Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

В городе Харбине

Итоги наступательной операции 1-й Краснознаменной армии, оформленные в отчетные документы, мы отправили в штаб 1-го Дальневосточного фронта, а затем доложили и лично командующему фронтом Маршалу Советского Союза К. А. Мерецкову. Кирилл Афанасьевич приехал к нам в Харбин вместе с членом Военного совета фронта генерал-полковником Т. Ф. Штыковым и первым секретарем Приморского крайкома партии Н. М. Пеговым. С Терентием Фомичом и Николаем Михайловичем у нас состоялась беседа по очень серьезному вопросу - о санитарном состоянии Харбина и других маньчжурских городов и населенных пунктов. В период японской оккупации бюджет марионеточной "Великой Маньчжурской империи" был полностью подчинен военным расходам. О здравоохранении, о необходимых санитарных мероприятиях маньчжурские чиновники и не вспоминали. Окрестности городов превратились в клоаки гниющих отбросов, питьевая вода почти не очищалась. Холера, тиф и другие эпидемические болезни косили людей. Теперь, когда между Маньчжурией и советским Дальним Востоком было восстановлено железнодорожное сообщение и с каждым днем оно становилось все более интенсивным, возникла опасность, что эти эпидемии могут распространиться и на нашу территорию. Требовались срочные меры для того, чтобы обезопасить советские войска в Маньчжурии. О том, как это сделать, одновременно оказав и помощь местным властям в улучшении санитарного состояния населенных пунктов [179] и системы их водоснабжения, и шел наш разговор. Я доложил соображения, подсказанные нашими медиками, перечислил, что именно мы уже предприняли и что планируем предпринять в ближайшее время. Член Военного совета и первый секретарь крайкома, в целом одобрили наш план и внесли в него ряд своих предложений.

Санитарная проблема была лишь одной из многих, с которыми мы столкнулись в Маньчжурии вообще и в Харбине в частности. Когда днем 21 августа я проехал по центральным его улицам, то будто вернулся в далекое прошлое, когда мне, деревенскому парнишке, впервые довелось попасть в Иркутск, еще хранивший облик губернского города. Те же двух-трехэтажные особняки с лепными украшениями, те же высокие серые, с зеркальным парадным входом и широкими окнами, дома для богатых съемщиков, те же замызганные деревянные и кирпичные здания, так называемые доходные дома для бедняков, где во дворах-колодцах среди сушившегося белья и помойных ящиков играли в "крестики-нолики." бледные, худые ребятишки. По улицам катили пролетки с извозчиками в поддевках и высоких цилиндрах, пробегали стайки девочек-гимназисток, степенно шагали бородатые студенты в мундирах и фуражках со значками политехнического института. Это была русская часть Харбина, заселять которую еще в начале века начали служащие только что построенной Китайско-Восточной железной дороги. Во время русско-японской войны, когда Харбин стал тыловой базой русской армии, его население сильно возросло. Но особенно оно увеличилось в начале двадцатых годов. Остатки колчаковских разгромленных войск и разного рода штатская публика хлынули из Сибири и с Дальнего Востока в Маньчжурию и осели главным образом в Харбине. Впоследствии часть русского населения Харбина - в основном рабочие и служащие Китайско-Восточной железной дороги - приняла советское гражданство, другие - китайское, третьи - матерые белогвардейцы - продолжали считать себя подданными Российской империи. Они были непременными участниками провокаций, которые устраивали на советско-китайской границе сначала китайские генералы, а потом и японская военщина. Но время шло, надежды на то, что иностранная интервенция и белогвардейское подполье в России свергнут Советскую власть, становились все более эфемерными, и мало-помалу настроение и этой, наиболее агрессивной и [180] антисоветской прослойки русской эмиграции заметно изменилось. И хотя японцы всячески подогревали ее воспоминаниями о российской монархии, хотя и не жалели средств для финансирования разного рода шпионских и полушпионских организаций, вроде Русско-японского института или фашистской группы Радзиевского, ощутимых результатов они не добились. А когда началась Великая Отечественная война, когда битвы под Москвой, Сталинградом и на Курской дуге разнесли по всему миру весть о славе русского оружия, когда советские армии, громя немецко-фашистские войска, двинулись к границам Германии, в среде эмигрантов произошел перелом. Исключение составила лишь наиболее реакционная ее часть во главе с атаманом Семеновым и его ближайшими приспешниками, которые запятнали себя кровавыми злодеяниями на Дальнем Востоке еще со времен гражданской войны и активно сотрудничали с японским империализмом. Большинство же харбинцев тайно по радио слушали передачи из Читы и Хабаровска, и каждая сводка Советского информбюро, переходя из уст в уста, мгновенно облетала город. Еще до нашего вступления в Харбин здесь была создана организация, назвавшая себя "штабом советской молодежи", гимназисты на своем собрании переименовали гимназию в "Советскую" и так далее. У меня сохранился номер харбинской газеты "Время" за 22 августа 1945 года. Позволю себе процитировать статью, в которой автор рассказывал о судьбе детей русских эмигрантов в годы японской оккупации.

