оперативная группа управления дивизии, к которой присоединился и подполковник Суханов, обогнала колонну. Прибыли мы на место, переговорили с командиром 27-й танковой бригады, осмотрели ее оборону.

Мы уже знали, что 258-му полку придется занять очень широкий участок, что создать сплошной фронт с левым соседом вряд ли удастся. Однако только прибыв на место, мы поняли, какими опасностями чреват этот разрыв в обороне..

Надо было что-то предпринимать: войска уже подходили, а день клонился к вечеру. Суханов вместе с начальником оперативного отделения штаба дивизии Витевским составили план, который тут же был утвержден.

План был прост и реален, тактически хорошо осмыслен. Предлагалось построить оборону так, чтобы основные силы полка сконцентрировать на левом его фланге. В глубине создать резерв. Гаубичную артиллерию выдвинуть тоже ближе к опасному флангу. Остальной участок обороны прикрыть небольшими группами боевого охранения.

В подобном построении наших боевых порядков был известный риск: Но риск оправданный, здравый. Во всяком случае, гораздо меньший, чем если бы мы вытянули все батальоны в линию - непрерывную, но тонкую.

И хотя разрыв со 144-й дивизией оставался, но теперь 258-й полк, хорошо сгруппированный, с сильным резервом, мог выдвинуться в любом направлении, он как бы нависал над той самой "пустотой" и был способен не только обороняться, но и мощно контратаковать.

Участок полка в целом представлял собой тупой угол, вершиной обращенный к противнику: 3-й батальон капитана И. Н. Кузичкина развернут был фронтом на запад, по реке Озерна; 1-й батальон капитана И. Н. Романова - на юго-запад; 2-й батальон капитана П. В. Борисова - в глубине, близ деревни Онуфриево.

Таким образом, здесь, на Озерне, готовясь к первому бою, [13] к встрече с очень сильным и маневренным противником, стрелковый полк делал все возможное, чтобы создать себе условия для контрманевра, для сосредоточения сил и средств на решающем участке. Кстати говоря, в оборонительном бою принцип сосредоточения сил и средств на решающем участке столь же важен, как и в бою наступательном. С той только разницей, что следовать ему во втором случае легче, ибо обычно наступающая сторона имеет какой-то - больший или меньший - перевес над противником.

И хотя этот принцип широко известен и, я бы сказал, элементарен, его применение всегда требует от командиров и штабов творческого подхода. Боевой опыт минувшей войны да и других войн убедительно подтверждает, что теоретически хорошо подготовленный командир способен применить свои познания на практике лишь тогда, когда он обладает еще и смелостью, высоким чувством ответственности за порученное дело. Именно совокупность этих качеств помогает принять зрелое решение. И если план обороны, предложенный Сухановым и Витевским, оптимально отвечал требованиям обстановки, то в этом, несомненно, сказалось их творческое мышление.

Местность, где нам предстояло вести боевые действия, была выгодной для противника. Фашисты занимали господствующие высоты по западному берегу Озерны. С этих высот и с колокольни в селе Михайловское их наблюдатели просматривали не только значительную часть обороны нашего полка, но и его тылы вплоть до деревни Сафониха, в которой расположились штаб полка и оперативная группа управления дивизии.

Утром 2 ноября вражеская артиллерия обстреляла Сафониху и даже отдельные повозки с боеприпасами и полевые кухни, направлявшиеся к передовой. Ответный огонь гаубичных дивизионов майора Б. С. Покрышкина принудил замолчать батарею противника. Для того чтобы улучшить обзор с нашего низкого берега, артиллеристы 210-го гаубичного полка устроили наблюдательные пункты на вершинах деревьев.

В течение дня короткие артиллерийские дуэли вспыхивали то здесь, то там. Постукивали пулеметы. Мелкими группами и в одиночку налетали "юнкерсы" и "мессершмитты". Но активных боевых действий не было. Видимо, гитлеровское командование накапливало силы для нового наступления.

Поздно вечером я доложил в штаб армии, что нам удалось восстановить проводную связь с левым соседом - 144-й дивизией, и мы договорились о взаимодействии.

Генерал Малинин передал приказ командарма: утром 3 ноября нам с Бронниковым прибыть в штаб армии. [14]

Едва рассвело, мы выехали на "эмке", которая уже приобрела фронтовой вид - побывала под огнем фашистских истребителей, получила несколько пулевых пробоин. Ночью подморозило, проселочная дорога стала жесткой, и машина на хорошей скорости проскочила до Волоколамского шоссе.

Штаб 16-й армии размещался не в самом селе Ново-Петровское, а поблизости, в деревне Устиновка. В просторной избе, разделенной надвое дощатой перегородкой, нас принял начальник штаба генерал-майор М. С. Малинин. Непрерывно звонили телефоны, он выслушивал доклады, отдавал распоряжения. Упомянул кавалерийскую группу Доватора и уже знакомую нам 27-ю танковую бригаду. Мы поняли, что в армии происходит перегруппировка войск.

Начальник штаба, просмотрев ведомость боевого и личного состава нашей дивизии, встал, распахнул дверь в другую половину избы:

- Прошу к командарму!

