Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Капитуляция Квантунской армии

К исходу 16 августа, планируя дальнейшее наступление, командование и штаб 1-й Краснознаменной армии могли констатировать:

1) Заранее подготовленная оборона противника прорвана на всю ее глубину, вплоть до третьего рубежа на реке Муданьцзяц.

2) 5-я японская армия разгромлена. Она лишилась значительной, если не большей, части своих тыловых складов и баз с запасами всех видов военного снабжения.

3) Пополнить такие потери в короткий срок противнику трудно. Ввод его свежих оперативных резервов в нашей полосе сомнителен, так как взломан не только противостоящий нам 1-й (Восточно-Маньчжурский) японский фронт, но и другие фронты Квантунской армии - Западно-Маньчжурский и Корейский, а также оборона 4-й отдельной (Северо-Маньчжурской) армии. Советские войска 1-го и 2-го Дальневосточных и Забайкальского фронтов, наступая по сходящимся направлениям, навстречу друг другу, рассекли Квантунскую армию на изолированные группировки, а правое крыло Забайкальского фронта глубоким клином вторглось и в Южную Маньчжурию. Полное окружение и окончательный разгром главных сил противника в Маньчжурии можно считать делом ближайших дней.

4) 1-я Краснознаменная армия сохранила полную боеспособность, но для продолжения наступательных [157] действий в хорошем темпе необходима короткая пауза - хотя бы сутки.

Это решение было принято не без колебания. И правила военного искусства, и личный опыт требовали преследовать разгромленного противника, не давая ему и часа передышки. Однако тот же опыт говорил, что общее это положение надо прежде всего соотнести с конкретной боевой обстановкой. Стремление немедленно добить отступающего врага иногда вступает в противоречие с возможностями и состоянием своих войск. Если их боевые порядки растянулись, тылы отстали, боеприпасы и горючее израсходованы, вооружение и техника нуждаются в ремонте, если, наконец, старший начальник не даст своевременный отдых людям, утомленным предшествующими боями, - такие войска, как правило, резко снижают темпы наступления, противник может замедлить их продвижение ограниченными силами. И наоборот, даже короткий отдых с перегруппировкой и прочими необходимыми мероприятиями компенсирует паузу высокими темпами в дальнейшем.

Штаб армии рассчитал, что для приведения в порядок частей 26-го корпуса и сосредоточения к Муданьцзяну 59-го корпуса потребуется около суток. Расчет оказался правильным. Люди отдохнули, танковые бригады восполнили потери в технике за счет отремонтированных танков, 59-й корпус был на подходе и в общем боевом порядке армии становился уже вторым ее эшелоном.

Для захвата Харбина мы создали сильную армейскую подвижную группу в составе 77-й и 257-й танковых бригад (64 танка), двух самоходно-артиллерийских дивизионов (около 20 машин), 60-й истребительно-противотанковой бригады, 52-й минометной бригады, семи стрелковых батальонов из разных полков 22-й и 300-й дивизий, а также других частей. Возглавил группу командующий бронетанковыми и механизированными войсками армии полковник А. П. Иванович, а спустя сутки командование ею принял генерал А. М. Максимов. Задача группы - овладеть станцией Ханьдаохэцзы, выйти на Центральную Маньчжурскую равнину и продолжить наступление на Харбин - до встречи с передовыми частями Забайкальского фронта{50} [158] .

К вечеру 13 августа армия возобновила наступление и на исходе дня, продвигаясь на запад вдоль Китайско-Восточной железной дороги, овладела городом Хайлиньчжень. Oт него, из долины режа Хайлинхэ, дорога вела в горы, к перевалам хребта Чжаньгуанцайлин. Предстояло преодолеть очередной горный район с высотами до 1200 метров. У нас было две дороги: правая, более короткая, которая, судя по топографическим знакам, переходила, далее в горную тропу, и левая, более длинная, тянувшаяся рядом с железнодорожной линией и повторявшая все ее крутые и многочисленные петли. На карте она выглядела "улучшенной грунтовой", а в действительности оказалась значительно хуже, чем первая. Ливневые дожди превратили ее в сплошное межгорное болото протяженностью 40 км. Десятки повозок и автомашин, брошенных отступавшим противником, торчали из трясины как знак предостережения. Наша попытка использовать дорогу для удара на Ханьдаохзцзы танками подвижной группы не удалась. Даже могучие тридцатьчетверки вязли в ней. Пришлось повернуть танки на горную тропу, на маршрут пехоты 26-гo корпуса.