"Печальна их судьба, - писал он. - Они были русскими, но не видели России, не соприкасались с русским народом. В школах они изучали географию России, разделенной еще на губернии, тогда как в течение уже более 20 лет Родина наша представляет собой Союз Советских Социалистических Республик. В тех же школах им преподавали государственную мораль, которая по существу своему была не чем иным, как японской аморальностью. Им прививали взгляд, что здесь они имеют свою вторую родину, и потому заставляли ежедневно кланяться флагам Маньчжоу-Го и Японии и совершать поклоны в сторону резиденции правителей обоих государств. В слякоть и непогоду, в трескучий мороз их строем гоняли из неотапливаемых школ, в изношенных пальтишках и рваных башмаках, к японскому храму и заставляли кланяться и там. Их обучали - не только юношей наших, но и [181] девушек - военному строю. Спрашивается: с кем готовили сражаться? Их стремились разложить духовно и физически. Но не таковы сыновья народа русского, чтобы можно было их пригнуть к земле: чем тяжелее был гнет, тем неумолчнее звучали в сердце зовы Родины. Чем больше прилагалось сил к тому, чтобы сделать из наших детей духовных .уродов, тем дружнее они сплачивались и тайком около радиоприемников разучивали советские песни и приобщались к своему народу. Все это в прошлом. Стена разрушена. Будущее ясно: наши дети не видели Родины - они ее увидят; наши дети не знали родного им народа - они его узнают".

Могу добавить, что вскоре тысячи харбинцев получили советские паспорта и выехали на Родину с детьми и внуками.

В той же газете был опубликован приказ, который мне пришлось отдать через несколько часов после того, как я прибыл в Харбин и вступил в должность начальника гарнизона и военного коменданта города. Привожу его здесь с единственной целью - прокомментировать. Показать читателю, какие проблемы - иногда очень сложные и серьезные - стояли за этими скупыми пунктами.

"Приказ ? 1 Начальника гарнизона и военного коменданта города Харбина.

21 августа 1945 гада.

В целях поддержания нормальной жизни и порядка на территории города Харбина и в его окрестностях приказываю:

1) Всем гражданским властям продолжать исполнение своих обязанностей.

2) Всем владельцам торговых и промышленных предприятий продолжать свою деятельность. Цены на товары, продукты питания и т. д. остаются такими, какими они были до прихода советских войск. Продажа спиртных напитков воспрещается до особого распоряжения.

3) Местным властям и гражданскому населению оказывать всемерную помощь в обеспечении нормальной работы школ, больниц, амбулаторий и других культурных и коммунальных учреждений и предприятий.

4) Богослужение в храмах и молитвенных домах отправляется беспрепятственно. [182]

5) Местному населению сдать военному коменданту все имеющееся оружие, боеприпасы, военные материалы, военное имущество и радиоаппаратуру.

6) Все склады и складские помещения со всем наличным в них имуществом, принадлежавшие японским и маньчжурским военным властям, переходят в распоряжение советского командования.

7) Хождение по улицам разрешается с 5.00 до 23.00 по местному времени".