Мы вошли. Крутолобый полный человек сидел за столом, что-то быстро писал в блокноте. И хотя на гимнастерке имел он отличительные знаки бригадного комиссара, вид у него был штатский. "Из запаса", - догадался я.

Спиной к нам, у окна, стоял высокий военный - прямо развернутые плечи, аккуратно стриженный затылок. Он вытирал лицо влажным полотенцем, очевидно после бритья: на столе стоял бритвенный прибор.

Генерал обернулся к нам. Взгляд спокойный, дружелюбный. Казалось, Константин Константинович мало в чем изменился. Впрочем, тогда, в двадцать девятом, я видел его раза два-три, да и то мельком. А запомнил - героя гражданской войны нельзя было не запомнить. Не скрою, мы восхищались комбригом. Безукоризненная выправка, амуниция сидела на нем как влитая, сам сдержан - ни единого лишнего жеста. Не любил, как говорится, быть на виду и тем не менее привлекал к себе внимание окружающих. Чувствовалась в нем большая внутренняя сила.

И вот новая встреча.

- Командир семьдесят восьмой дивизии полковник Белобородов и комиссар дивизии полковой комиссар Бронников, - представил нас командарму генерал Малинин.

- Здравствуйте, товарищи! - сказал командарм. - С переднего края?

Кратко докладываю о первых боевых действиях 258-го полка, о наших мероприятиях на левом фланге. К. К. Рокоссовский слушал внимательно, не перебивал. Он сделал несколько замечаний. Они касались противотанковой обороны. Запомнилась фраза: "Выбить у немца танки - главная наша задача". [15]

- Завтра мы начинаем частную наступательную операцию, сказал командарм. - Сейчас этим и займемся.

И, обращаясь к бригадному комиссару (им оказался корреспондент "Правды" писатель В. П. Ставский), продолжил разговор, прерванный, видимо, нашим появлением.

- Это бывает, Владимир Петрович. Бывает, что робкий поэт пишет мужественные стихи, а неопрятный инженер изобретает совершеннейший механизм. Вы, конечно, правы, внешний вид человека нередко противоречит содержанию его творчества. Однако есть область творчества, существует профессия, где подобная двойственность исключена. Это наша профессия, военная. У нас господствует железный закон: делай, как я. В нем нет мелочей. Он начинается с начищенных пуговиц... Делай, как я, говорит командир. Умей стрелять, как я. Умей думать в бою, как я. Умей побеждать, как я. И наконец, если пришел твой последний час, умей встретить его, как я... Верно говорю, комдив?

- Верно! - не по-уставному ответил я, пораженный крепкой формулировкой этой мысли.

- Вы, вижу, не новичок на фронте, - сказал он.

- Второй день, товарищ командующий.

- А где заслужили орден?

- Под Чжалайнором. В двадцать девятом.

- Понятно, - кивнул он и обернулся к вошедшему в комнату адъютанту: - Распорядитесь приготовить чай товарищам. Да покрепче. Сибиряки в этом знают толк. А вы, - он снова обратился к нам с Бронниковым, - тем временем доложите о дивизии.

Я доложил, что 78-я стрелковая дивизия укомплектована полностью - 14 тысяч человек личного состава; в ее частях 870 коммунистов и 5000 комсомольцев; настрой у людей боевой, моральный дух исключительно высок. Только за последние дни, в пути с Дальнего Востока к Москве, в партийные организации поступило около 300 заявлений о вступлении в партию. Личный состав дивизии - красноармейцы и сержанты в подавляющем большинстве старослужащие. Это сибиряки, уральцы, дальневосточники. Начсостав - до командиров рот включительно - имеет командный стаж от трех лет и выше. Артиллерия дивизии состоит из двух полков - легкого и гаубичного, трех отдельных дивизионов - противотанкового, зенитного и минометного. Всего насчитывается свыше 130 артиллерийских и 60 минометных стволов. Кроме легкой полевой артиллерии имеется 12 тяжелых гаубиц. В разведывательном батальоне - 23 легких танка, в автопарке дивизии - 450 машин.

- Ай да сибиряки! - улыбнулся командарм. - Вот уж одолжили [16] так одолжили... Ваша дивизия - это же половина всей моей армии. Прошу к карте!

Оперативная карта была испещрена карандашными пометками - кружками, стрелками, флажками, цифрами. Синим карандашом изображены части противника, красным - наши.

- "Флажки"! - заметил генерал Рокоссовский. - Их у меня избыток.

Флажком на штабной карте обычно обозначали ту или иную часть с ее номером. Однако полностью ли она укомплектована, людьми и техникой, флажок, разумеется, не расскажет. В те дни бывало и так, что по флажку - это полк, а фактически в нем батальон или даже рота. Именно эти "флажки" и имел в виду командарм, когда сказал: "Их у меня избыток".

Имелись в избытке такие "флажки" и у противника. Впоследствии нам не раз приходилось иметь дело с обескровленными немецкими дивизиями, которые насчитывали всего лишь по шесть - восемь сотен солдат. Но осенью сорок первого фашистское командование, несмотря на исключительно тяжелые потери, еще имело возможность пополнять свои соединения.