Разгром под Муданьцзяном надломил войска 5-й японской армии не только физически, но есть громадными потерями в людях, технике, вооружении, но и морально. На пути к Ханьдаохэцзы, в узостях Чжаньгуанцайлинского хребта, нам пытались оказывать сопротивление лишь отдельные группы и части, в том числе 1-я моторизованная бригада смертников. Но с ними справлялись авангарды 22-я стрелковой дивизии. Замедляли темп наступления плохая горная дорога, полностью разрушенные дорожные сооружения да скученность войск армии, продвигавшихся к перевалам одной колонной - пехота и артиллерия вперемежку с танками.

18 августа, когда передовые часта армии вышли в район станции Ханьдаохэцзы, нас известили о капитуляций Квантунской армии, а вскоре началась массовая сдача в плен полков и дивизии 5-и японской армии. События, предшествовавшие этому факту, достаточно полно описаны в нашей литературе. Отмечу только, что тогда, на фронте, нам не совсем ясна была длительная пауза между заявлениями японского императорского правительства о том, что оно принимает условия капитуляции, и практическим ее осуществлением. Ведь Квантунская армия у нас на глазах теряла остатки боеспособности, и продлись [159] боевые действия еще несколько дней, некому было бы и капитулировать - остались бы только штабы да тыловые часта.

Дипломатические маневры японского правительства, попытки выиграть время были связаны, по-видимому, и с иллюзорной надеждой на Квантунскую армию, на то, что ее войскам удастся хотя бы временно восстановить развалившийся фронт. В связи с этим напомню один документ, который характеризует создавшуюся обстановку и показывает, как реагировало на нее наше командование:

"От Генерального штаба Красной Армии

Главнокомандующий советскими войсками на Дальнем Востоке маршал Василевский 17 августа передал командующему войсками японской Квантунской армии следующую радиограмму:

"Штаб японской Квантунской армии обратился по радио к штабу советских войск на Дальнем Востоке с предложением прекратить военные действия, причем ни слова не сказало о капитуляции японских вооруженных сил в Маньчжурии.

В то же время японские войска перешли в наступление на ряде участков советско-японского фронта.

Предлагаю командующему войсками Квантунской армии с 12 часов 20 августа прекратить всякие боевые действия против советских войск на всем фронте, сложить оружие и сдаться в плен.

Указанный выше срок дается для того, чтобы штаб Квантунской армии мог довести приказ о прекращении сопротивления и сдаче в плен до всех своих войск.

Как только японские войска начнут сдавать оружие, советские войска прекратят боевые действия.

17 августа 1945 года 6.00 (по дальневосточному времени) "{51}.

Поскольку ни в этот день, ни в первой половине следующего дня командующий Квантунской армией генерал Ямада не дал ответа на эту радиограмму, командующий 1-м Дальневосточным фронтом 18 августа направил в Харбин на транспортных самолетах особоуполномоченного Военного совета фронта генерала Г. А. Шелахова в сопровождении группы десантников. Генерал Шелахов успешно выполнил свою нелегкую и опасную миссию. 120 десантников овладели харбинским аэродромом, и после [160] переговоров с начальником штаба Квантунской армии генералом Хата и другими генералами, возглавлявшими японский 40-тысячный гарнизон, генерал Шелахов отправил их самолетом на командный пункт 1-го Дальневосточного фронта.

Таким образом, сохраняя, как говорится, "хорошую мину при плохой игре" в смысле официальном, японский генералитет в то же время не очень-то сопротивлялся пленению, когда имел к этому возможности. Словесные ухищрения, попытки сгладить тяжелое поражение и обелить виновный в нем генералитет отчетливо прослеживаются и в трофейных документах Квантунской армии. Вот приказ .? 106, в котором командующий войсками этой армии генерал Ямада был вынужден признать необходимость полной и безоговорочной капитуляции, но сделал он это в чрезвычайно туманных выражениях. Первый пункт гласил:

"Я ставлю своей задачей достижение целей прекращения военных действий путем наилучшего использования всей армии в едином направлении и при неукоснительном выполнении воли императора..."

Следующие пункты и подпункты содержат столько словесной шелухи, что при желании их можно толковать по-разному - во всяком случае, не как вынужденный шаг разгромленной армии, а как нечто вроде взаимного желания враждующих сторон "стремиться к лучшему существованию, а также добиваться знаменательной и величественной задачи прекращения боевых действий"{52}.