Прежде всего скажем о гражданских властях города Харбина, которые упомянуты в приказе. Мэр города китаец Чжан Тинго был крупным спекулянтом, нажившим за годы японской оккупации миллионное состояние. Такими же темными дельцами являлись и его ближайшие помощники. Они встретили нас поклонами и угодливыми улыбками, но у них был свой расчет на будущее: советские войска сделали свое дело - разгромили японцев - и скоро уйдут на родину. А им, Чжану и его коллегам, надо удержать за собой "хлебные" места и одновременно оправдаться перед гоминьдановским правительством и его главой Чан Кайши. Ведь как ни крути, их долголетняя и верная служба японским оккупантам - это факт. Но жизнь переменчива, рассуждали эти прожженные дельцы. Теперь, когда Япония поставлена на колени, националистическое китайское правительство обязательно вернется к прежнему антисоветскому курсу. Значит, получить его прощение и даже поощрение можно, если развить соответствующую этому курсу деятельность. Надо, во-первых, показать миру, что сам приход Красной Армии в Маньчжурию уже ознаменовался развалом экономики. И вот господин Чжан засучив рукава взялся за дело. Не знаю, конечно, в каком из пяти своих особняков пошептался он со сворой харбинских спекулянтов, знаю только, что стали поступать тревожные сигналы:, запасы продовольствия в городе быстро тают, цены растут; фабрики, мастерские, коммунальные предприятия могут прекратить работу из-за нехватки топлива; медицинское обслуживание населения, и без того державшееся буквально на ниточке, на жалких грошах городского бюджета, может совсем прекратиться.

Необходимо было срочно поговорить с гражданскими властями, объяснить им, что мы отнюдь не намерены глядеть сквозь пальцы на эти махинации. Эту нелегкую миссию взяли на себя Иван Михайлович Смоликов, [183] начальник политотдела армии Константин Яковлевич Остроглазой и наш консул в Харбине Георгий Иванович Павлычев. Господин Чжан начал с поклонов и улыбок. Разводил руками, объяснял, что в Харбине - капиталистическая экономика. Свободный рынок. Война прервала обычные торговые пути и связи. Это явление естественное. Отсюда и нехватка того-сего, отсюда и рост цен. Но Иван Михайлович Смоликов задал мэру вопрос:

- Естественно ли, что продуктов и топлива не хватает, а на торговых складах, принадлежащих лично мэру города, хранится под замком изрядное количество "Того-сего"?

Константин Яковлевич Остроглазов продолжил:

- Не пояснит ли господин Чжан заодно, как и когда интендантское имущество маньчжурской армии и ее продовольственные запасы из складов на Пристани перекочевали в склады господина мэра?

Лицо господина мэра вытянулось и несколько побледнело. Словом, трудности "свободного рынка" были решены в течение нескольких минут. И вопрос с военными запасами маньчжурской армии - также.

Пункты приказа - пятый и седьмой - были тесно связаны между собой. В ночь на 21 августа мне доложили, что накануне в городе совершено несколько крупных бандитских нападений и грабежей. Был убит один из членов штаба молодежи Харбина, охранявший городские бойни. Другой был застрелен у железнодорожного депо. Разумеется, приказ сдать оружие и боеприпасы и введенный в городе комендантский час не явились непосредственным следствием только этих нападений. Дело было значительно сложнее и выходило далеко за пределы обычной уголовщины.

Уважаемый читатель, вероятно, слышал о китайских профессиональных бандитах - хунхузах. Однако вряд ли ему известно, что в истории Маньчжурии, особенно с начала XX века, хунхузы играли роль не меньшую, если не большую, чем бандитская мафия в Сицилии. И, так же как мафия, хунхузы становились инструментом в достижении политических целей для тех, кто хорошо им платил. Японская разведка завязала связь с ними еще во времена русско-японской войны 1904-1905 годов и щедро оплачивала диверсии хунхузских отрядов на тыловых коммуникациях русской армии. С начала тридцатых годов, когда японские войска вторглись в Маньчжурию, эта [184] связь еще более упрочилась. И хотя отдельные хунхузские вожаки вступали иногда в конфликт с новыми своими хозяевами, но ссоры, причинами которых была дележка награбленной добычи между двумя хищниками, как правило, скоро улаживались. А в целом хунхузы являлись верными помощниками оккупантов в их карательных акциях против китайских партизан. Хунхузы на выносливых маленьких своих лошадках проникали в самые глухие горные деревушки, нападали на партизанские базы, сжигали дома, истребляли жителей и оказывали большую помощь японской жандармерии в разгроме местных организаций Коммунистической партии Китая.