Прежде чем поставить нам боевую задачу, Константин Константинович заметил:

- Хорошо бы включить в состав армии всю вашу дивизию. Но командующий фронтом не дает. Возьми, говорит, один стрелковый полк с артиллерийским усилением. Сегодня еще раз с ним поговорю.

Отмечу сразу, что разговор этот, видимо, состоялся, так как вечером по приказу генерала армии Г. К. Жукова дивизия была полностью передана в 16-ю армию.

- По сведениям разведки, - сказал командарм, - фашисты собирают сильный танковый кулак перед левым флангом армии. Вот здесь, между Волоколамском и Рузой.

И он показал на карте ряд синих овалов, обозначавших группировку противника близ Волоколамского шоссе и далее к югу, к городу Руза. Читаю номера немецких танковых дивизий: 2, 11, 5, 10-я. Еще овал - моторизованная дивизия, нумерация ее не установлена. Эта дивизия несколько в глубине. А вдоль реки Озерна, почти соприкасаясь с обороной сухановского полка, расположилась 252-я немецкая пехотная дивизия.

- Видите большак? - продолжал командарм. - Удобная для противника дорога, не так ли? Проходит в его ближнем тылу, параллельно линии фронта. По ней гитлеровцы могут перебрасывать танки в любой пункт. Но дорога, как вы уже догадались, нужна и нам. Примечайте, товарищи, речь пойдет о вашей боевой задаче; - Его карандаш скользнул по карте вдоль большака [17] на север, к Волоколамскому шоссе, и остановился на селе Скирманово с окружающими его высотами. - Здесь ключевой пункт немецкой обороны, - сказал командарм. - И плацдарм для танкового броска в наш тыл, на Волоколамское шоссе и дальше - на Москву. Завтра с утра главные силы нашей ударной группировки атакуют Скирманово. Противник, разумеется, потянет сюда резервы с юга, от Рузы, по большаку. Ваша задача не пропустить эти резервы. Ударьте через Озерну на село Михайловское, оседлайте большак. Задача ясна? - Ясна.

- Вопросы?

- Волнует стык с левым соседом, со сто сорок четвертой дивизией.

- Пришли помогать, а сами подмоги просите? - улыбнулся командарм. - Поищите в своем хозяйстве, оно у вас богатое.

- И я о том же, товарищ командующий. Думаю выдвинуть туда разведбатальон с легкими танками. Прикроет стык, одновременно поведет разведку на широком фронте.

- Дельно! - одобрил генерал Рокоссовский.

В комнату вошел генерал Малинин. Он доложил командарму, что "группа Доватора пошла". Теперь-то я уже, ясно представлял, с какой целью производилась перегруппировка войск левого фланга 16-й армии.

Дав еще ряд указаний по предстоящему наступлению, Константин Константинович обратил наше внимание на необходимость быстро освоить фронтовой опыт вообще, опыт борьбы с танками - в особенности.

- Немецкие танкисты не любят и не умеют воевать в закрытой местности, в лесах и болотах, - говорил он. - Им подавай простор, добротные дороги. И это надо учитывать при выборе танкоопасных направлений. Не разбрасывайте артиллерию по всему фронту, группируйте ее вдоль дорог, в глубину. Хорошенько прикрывайте противотанковый узел рвами, эскарпами, минными полями. В каждом батальоне немедленно сформируйте отряды истребителей танков. Помните: сейчас главный наш противник - танки. Выбить у немца танки, - повторил генерал, - значит овладеть боевой инициативой.

От командарма мы с комиссаром пошли каждый по своим делам: Бронников - к члену Военного совета армии А. А. Лобачеву, я - к начальнику штаба М. С. Малинину. Надо было уточнить некоторые вопросы, получить письменный приказ на предстоящее наступление.

Из штаба армии наша "эмка" мчалась на высокой скорости, Водитель, не сбавляя хода, сноровисто объезжал воронки, которыми [18] было изрыто Волоколамское шоссе. Я торопил, до начала наступления оставалось менее суток. Водитель жал на тормоза лишь тогда, когда требовалось обмануть очередной пикировавший на нас "мессершмитт".

В одиннадцать утра мы уже были в штабе дивизии, в деревне Леоново, что рядом с городом Истра. Михаил Васильевич Бронников сразу же поехал дальше, на передовую, я же задержался, чтобы отдать необходимые распоряжения, и вернулся в Сафониху тремя часами позже.

... В избе темно. Сквозь щель перегородки слабо брезжит лучик керосиновой лампы. За перегородкой - разговор вполголоса. Это хозяева, супруги Павловы, собираются в дальнюю дорогу. На рассвете они уйдут в тыл, в Истру. Покинут родной дом, школу, в которой учили ребятишек чистописанию и арифметике, добру и справедливости. Да, им надо уходить. Война вплотную подступила к их деревне.

- Что нам делать? - спросили супруги меня за ужином.

Просились они в партизанский отряд, формируемый в районе, - отказали. Не то у вас, говорят, здоровье, не тот возраст. Пошли в райком партии - оставьте, дескать, нас для подпольной работы. Опять отказали. Вас, говорят, знают по всей округе и стар и млад. Знают как людей передовых, коммунистов. О каком же подполье может идти речь?