Известно, что приказ, в котором войска не видят определенности и твердо поставленных задач, чаще всего оказывается малодейственным. Так случилось и с приказом ? 106, отданным еще 16 августа, в десять вечера. Неудивительно поэтому, что на следующий день, 17 августа, генералу Ямада пришлось повторить этот приказ в более коротких и точных формулировках{53}. А между чем события на фронте шли своим чередом, японская армия продолжала быстро распадаться, ее дивизии и полки под натиском советских войск отходили в сопки, в тайгу, теряли связь со штабами и не могли получить приказ. Непосредственным результатом этой оттяжки, многоступенчатого - от токийских дворцов до армейских [161] штабов - желания что-то выгадать в безнадежной ситуации, явилась гибель еще нескольких тысяч японских солдат на Маньчжурском театре военных действий.

В полосе 1-й Краснознаменной армии японские парламентеры появились в шесть вечера 18 августа. Разведка подвижной группы генерала А. М. Максимова встретила две японские автомашины с укрепленными на них белыми флагами. Александр Михайлович доложил по радио, что направил парламентеров к нам в сопровождении охраны во главе с капитаном В. М. Ефименко. Прибыли они в Муданьцзян под утро, старшим среди парламентеров был начальник штаба 5-й японской армии генерал Кавагоэ Сигесада. Принял я его, объявил условия капитуляции, спрашиваю:

- Все понятно?

- Все,- ответил он,- кроме слова "капитуляция". Его нет в нашем военном лексиконе, его не поймет наша армия.

- Поймет,- говорю.- Жизнь научит.

Разговор уходил в сторону от существа дела, и я напомнил генералу Кавагоэ, зачем он сюда приехал. Он закивал головой и опять за свое.

- Такого слова,- говорит,- нет и во всем японском языке.

Посмотрел я на товарищей - на Ивана Михайловича Смоликова и Константина Петровича Казакова,- сидят они, улыбаются. Говорю Кавагоэ:

- Господин генерал, насчет японского языка рассуждать мне трудно. А вот товарищи - они с вами с удовольствием потолкуют. А заодно объяснят вам письменное распоряжение, которое передадите со связным своему командующему. Сегодня же ваша армия должна полностью разоружиться и под конвоем, полковыми колоннами, отправиться на сборные пункты для пленных. Во избежание недоразумений каждой части иметь впереди знаменосца с большим белым флагом.

На этом наш разговор закончился, мои товарищи выяснили у него необходимые подробности о дислокации частей и соединений 5-й японской армии, о ее боевом и численном составе.

Вечером мы получили боевое донесение от командира 26-го корпуса генерала А. В. Скворцова. Он писал:

"...Противник в течение 19.8.45 г. частями 5-й армии проводил массовую сдачу в плен и разоружение в районе [162] Ханьдаохэдзы. Сдались в плен: штаб 5-й армии, 126-я и 135-я пехотные дивизии, часть 124-й пехотной дивизии и остатки разгромленной 125-й пехотной дивизии, а также остальные части и подразделения обслуживания 5-й армии." На 19.00 19 августа принято около 22 000 пленных, прием их продолжается. Захвачено 63 склада с боеприпасами, около 80 автомашин, четыре танка и большое количество другого вооружения"{54}. Даже беглый взгляд на эти цифры подтверждал сложившееся в штабе 1-й Краснознаменном армии за последние дни мнение о том, что 5-я японская армия потеряла боеспособность - из штатного ее состава в плен сдалась только треть солдат и офицеров. Следовательно, две трети выбыло из строя.

В общем, с противником было покончено, и беспокоили нас в этот день уже другие проблема Штаб фронта требовал как можно скорее занять Харбин, обеспечить охрану многочисленных городских промышленных предприятий и других важных объектов, в том числе двух больших железнодорожных мостов на основной коммуникационной линии между севером и югом Маньчжурии. Но подвижная армейская группа генерала А. М. Максимова запаздывала. Грунтовая дорога вдоль КВЖД от станции Яблоня и до Харбина после дождей, после прохода по ней японских отступающих колонн пришла в непригодное состояние, мосты были разрушены. Начальник штаба группы генерал Юстерник, который шел с передовым отрядом, принял верное решение. Вечером 19 августа он доложил по радио: "Гружусь на поезд, в Харбине буду утром 20.8.45 г."{55}.