Вооруженные отряды хунхузов (а некоторые из них насчитывали тысячи конников) гнездились в отдаленных уездах, каждый отряд имел "свою" территорию, где властвовали негласные законы, аналогичные законам сицилийской мафии. Вожаки были связаны родственными узами с зажиточной верхушкой китайской деревни, по-русски говоря, с кулачеством, и с его помощью держали бедняцкое население в жесткой узде.

В момент капитуляции Японии внимание этих бандитских шаек приковали многочисленные японские военные склады, а также промышленные предприятия и торговые фирмы, хозяева которых - японцы - бежали на юг Маньчжурии. Ожили тайные явки хунхузских вожаков в китайской части Харбина - Фуцзядяне, в Нахаловке и Питомнике. Грабежи, налеты, убийства следовали одно за другим. Но к 22 августа мы уже имели под руками несколько сот солдат и офицеров и смогли предпринять ответные меры. Начальник разведки армии полковник Шиошвили сориентировался в создавшейся обстановке, изучил город и организовал патрульную службу. В первую же ночь, когда был введен комендантский час, наши патрули дали бандитам, как говорится, хорошую острастку. В пригороде Сань Кэ-шу был захвачен обоз, вывозивший из склада строительные и другие материалы. Хунхузы пытались оказать сопротивление, но были уничтожены, а несколько человек взяты в плен. Такие же вооруженные схватки произошли в эту ночь и в других пригородах и на окраинах Харбина. Видимо, бандиты не ожидали столь быстрой и действенной реакции со стороны нашей комендатуры. Они притихли и затаились, но лишь на время.

Среди захваченных в плен хунхузов оказались и офицеры армии Маньчжоу-Го, которые показали на допросе, [185] что они, как и их солдаты, ушли из казарм, а проще говоря, разбежались еще до капитуляции - как только в Харбин проникли слухи о разгроме японцев под Муданьцзяном. Действительно, из всех частей 4-го военного округа этой марионеточной армии (23-й пехотный полк, четыре саперных, два автотранспортных, авиационный и жандармский отряды), дислоцировавшиеся в Харбине, нам сдалось лишь около 2000 человек, да и то потому, что японцы заперли их в казармах, опасаясь бунта{63}.

Первые сигналы о том, что созданная японцами маньчжурская армия, рассеявшись по стране, и не думает складывать прихваченное с собой оружие, вскоре подтвердились новыми фактами. Мало того, ее офицерский состав стал группироваться в крупных городах, вступил в контакт с хунхузскими отрядами и начал создавать широко разветвленное подполье, главной целью которого были вооруженный террор и диверсии против советских войск, а также уничтожение сторонников Коммунистической партии Китая.

Таким образом, классовый, буржуазно-помещичий состав офицерства маньчжурской армии определил и ее отношение к политической обстановке, создавшейся в Северо-Восточном Китае после капитуляции Японии и освобождения страны советскими войсками. Верно служившие японским империалистам в их агрессивной войне против Китая, эти предатели своего народа, китайские "квислинги", тотчас же после поражения хозяев провозгласили себя китайскими патриотами и националистами и перешли под знамена гоминьдановского правительства Чан Кайши. И были приняты с распростертыми объятиями. К ним в Мукден, Чаньчунь, Гирин, Харбин и другие маньчжурские города зачастили тайные эмиссары Чан Кайши. Они стали формировать в нашем тылу подпольную гоминьдановскую армию и первой задачей ей поставили захват складов с трофейным японским вооружением, военной техникой и боеприпасами. Подробнее обо всем этом скажу позже, а сейчас вернусь к первым дням сентября сорок пятого года, когда в Харбине царило праздничное оживление и его китайское и русское население восторженно приветствовало победителей.