Ну что им посоветуешь? Я сказал супругам Павловым:

- Уходите в тыл и делайте там, что до сих пор делали, - учите детей.

Учитель, думалось мне, принесет больше пользы, займись он своим любимым делом. Сегодняшние его ученики завтра станут солдатами. Они должны стать хорошими солдатами - бойцами и патриотами. И это зависит не только от командиров, это зависит и от вас, педагоги.

За стеной погас свет. Собрав в дорогу пожитки, коротают остаток ночи двое пожилых учителей. А мне не спалось. У окна на сдвинутых впритык скамейках ворочался Бронников. Он тоже не спал. О чем думаешь, комиссар?

Михаил Васильевич час назад вернулся из полка Суханова. Рассказал мне о митингах, прошедших в батальонах, о великолепном боевом настроении бойцов и командиров. Все рвутся в бой. "От Москвы дорога у нас одна - на запад", "Под Москвой дивизия заслужит звание гвардейской" - вот лозунги, которые теперь владеют сердцами людей.

Комиссар рассказывал об этом с воодушевлением. И вдруг переменил тон на сдержанный, как только зашла речь об эпизоде, которому Михаил Васильевич стал свидетелем. А дело было так. [19]

Подполковник Суханов еще раз встретился с командирами батальонов, обговорил с ними все детали завтрашнего наступления. Потом спрашивает:

- Ужинали?

- Нет еще.

Налил он каждому по полстакана водки.

- За первый бой, товарищи! За боевой успех полка! А когда выпили, сказал:

- Приказываю: ужинать, спать!

Щелкнули комбаты каблуками, ушли в сырую ночь. Оставшись наедине с Сухановым, Бронников слегка упрекнул его: дескать, ни к чему такие порции. А тот ответил:

- Моим-то? Сибирским медведям? Да это же капля. Норма, товарищ комиссар. По приказу.

Второй день полк на передовой, второй день бойцам выдавали фронтовую норму - по сто граммов на каждого. Для воинов-дальневосточников это нововведение было столь необычным, что многие стеснялись выпить свою порцию при старших по званию, особенно - при комиссарах.

Приказ действительно есть. Но это как раз тот случай, когда приказ разрешает, но не обязывает. Ведь у нас, у военных, есть еще и традиции. Они строги и непреложны, особенно там, где бойцы видят их в живом воплощении, в людях, которые рядом, в одном строю, в одном окопе. Такой фигурой в Красной Армии с первых дней ее существования стал комиссар.

С годами изменялись формы и методы политической работы, вводились новые воинские звания, но суть комиссарской деятельности оставалась неизменной. И когда боец хотел воздать должное своему политработнику, он говорил о нем коротко и точно: "Наш комиссар!"

Да, комиссар делит с ним все радости и горести, словом и делом воодушевляет людей, наконец, он может быть и всегда бывает таким, каким мечтаешь быть ты сам. Он, сидя с тобой рядом в холодном окопе, под осенним проливным дождем, умеет отказаться от согревающего глотка спиртного. В зимнюю стужу он сбросит с себя полушубок, чтобы прикрыть им раненого. Он первым поднимет в атаку залегший батальон и последним останется у пулемета, прикрывая отход. Словом, комиссар - это тот, с кого ты берешь пример и в буднях армейской жизни, и здесь, на войне.

Политработников 78-й стрелковой дивизии я всегда видел и знал именно такими людьми. Они высоко пронесут по полям сражений традиции комиссаров гражданской войны, неписаные законы чести партийца и солдата. В их трудной работе не было [20] мелочей, и в ту ночь перед боем я, видимо, неудачно пошутил, сказав Бронникову: "И сам ты, комиссар, фронтовую норму не выполняешь, и другим не велишь".

Шутку Михаил Васильевич любит и понимает, а тут промолчал. Так, молча, легли спать, молча ворочались в бессоннице.

Казалось, закрой глаза, провались в сон. ан, нет! И до чего ты длинная, ночь перед боем! А хлопотливый день мелькнул -не успел оглянуться.

Итак, утром наступаем. Холодок в сердце: все ли сделано до конца? Точнее, все ли сделал, что мог? Кажется, все. На главном направлении - капитан Иван Никанорович Романов. О нем можно' сказать: светлая голова, неукротимая воля. Стену проломит, а в село Михайловское ворвется с батальоном. Справа - батальон капитана Борисова, слева - батальон капитана Кузичкина. Так мы построили боевой порядок 258-го стрелкового полка. Вернее - перестроили. Ведь одно дело - обороняться на Озерне, другое - наступать через нее.

Артиллерия тоже перегруппирована. В боевые порядки пехоты выдвинуты батареи противотанковых пушек, поближе к передовой подтянут тяжелый гаубичный дивизион. Завтра лавина двухпудовых снарядов накроет траншею противника. Пехота рванет через Озерну. Речка эта мелкая, и ее форсирование для нас не проблема.