Радо утром танки Юстерника, выгрузившись на станции Старый Харбин, вступили в город. Это была существенная поддержка для особоуполномоченного Военного совета фронта генерала Шелахова, который уже более полутора суток с маленьким своим десантным отрядом обеспечивал охрану мостов, электростанций, аэродрома и некоторых других объектов. Японский гарнизон - две пехотные дивизии и другие части - оставался неразоруженным, многочисленные военные склады и громадные арсеналы не были взяты под контроль.

26-й корпус генерала Скворцова продолжал форсированный марш к Харбину, в район временной своей [163] дислокации, корпус генерала Ксенофонтова сосредоточивался в районе города Муданьцзян, станция Ханьдаохацзы. Надо было обеспечить размещение войск, правильное снабжение, санитарную проверку и обработку новых мест дислокации. Кроме того, нам поручили устройство временных лагерей для военнопленных, обеспечение их питанием, медицинским обслуживанием и т. п. Словом, с окончанием военных действии работы не убавилось ни у начальника тыла армии генерала Ивана Васильевича Сидяка, ни у члена Военного совета генерала Федора Кондратьевича Прудникова, курировавшего тыловые органы.

Командование 5-я японской армии - пять генералов и несколько старших офицеров штаба прибыли в Муданьцзян утром 20 августа, но срочные дела не позволили нам допросить их немедленно. Да и вид у них бил утомленный - сказывалась долгая поездка по разбитым горным дорогам. Полковник Шиошвили вручил им список вопросов, чтобы они могли заранее подготовиться. Ответы командующего армией генерал-лейтенанта Норицунэ Симидзу, которые он дал в письменном виде, а также устные его показания сохранились в наших архивах{56}. Это помогло мне восстановить в памяти ход допроса. Он начался в десять утра в здании японской военной миссии- весьма своеобразного учреждения, двуликого, как древний Янус. Официальный лик этой миссии - представлять Японию при "великом императоре Маньчжоу-го" Генри Пу И, а лик второй и главный - управлять этой марионеткой в его высшими чиновниками. Одновременно миссия и ее отделения, в том числе в Муданьцзяне, руководили всей агентурной разведкой и контрразведкой. В сером приземистом здании на главной улице города за-мышлялись и многочисленные карательные экспедиции, вроде той, которая уничтожила под Цэямусами 85 тысяч китайских крестьян вместе с их семьями. А исполнителями кровавых замыслов в Муданьцзянской провинции были войска генерала Н. Симидзу. Полагаю, и ему, и прочим генералам было от чего внутренне содрогнуться, когда конвой советских автоматчиков ввел их в военную миссию, где расположился штаб нашей армии.

Пленные кланялись и подобострастно улыбались. Этот контраст между хододной, звериной жестокостью к побежденным и униженным заискиванием перед [164] победителями вообще был характерен для высших кругов японской военщины. Даже во времена своего владычества в Маньчжурии, попав в руки китайских партизан, японский офицер не стеснялся доходить до раболепия. Ну а теперь они и вовсе потеряли лицо. Неприятная это картина. "Прошу сесть!" - сказал я.

Норицунэ Симидзу был пожилой, маленький, полный, коротко стриженный человек. Несмотря на летний генеральский китель с боевым орденом, высокие желтые кавалерийские сапоги со шпорами, он не производил впечатления кадрового военного. Какая-то внутренняя вялость чувствовалась в его ответах. Возможно, это состояние являлось следствием поражения и капитуляции, но мне показалось, что оно для него естественное. Начальник штаба Кавагоэ, хотя и заметно волновался, был более собран и, как только Симидзу запинался, помогал ему точными ответами.

На допросе присутствовало много военных корреспондентов: Евгений Кригер из газеты "Известия", Борис Слуцкий из "Красной звезды" и другие товарищи. Они просили задать пленным ряд вопросов, рассчитанных на широкий круг читателей. Мы это сделали, но начали с вопросов специальных:

- Боевой и численный состав вашей армии? Симидзу и Кавагоэ ответили, что накануне войны 5-я японская армия состояла из трех пехотных дивизий - 124, 126, 135-й, двух пограничных отрядов, двух тяжелых артиллерийских полков, полка связи и других частей, общей численностью свыше 60 000 человек. После начала боевых действий в армию вошли 122-я пехотная дивизия и 1-я моторизованная бригада смертников из резерва фронта, а также 125-я и части 11-й и 128-й японских дивизий и 1-й маньчжурской пехотной дивизии, отброшенные в ее полосу ударами наших соседей - армий генералов Н. Д. Захватаева и Н. И. Крылова. По признанию пленных, управление войсками уже в первые дни осуществлялось с перебоями, а затем обстановка настолько усложнилась, что штаб армии не мог уже оперативно руководить ими.