2 сентября в Харбин в сопровождении Маршала [186] СоветскогоСоюза К. А. Мерецкова и главного маршала авиации А. А. Новикова прибыл на самолете главнокомандующий советскими войсками на Дальнем Востоке Маршал Советского Союза А. М. Василевский. Прямо с аэродрома мы повезли их на харбинский ипподром, где он осмотрели трофейную технику и вооружение. Посреди ипподрома возвышался громадный, в виде усеченной пирамиды, памятник. Александр Михайлович поинтересовался, в честь какого события он воздвигнут. Объяснил ему, что памятник японский, поставлен здесь еще в 30-х годах в память солдат и офицеров Квантунской армии, погибших при завоевании Маньчжурии. Городские власти просили нас снести его. Подумав, Александр Михайлович сказал:

- Не надо этого делать. Мы освободили Маньчжурию, а сносить или не сносить чужие памятники - это уже не наше дело. Пусть городские власти сами решают и сами выполняют свое решение.

Маршал спросил, как мы готовимся отметить день Победы над Японией. Я доложил, что сегодня в театре "Модерн" будет большой концерт с участием местных артистов иармейского ансамбля песни и пляски и Военный совет армии приглашает наших высоких гостей. Александр Михайлович согласился и добавил, что завтрашний день проведет с нами, а потом поедет в Порт-Артур.

Концерт ему понравился, особенно второе отделение, где выступили наши солисты, хор и танцоры. У вокалистов Харбина были хорошие голоса, они неплохо спели романсы, потом драматические артисты разыграли несколько сцен из спектаклей. Все это на высоком профессиональном уровне, однако и песенный репертуар, и театральный пронизывала тоска и безысходность. Словом, искусство отражало жизнь эмиграции и настроения, которые царили в ее среде до недавних дней. Это салонное искусство не поспевало за крутыми переменами, произошедшими в жизни Харбина, что остро почувствовала и присутствующая на концерте местная публика. Вот почему первый же номер армейского ансамбля - солдатская пляска - вызвал бурю аплодисментов. Наши плясуны и певцы мгновенно передали свой заряд бодрости, веселья и оптимизма харбинской публике, каждый новый номер повторялся на "бис" раза по три, и концерт закончился поздно вечером. [187]

После концерта Александр Михайлович Василевский сказал мне, что по распоряжению Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина парад в честь дня Победы над Японией будет проведен только в Харбине. Принимать парад товарищ Сталин поручил ему.

- Если назначим парад на воскресенье, на 16 сентября, хватит вам времени на подготовку? - спросил он.

- Вполне хватит, товарищ маршал.

С этого дня мы начали усиленно готовиться к параду. Решили вывести на него почти весь харбинский гарнизон - 59-ю и 300-ю стрелковые дивизии, танковые бригады и самоходно-артиллерийский полк, тяжелую и противотанковую артиллерию, гвардейские минометы. Хлопот было много. Предшествующие бои в горах и болотах, тяжелый маршрут наложили отпечаток на внешний вид воинов, на боевую технику. Обмундирование пришло в негодность, а времени для пошивки нового парадного было в обрез. Помогли нам китайские портные. Они разобрали заказы по множеству маленьких мастерских, и буквально в считанные дни весь гарнизон был переодет в новое, парадное и, прямо скажем, щегольское обмундирование. Боевую технику отремонтировали, покрыли свежей краской. Все бойцы и командиры готовились не покладая рук.

Весть о предстоящем параде быстро распространилась по Харбину. Готовились к этому дню все горожане и жители окрестных китайских деревень. Нам сказали, что все предприятия и общественные организации города выразили желание участвовать в праздничной демонстрации, что, по самым скромным подсчетам, на нее выйдут вместе с детьми тысяч триста харбинцев, то есть около половины всего населения Харбина. Красная материя исчезла с прилавков магазинов. Харбинские улицы украсились флагами, транспарантами и электрической иллюминацией еще в четверг. В пятницу к нам приехали гости - члены Военного совета фронта генерал-полковник Т. Ф. Штыков и генерал-майор К. С. Грушевой, начальник штаба Главного командования советских войск на Дальнем Востоке генерал-полковник С. П. Иванов, член Военного совета Тихоокеанского флота генерал-лейтенант С. Е. Захаров. Поскольку Маршал Советского Союза А. М. Василевский был срочно вызван в Москву, принимать парад войск поручили мне, а командовать парадом - генерал лейтенанту артиллерии К. П. Казакову. [188]