В чем же она, проблема? Зря ты мучаешься, комдив. В конце концов это просто глупо - не спать перед боем, мечтать о несбыточном - о том, чтобы ударить через Озерну не полком, а всей дивизией, нанести удар по фашистской обороне всей мощью нашего артиллерийского огня.

Телефонный разговор со штабом армии, состоявшийся поздно вечером, сперва обнадежил меня. Генерал Малинин сообщил, что по приказу командующего фронтом дивизия полностью вошла в состав 16-й армии. Я тотчас же предложил использовать для удара на Михайловское и другие стрелковые полки - 40-й и 131-й, ввести в дело кроме 210-го гаубичного и 159-й легкий артиллерийский полк.

- Нет! - возразил Малинин. - Это частная операция. Поймите - операция с ограниченной целью. Командарм разрешил вам использовать еще один батальон. Как резерв.

Что ж, все верно. Время теперь трудное. Надо считать батальоны: свои - потому что их мало, вражеские - потому что их много. Помнится, какой-то великий полководец говаривал: "Чужие батальоны легче сосчитать после сражения. Когда они сложат оружие".

Им, великим, все было по плечу. И громкие победы, и звонкие [21] афоризмы. А мне, командиру дивизии, хотелось бы иметь на учете каждый фашистский батальон, что стоит против полка Суханова,

Еще в полдень разведывательный батальон капитана Ермакова начал поиск на широком фронте. Группы разведчиков ушли за линию фронта. Вечером комбат доложил: в селе Михайловское - до тысячи гитлеровских пехотинцев, танки (число не установлено); в Федчино - артиллерийская батарея; в Покровском силы не установлены.

Сведения скудные. Они получены путем разведки наблюдением. А нужен пленный - штабной офицер или, на худой конец, писарь, "Постарайтесь, ребята. Ведь вы отменные сибирские охотники. Скрадите "языка" хоть к утру..." Так, с думой о разведчиках, уже под утро, я крепко заснул.

* * *

Поздний ноябрьский рассвет встречаю на НП Суханова. С Озерны плывет туман, западный ее берег встает серой стеной. А над ним, как перст указующий, торчит церковная колокольня в Михайловском. Вчера разведчики засекли на верхней ее площадке, в проеме, блеск стеклышка. Дежурят фашисты. Щупают наш берег окулярами стереотруб. Надо сбить. Командир 210-го гаубичного полка майор Покрышкин уже пристрелял все нужные ориентиры. Ждет только сигнала.

Рядом со мной - двое: Суханов и начальник артиллерии дивизии майор Погорелов. Он крепко, так что побелела кисть руки, прижимает к уху трубку полевого телефона. Время от времени кидает взгляд на часы. Суханов, наоборот, недвижим.

- Семь тридцать! - докладывает Погорелов. - Разрешите?

- Да.

- Огонь! - командует он в трубку.

Далеко за спиной, у деревни Денисиха, раздался залп тяжелого дивизиона, ударили и легкие полевые гаубицы. Дымные столбы взметнулись на западном берегу Озерны. В артиллерийский хор включились минометы, потом противотанковые пушки. Эти бьют прямой наводкой - по блиндажам и пулеметным гнездам.

Минуты бегут. Вот грузно шевельнулся Суханов. Взвесил на ладони карманные часы-луковицу. В грохоте артиллерийской канонады слышу его голос:

- Восемь ноль-ноль. Разрешите?

- Да!

Негромкие хлопки ракетниц - и три красные звездочки зависли над рекой. Из окопов батальона Романова встала ровная цепь солдат. Пошли! Красиво идут. Как на учениях.

Артиллерия перенесла огонь в глубь вражеской обороны, [22] стрелковые цепи так же ровно, не убавляя и не прибавляя шага, вошли в студеную воду Озерны. Фашисты отвечали огнем - редким и разрозненным.

Погорелов кричал в трубку:

- Ориентир семь, вправо сорок, ближе двадцать - минометная батарея! Видишь? Дави!

Стрелки 1-го и 2-го батальонов уже форсировали реку и теперь проворно взбирались на высокий берег, что прямо перед нами, под Михайловским, и правее, под деревней Федчино. Слышу в трубке резкий баритон капитана Романова:

- Подхожу к Михайловскому. Противник контратакует. До батальона пехоты, три танка.

Докладывает капитан Борисов:

- Федчино взяли с ходу. Потери - пять убитых, тридцать семь раненых. Выхожу седлать большак. Докладывает капитан Кузичкин:

- Веду бой за Барынино и Петряиху. Сильный огонь.

3-й батальон Кузичкина теперь, после перегруппировки, выполняет роль шита, прикрывающего полк слева, с открытого фланга. Пока его задача - вспомогательная.

Во второй половине дня мы смогли подвести первые итоги боя. 1-й батальон Романова зацепился за восточную окраину села Михайловское. Здесь бой идет жестокий - за каждый дом и двор. Противотанковая батарея, выдвинутая к селу, уже подбила несколько немецких танков. Документы убитых гитлеровцев подтверждают: против нас дерутся части 252-й пехотной дивизии.