И вот наступило воскресенье 16 сентября. Войска ровными прямоугольниками выстроились на Вокзальной площади. Она не была рассчитана на такую массу людей и техники, поэтому часть стрелковых и танковых батальонов, сводные батальоны саперов и связистов, артиллерия и минометы встали колоннами на привокзальных улицах в окружении харбинцев, забрасывавших автомашины, тягачи, танки букетами цветов.

В 11 утра я выехал на площадь. Отлично выезженная лошадь чутко слушалась повода, тысячи глаз устремились на меня, и хотя не впервой было выступать перед войсками, все-таки волновался. Ведь это - парад Победы! Мельком взглянул на трибуну, где стояли первый секретарь Приморского крайкома партии Н. М. Пегов, генералы Т. Ф. Штыков, С. П. Иванов, С. Е. Захаров, К. С. Грушевой, мои соратники по 1-й Краснознаменной генералы И. М. Смоликов, Ф. Ф. Масленников, К. Я. Остроглазов. Заметил, что Иван Михайлович Смоликов сделал неприметный жест: дескать, все хорошо, все в порядке. И это как-то сразу успокоило. А навстречу уже скакал на гнедом, с белыми чулочками на ногах, коне генерал К. П. Казаков. Четко отдал он рапорт, я принял, и мы объехали выстроившиеся войска. Мощное русское "ура" гремело в ответ на приветствия, его подхватывали харбинцы.

Генерал Казаков скомандовал; "К церемониальному маршу! Дистанция - на одного линейного!.. Шагом- марш!" Дружно ударил по брусчатке парадный пехотный шаг, батальоны 300-й Харбинской дивизии открыли прохождение. Следом пошла 59-я Краснознаменная дивизия, тяжелые пушки и пушки-гаубицы, показались машины с гвардейскими минометами, и площадь буквально ахнула: "Катюши"! "Катюши"!" Оказывается, и сюда, сквозь японские пограничные кордоны и жесточайшую цензуру, докатилась боевая слава нашей реактивной артиллерии. Парад замыкали танковые бригады и тяжелый самоходно-артиллерийский полк. И опять гул восторга и буря аплодисментов прокатились по площади. Ничего даже приблизительно похожего на могучие эти машины не видели харбинцы на многочисленных японских военных парадах.

Потом пошли колонны демонстрантов. Харбин - город многонациональный. Помимо китайцев и русских в нем жили своими общинами корейцы, поляки, татары, немцы [189] и другие народности. Все они вышли на демонстрацию в национальных одеждах, с детьми, у каждого в руках красный флажок или алая гвоздика - так что зрелище было очень красочное. Людской поток тек мимо трибуны до самых сумерек, пока не вспыхнули огни иллюминации.

Вечером в штабе армии был устроен торжественный прием. Подняли бокалы за Победу, за наш народ, за Коммунистическую партию, за Советские Вооруженные Силы и за старейшую из наших армий - 1-ю Краснознаменную Дальневосточную. Вышли на балкон. Город сверкал огнями, а внизу, в саду, кружком сидели солдаты. Баянист играл старинный вальс "На сопках Маньчжурии".

- Слышишь? - спросил Смоликов.

- Что?

- Слова-то новые. Когда только успели сочинить? Молодой сильный баритон пел:

Вы пали за Русь,

Погибли за Отчизну.

Время пришло, мы за вас отомстили

И справили славную тризну...

И солдатский хор ладно и дружно подхватил:

Далека ты, далека

От солдатского огонька.

В ночи хмурые

Над Маньчжурией

Проплывают облака...

Утро 17 сентября началось будничными делами. Их было много. Войска переходили на мирное положение. Составлялись планы боевой и политической подготовки, штабы обобщали опыт недавней войны, начиналась демобилизация старших возрастов, надо было организовать торжественные проводы наших ветеранов, многие из которых участвовали еще в первой мировой и гражданской войнах. В этот день мне доложили и результаты расследования чрезвычайного происшествия, случившегося накануне парада Победы. Банда, около 30 человек, в ночь на 15 сентября напала на караул, охранявший трофейные склады в восточном пригороде Харбина. Трое нападавших были убиты караульными, десятерых взяли живыми. Это были рядовые члены банды, созданной из уголовников еще японской жандармерией, которая [190] использовала их для разных темных дел, в том числе для убийства неугодных ей горожан. Пленные показали на допросе, что к их главарю приезжал какой-то важный господин, говорили, что он прислан гоминьданом из Центрального Китая. У них спросили:

- Цель нападения на склады?

- Добыть боеприпасы для японских винтовок "арисака".

Три дня спустя такое же нападение повторилось в Старом Харбине, где при попытке проникнуть на интендантский склад японской армии были убиты в перестрелке три бандита. 30 сентября в Фуцзядяне ночью бандиты обстреляли наш патруль, четверых из них удалось задержать. И опять они ответили, что им приказали добыть оружие.

- Советское оружие?

- Да, советские автоматы.

- То есть убить патрульных и забрать их автоматы?

- Да, забрать.

В тот же день вечером в китайском кафе поблизости от театра "Модерн" был убит офицер 257-й танковой бригады Михаил Григорьевич Зайцев. В него стреляли через стеклянную дверь, террористу удалось скрыться. 2 октября была обстреляна наша автомашина с солдатами, 16 октября - комендантский наряд в пригородной деревне Палангеза{64}. В схватках были взяты еще пять бандитов. Допрос показал, что все эти случаи не являются делом только отдельных шаек уголовников, обитавших в злачных местах города, что их действия направляет опытная рука, что мы поставлены перед фактом организованного террора против советских военнослужащих.

По городу распространялись листовки антисоветского содержания. Они были двух типов. Первый тип - листовки, так сказать, официального порядка. Они подписывались временным подготовительным комитетом гоминьдана в Харбине и его отделом пропаганды. В них, особенно на первых порах, нападки на Советский Союз и китайских коммунистов были слегка завуалированы словесной казуистикой. Листовки утверждали, что "Красная Армия пришла в Маньчжурию по приказу нашего главы правительства Чан Кайши", что "японская армия не воевала и [191] сама сгинула", что "освобождение и свобода народов Северо-Востока (т. е. Маньчжурии. - Прим. авт.} целиком зависят от армии нашего центрального правительства". Одна из листовок с пафосом вопрошала: "Почему безоговорочно капитулировал японский империализм? Думаем, всем понятно. Это результат борьбы, которую вели Америка, Англия и Китай". Далее разъяснялось, что к августу сорок пятого года Япония была уже разгромлена, "антивоенные элементы в Японии заставили императора подготовить перемирие" и "японский император принял решение арестовать преступников и объявить о капитуляции". А разгром советскими войсками самого крупного из объединений японских вооруженных сил - Квантунской армии объяснялся как чистая случайность. Дескать, наступление Красной Армии "случайно совпало с опубликованием японским императором декларации о капитуляции Японии"{65}.

Выливая ушаты грязи на освободительную миссию наших Вооруженных Сил, авторы листовок называли советских воинов "некоторыми людьми" или "есть люди, которые...", а китайских коммунистов в Маньчжурии, тоже не именуя прямо, награждали эпитетами, которые даже здесь произвести здесь неловко. Короче говоря, листовки пытались доказать населению Маньчжурии, что охватившее его ликование, восторженные встречи советских воинов-освободителей имеют не тот адрес, что благодарить надо великого полководца генералиссимуса Чан Кайши, Америку и Англию.

Листовки второго типа были откровенно антисоветского содержания. Они подписывались уже не организациями гоминьдана в Харбине, а отдельными лицами, как бы не связанными с центральным правительством Китая и его правящей партией. Эти листовки открыто призывали к войне с Советским Союзом. Вот образчик подобных бредовых фантазий, подписанный: "Чжу Фан Су", то есть "Чжу-антисоветчик". Начав со стандартных фраз, восхваляющих роль гоминьдановского Китая, Америки и Англии в освобождении Маньчжурии, помянув походя "низких людей в Китае" (китайских коммунистов), обругав статью советско-китайского договора, где китайское правительство официально согласилось признать независимость Монгольской Народной Республики, [192] Чжу-антисоветчик заканчивал: "да здравствует Чан Кайши! В союзе Китая с Америкой, Англией и другими государствами пойдем на Москву! И в Москве выпьем чару вина! Выступайте против большевиков"{66}.