Романову намного трудней, чем другим комбатам. Противник цепко держится за Михайловское - ключевой пункт своей обороны. Между тем несколько севернее, под Федчино, кажется, наметился успех. 2-й батальон Борисова вышел к дороге Руза - Ново-Петровское. Следовательно, здесь мы ближе всего к выполнению задачи, поставленной командармом.

Суханов того же мнения. Михайловское, разумеется, важная тактическая позиция, да и в приказах село фигурирует под номером первым. Однако вязкий - это уже видно - бой за крупный населенный пункт способен втянуть в себя все наши ограниченные силы и лишить полк маневра. А что, если на ходу перестроиться? Наращивать усилия там, где оборона фашистов послабее, - у деревни Федчино? В случае успеха подразделения не только перекроют рокадную дорогу, но и помогут батальону Романова, ударят по Михайловскому с севера.

Забегая вперед, скажу, что этот тактический ход, то есть перенацеливание главных усилий с пункта, заранее запланированного, [23] в пункт, подсказанный конкретной боевой обстановкой, помог нам в итоге выполнить главную боевую задачу: взять под контроль рокадную дорогу Руза - Ново-Петровское.

3-й батальон Кузичкина был переброшен в Федчино, и он вместе со 2-м батальоном Борисова развил успех.

Ночью мы предприняли атаки по всему участку. 3-я стрелковая рота старшего лейтенанта С. И. Галича прорвалась в глубь Михайловского. Под утро комбат Романов доложил о первых трофеях. Бойцы Галича захватили грузовые и легковые автомашины, мотоциклы. Восточная половина Михайловского - наша. Хорошие вести и от Борисова. Его батальон ведет бой за рокадную дорогу. Все контратаки противника отбиты.

Утром 5 ноября связываюсь с КП армии, чтобы доложить итоги первого дня наступления. У телефона - К. К. Рокоссовский.

- Слышите, бой справа? - спросил он.

- Слышу. Это в Скирманово?

- Да. Там очень трудно. Седлайте дорогу скорей и прочно. Часть сил двиньте по большаку на север, к Скирманово. Хотя бы продемонстрируйте атаку, пугните немца.

Дорогу мы перерезали, а вот попытка поддержать войска, наступавшие на Скирманово, успеха не имела. Мало того, сопротивление противника на участке 258-го полка резко возросло. Восточная окраина Михайловского несколько раз переходила из рук в руки. Бойцы батальона Романова дрались как львы. Раненые отказывались покидать поле боя. Над селом с утра до вечера висели черные стаи "юнкерсов". Они бомбили нещадно. В дыму пожаров наши стрелки сходились с противником врукопашную. Кололи штыком, крушили прикладом, рубили саперными лопатками. Ближнего боя враг не выдержал. Роты батальона отбрасывали гитлеровцев в западную часть села, к кладбищу, но далее продвинуться не удавалось. Здесь у немцев был мощный опорный пункт. Десятки пулеметов, минометов, пехотные пушки, плотный автоматный огонь встречали атакующий батальон. Опять налетала авиация, опять, ревя моторами, наползали танки с крестами на броне.

К вечеру бой в Михайловском принял очаговый характер. Комбат Романов с 3-й ротой Галича снова прорвался к центру села и сражался там, окруженный танками и пехотой 252-й дивизии. А в это же время в восточной части села стрелки батальона при поддержке пулеметной роты взяли в кольцо несколько групп прорвавшихся автоматчиков. Одна такая группа, пройдя огородами, вышла к восточной околице Михайловского, к дороге, что вела к Озерне и далее к деревне Барынино. [24]

Фашистов здесь встретил дружный огонь пулеметного взвода. Когда расчет одного "максима" вышел из строя, за пулемет лег политрук роты Н. К. Коломиец. Ранило в руку и его. Вражеские автоматчики наседали, и Коломиец поднял бойцов в контратаку. В рукопашной схватке противник был уничтожен. На исходе боя геройски погиб и политрук Николай Кириллович Коломиец.

О напряженности боя за Михайловское, о потерях, которые несла там 252-я немецкая пехотная дивизия, наглядно свидетельствовал дневник гитлеровского унтер-офицера. Этот дневник, как и другие документы, подобранные на поле боя, Романов переправил в штаб полка. Вот что я прочитал в записи унтер-офицера, датированной 5 ноября 1941 года: "Долго ли нам еще лежать под убийственным огнем? Все роты сильно выбиты, надеемся, что нас скоро сменят. Слово "смена" стало несбыточной мечтой. Скоро в Михайловском не останется ни одного целого дома. Все уничтожает гранатный бой".

Любопытен также факт, о котором доложили разведчики. Жители деревни Волково, что южнее Михайловского, рассказали им: десятки грузовых машин были заняты перевозкой трупов немецких солдат, погибших на передовой. Их еле-еле успевали хоронить. Еще больше машин проходило через деревню в тыл с ранеными. Немецкий солдат из похоронной команды объяснил жителям: "Под село Михайловское прибыли сибиряки".

Мы тоже несли потери. В рукопашной схватке был тяжело ранен командир 2-го батальона Петр Васильевич Борисов. Получил ранение и командир 210-го гаубичного полка майор Б. С. Покрышкин. Он славился в дивизии не только как организатор артиллерийского боя, но и как отличный стрелок. Это он в первый день наступления, управляя огнем взвода тяжелых гаубиц, сшиб с Михайловской колокольни фашистских наблюдателей. Затем, умело сосредоточивая огонь дивизионов, надежно прокладывал дорогу пехоте, пресекал вражеские контратаки. После его ранения командование 210-м полком принял майор И. Д. Жилин.

Потери были и в рядовом и сержантском составе - особенно в стрелковых батальонах. Только за один день 5 ноября из медсанбата пришлось отправить в тыл около 200 человек раненых.

Ожесточенные бои продолжались и в последующие дни. Чтобы не обескровить окончательно 1-й батальон капитана Романова, я был вынужден отвести его из Михайловского. Комбат, весь черный от пороховой гари и копоти, прибыл на НП полка и высказал свое недовольство приказом на отход.

Объясняю ему, что бой за Михайловское сковал полк, что [25] главную задачу мы выполнили: 2-й батальон пересек рузскую дорогу и прочно удерживает плацдарм за Озерной, у деревни Федчино. Теперь есть резон развивать успех именно с этого плацдарма, двинуть отсюда часть сил в обход Михайловского.

- Мой батальон отступать не приучен, - ответил он..

- Эх, Иван Никанорович! - как-то по-домашнему вздохнул Суханов. - Умело отступать - тоже наука. Он тебя норовит с правой ударить - отшагни, пусть промажет. А как промажет да проскочит - ты его и с правой и с левой. И каюк ему...

Романов вышел, а Суханов, немного помолчав, добавил:

- Примерный командир. Надежный.

Наша разведка продолжала вести активный поиск. Еще вечером 5 ноября, докладывая очередную сводку, начальник разведки дивизии майор А. А. Тычинин отметил передвижение войск противника в ближайшем его тылу. Автоколонны, группами по 5 - 7 машин, шли с юга, от Рузы, в район западнее Михайловского и Федчино. Пехота, артиллерия, минометы, бронетранспортеры сосредоточивались перед центром боевых порядков полка Суханова. Новые подразделения гитлеровцев появились и перед правым флангом, в селе Покровское, и, что самое неприятное, довольно глубоко за нашим левым флангом - в Барынино, Петряихе, Аннино, Горбово. То есть там, куда мы выдвинули свой резерв - 3-й батальон 131-го полка.

Как видно, фашистское командование готовило свой излюбленный маневр: боем связать наш центр, одновременно охватить оба фланга.

Приказываю Тычинину усилить разведку в этих направлениях, особенно влево, где нет стыка с соседом. Особое внимание - танкам противника, бронетранспортерам, отрядам мотоциклистов. Если где-то обозначится крупная подвижная группа - обходный маневр фашистов уже назрел.

- Учтите: по докладам комбатов, сопротивление противника стало более жестким; в его контратаках участвуют свежие силы. Теперь очень нужны пленные.

- Взвод Дмитриевского уже вторые сутки в немецком тылу, - говорит Тычинин. - Жду их с часу на час.

Лейтенант А. Ф. Дмитриевский служил в 60-м разведывательном батальоне, в роте танков-амфибий. Толковый специалист, он обладал очень ценным для разведчика качеством - умением обобщать самые незначительные на первый взгляд факты. Это я заметил еще на учениях, на Дальнем Востоке. Вот и теперь, в первой же своей боевой разведке, лейтенант оправдал надежды. Он захватил пленного в образовавшемся разрыве с флангом левого соседа. [26]

Более трех суток выжидал Дмитриевский удобного момента. Местные жители рассказали ему, что фашисты ночью обычно делают набеги на окрестные деревни. Ограбят жителей, заберут скот и кур, теплую одежду, а к утру уезжают восвояси.

Такую группу бандитов-эсэсовцев и перехватил взвод Дмитриевского. Сначала отделение пеших разведчиков старшего сержанта Г. Нипаридзе боем задержало фашистов, ехавших по лесной дороге на подводах с награбленным добром. Те открыли огонь из крупнокалиберных пулеметов. Но к месту схватки подоспели танки-амфибии ("малютки", как у нас их называли), и десять минут спустя все было кончено. Три десятка трупов фашистов остались лежать в снегу, а танкисты, приняв на броню пеших разведчиков Нипаридзе и пленного ефрейтора, возвратились в расположение наших войск.

Майор Тычинин допросил пленного, потом привел его ко мне. Ефрейтор в форме войск СС моргал рыжими ресницами и старательно, даже угодливо, отвечал на вопросы.

- Полк, дивизия?

- Дивизия СС "Рейх", одиннадцатый гренадерский полк, господин полковник.

- Должность?

- Писарь штаба батальона.

- Когда и откуда прибыл полк?

- Шестого ноября, к вечеру, прибыли из Можайска в Рузу. В полдень седьмого ноября форсированным маршем мы были переброшены из Рузы к Михайловскому - Федчино.

- Почему такая спешка?

- Нам сказали, что русский сибирский полк перехватил дорогу Руза - Ново-Петровское. Надо было очистить дорогу и ликвидировать сибиряков в Федчино.