Вот так и получилось, уважаемый читатель: не успели еще обсохнуть слезы на глазах жен и матерей советских солдат; сложивших головы за освобождение Маньчжурии, а гоминьдановцы уже охаяли память освободителей, стали стрелять из-за угла в их боевых товарищей, подняли знамя нового антисоветского похода и нацелились не более и не менее как на Москву.

Спросите: что они, эти гоминьдановцы, манией величия все заболели или иным видом шизофрении? Нет, это не болезнь. Это - политика, которая проводилась под девизом "цель оправдывает средства". А цель состояла в том, чтобы всеми средствами затушевать роль Советского Союза в разгроме империалистической Японии. Если вы почитаете нашу литературу, где приведены факты, характеризующие современных буржуазных фальсификаторов истории второй мировой войны, то убедитесь, что старания чанкайшистов сорок пятого года не остались забытыми, что их фальшь, слегка подновленная и переодетая в наукообразную форму, была принята на вооружение многими американскими и прочими зарубежными историками, а спустя некоторое время - и председателем компартии Китая Мао Цзэдуном и его нынешними последователями.

Далеко не сразу произвели маоисты резкую переоценку того огромного вклада, который внесли наши Вооруженные Силы в разгром японского милитаризма, в освободительную борьбу китайского народа. В августе 1945 года, по живым следам событий, Мао Цзэдун писал:

"...Красная Армия пришла помочь китайскому народу изгнать агрессоров. Такого примера еще не было в истории Китая, влияние этого события неоценимо"{67}. Не прошли годы, и замелькали в маоистской прессе уже знакомые слова про "некоторых людей, которые думают..." и прочая подобная фразеология, пытавшаяся подготовить Китай к следующему пропагандистскому шагу, к тому, [193] что "неоценимую помощь Красной Армии" надо понимать наоборот - так, как понимали ее чанкайшисты.

Тогда, осенью сорок пятого года, передавая представителям Народно-революционной армии трофейное японское оружие и военную технику - тысячи орудий, минометов, пулеметов, сотни танков и самолетов, сотни складов с боеприпасами и военным имуществом, мы не считали это чем-то особенным. Просто выполняли свой интернациональный долг перед братьями по классовой борьбе - китайскими коммунистами. Знали, что они ведут тяжелые и неравные бои с буржуазной армией Чан Кайши, до зубов вооруженной и оснащенной американскими империалистами, что в дальнейшем эта борьба станет для китайских коммунистов еще более трудной - ведь против чанкайшистов с их американскими танками, бомбардиров- щиками, артиллерией они имели по винтовке на троих да по три десятка патронов на винтовку. И не помоги мы, кто же им еще поможет?

Начавшаяся вскоре в Китае гражданская война ("Третья гражданская революционная война", по принятой там терминологии) между коммунистами и гоминьдановцами на первом ее этапе стала борьбой за Маньчжурию - самый развитый в промышленном отношении район Китая. Но к этому времени соотношение сил уже значительно изменилось в пользу Народно-революционной армии. Сотни тысяч добровольцев - китайских рабочих и крестьян, пополнивших ее ряды, - были вооружены японским трофейным оружием. Китайским вооруженным силам была передана и часть советского оружия. Создавались танковые, артиллерийские, авиационные части. Армия, до тех пор носившая ярко выраженный партизанский характер, стала регулярной. Битва за Маньчжурию окончилась победой китайских войск, руководимых КПК. Здесь они обрели прочный тыл с 40-миллионным населением, с металлургическими и машиностроительными заводами, с угольными разработками, с надежной продовольственной базой.

Стать свидетелем этих событий мне уже не довелось. В октябре сорок пятого года вызвали в Москву за новым назначением. [194]

Дальше