- Почему сдался в плен?

- Испугался, господин полковник.

Так мы впервые столкнулись с моторизованной дивизией СС "Рейх". С ней нам пришлось сражаться и все последующие недели оборонительного периода Московской битвы. Замечу, что этот рыжий ефрейтор из 11-го полка- фигура для эсэсовцев не очень-то характерная. Они слыли гвардией фюрера, отборным войском. Дрались, как правило, упорно, избегали сдаваться в плен. Возможно, еще и потому, что каждый второй из них начинал службу в охране концлагерей. Слово "плен" у них вольно или невольно ассоциировалось с газовыми душегубками и печами для сжигания людей, с камерами пыток.

В тот же день из документов, захваченных другой группой разведчиков, мы установили, что к правому флангу нашего [27] участка выдвинуты танки 10-й немецкой танковой дивизии и подразделения мотоциклистов.

Данные разведки помогли полку Суханова вовремя подготовиться к отражению атак эсэсовцев, нацелившихся на Федчино. Кроме прочих мер по усилению обороны мы выдвинули к Озерне приданный дивизии 17-й отдельный гвардейский минометный дивизион. Здесь впервые мне удалось увидеть в деле реактивную артиллерию, знаменитые "катюши", о которых мы уже были наслышаны.

Эсэсовцы дивизии "Рейх", пустив впереди танки, двинулись густыми рядами, в полный рост, на окопы одного из батальонов. Но тут ударили "катюши". Поле заволокло пламенем и дымом. А когда дым рассеялся, мы увидели черную землю, груды трупов и три полыхавших танка. А тем временем "катюши", давшие один только залп, снялись с позиции на опушке леса, отбыли в тыл. Правда, фашистские бомбардировщики еще долго бомбили ту лесную опушку.

Наступая на Федчино с фронта, противник одновременно атаковал оборону 2-го батальона с юга, со стороны Михайловского. Полторы сотни автоматчиков, пробравшись лощиной, вышли к батальонным тылам с явной целью подсечь основание нашего плацдарма за рекой Озерна. Создалась реальная угроза потерять вместе с плацдармом и захваченный с таким трудом отрезок дороги Руза - Ново-Петровское.

Как справится в этой ситуации новый комбат капитан П. С. Турков, заменивший раненого Борисова? Турков хороший штабной офицер, вдумчив, исполнителен. Но тут нужен еще и железный характер.

- В том батальоне находится комиссар полка Кондратенко, - словно отвечая моим мыслям, сказал Суханов. - Он-то справится.

Вызываю к телефону Туркова. В трубке слышу грохот боя.

- Немцы в тылу, - докладывает комбат. - В расположении хозяйственного взвода. Веду туда...

- Турков! Турков! А черт!...

Связь со 2-м батальоном оборвалась. Тут же отдаю распоряжения, связанные с помощью Туркову. И вот уже мимо НП, по лощине, уходит к Озерне взвод конной разведки. За ним - противотанковая батарея, мой последний резерв. Командир 3-го батальона Кузичкин докладывает: на помощь 2-му батальону двинул пулеметную роту.

Однако вступить в бой с прорвавшимися автоматчиками этим подразделениям так и не пришлось. Через каких-нибудь полчаса зазуммерил полевой телефон. Суханов берет трубку. [28]

- Ну и хорошо! - говорит он. - Доложи комдиву. В трубке, переданной мне, слышу размеренный, суховатый доклад комиссара полка Д. С. Кондратенко:

- Автоматчики противника уничтожены. Рубеж батальона восстановлен.

- Как именно? Кем?

- Хозяйственным взводом.

- Шутишь?

- Никак нет, товарищ полковник. Красноармеец Рубцов, батальонный повар, в рукопашной заколол четверых фашистов, хлеборез красноармеец Светличный - троих. Ну и другие товарищи... Их я отмечу в полковом политдонесении.

Об одном умолчал комиссар полка: бойцов хозяйственного взвода собрали и уложили в стрелковую цепь политработники - старший батальонный комиссар Д. С. Кондратенко и инструктор политотдела дивизии старший политрук И. Е. Гук. Гитлеровцы были в ста шагах от цепи, как последовала команда "Огонь!". А когда те залегли, Кондратенко и Гук повели бойцов в контратаку. Ни один из прорвавшихся в тыл батальона эсэсовцев не ушел живым.

Неудачная попытка с ходу выбить нас из деревни Федчино и очистить рузскую дорогу, видимо, несколько охладила пыл противника. В последующие дни - с 8 по 10 ноября - боевые действия на участке 258-го полка носили ограниченный характер. Враг вел сильный артиллерийско-минометный огонь, налетала его авиация. Группы автоматчиков, в сопровождении двух-трех танков каждая, вели разведку боем, пытались нас атаковать, но, встреченные дружным огнем, отходили.

Наш стрелковый полк своим 2-м батальоном прочно удерживал участок рузской дороги севернее Михайловского, не пропуская по ней к Скирманово ни одного вражеского танка, ни одной машины с пехотой. Однако вести из-под Скирманово, от наших правых соседей, были неутешительными. Там продолжались тяжелые бои.

Дальше