- Ваши потери?

Симидзу не мог дать определенного ответа. Назвал цифру 40 тысяч и добавил: "Считая убитых, раненых и разбежавшихся". Потери крупные, а между тем в госпиталях 5-й армии оказалось сравнительно мало раненых. [165]

- Где же ваши раненые?

Воцарилась пауза. Взоры всех присутствовавших на допросе обратились к генералу Сатоо - начальнику медицинской службы армии.

- Не знаю,- ответил он.

- А кто же знает? Вы не занимались ранеными?

- Не занимались,- сказал он и тут же поправился:- Не могли заниматься. Если связь с частями потеряна, как эвакуируешь раненых? Они шли сами. Кто мог идти. А кто не мог, оставался.

- Истекать кровью? Так?

- Так, господин генерал.

Этот ответ, это откровение начальника медслужбы 5-й японской армии в какой-то мере прояснили несоответствие между большим числом убитых и малым числом раненых в общих потерях противника.

- Какую задачу поставили перед армией? - спросил я у Симидзу.

- Оборонительную,- ответил он.- Армия прикрывала самое важное из всех маньчжурских операционных направлений - харбинское. Нам приказали задержать вас под Муданьцзяном.

- Чем объяснить боевое построение армии: сильные фланги и слабый центр? Удар по нему, на Мулин, Муданьцзян, вывел нас как раз на харбинское направление.

Вопрос был из тех, которые называют риторическими, то есть с ответом уже известным. Но интересно было услышать его из уст противника. Симидзу ответил:

- Мы не предполагали, что русская армия пройдет через тайгу и такая внушительная сила появится со стороны труднопроходимых районов. Ваше продвижение было молниеносным, мы не успели как следует организовать оборону.

- Мысль о контрударе была?

- Какой там контрудар! - вздохнул он.

- Была! - сказал Кавагоэ.- От Линькоу на юг, во фланг вашим силам. Но... ну, вы сами знаете.

- Военные действия прекратили, вооружение сдали,- сказал Симидзу.

- Вот и хорошо!

- Да,- сказал он,- вчера вечером еще была 5-я армия, а сегодня...

- Вы оптимист, господин генерал,- сказал я.

- Что? [166]

- Вы оптимист. Мы считали, что ваша армия как боевая сила исчерпала себя еще в боях за Муданьцзян.

- Нет,- сказал он.- Моя армия была боеспособна.

- Потеряв две трети состава и почти всю артиллерию?

Он посмотрел на генерала Кавагоэ, но тот промолчал.

- У нас было двадцать тысяч верных императору солдат,- сказал генерал Симидзу.- Они дрались бы до последнего человека.

- Предположим, что это так. Сколько людей числилось в пехотных дивизиях до момента сдачи в плен?

- Тысяч по шесть,- подсказал Кавагоэ.- А от двух дивизий, 125-й и 135-й, осталось совсем мало: саперы, связисты и обоз.

Он обернулся к командиру 135-й дивизии генералу Хитоми.

- Да,- подтвердил тот.- Один мой полк отрезан где-то в горах. У нас слишком большие обозы. Мы не закончили реорганизацию дивизии по новым штатам. Она стала бы более мобильной.

- Возможно, и стала бы,- сказал я.- Но вернемся к станции Ханьдаохэцзы. Кто встретил бы нас на этом рубеже? Кто держал бы оборону и ходил в контратаки? Обозники?

- С этой точки зрения вы правы,- согласился генерал Симидзу.

- Что вызвало реорганизацию пехотных дивизий в начале этого года?

- Необходимость,- вяло пояснил он.- Мы готовились к войне с вами.

- Изучали ваш опыт,- добавил Кавагоэ.- Мы отставали от требований времени. Все это видели и понимали, по вслух продолжали твердить, что японская дивизия по своим боевым качествам равна трем немецким и шести американским пехотным дивизиям. Дивизии наши были 25-тысячными, а их артиллерия... Словом, на уровне 30-х годов.

- В том числе и противотанковая? Ваши противотанкисты слабо подготовлены для стрельбы прямой наводкой.

- Мы надеялись на них, пока не столкнулись с вашей знаменитой тридцатьчетверкой,- сказал Кавагоэ.

Затем разговор перешел на другую тему - о документации и знаменах частей 5-й японской армии. Симидзу сказал, что все секретные документы штаб армии по [167] приказу свыше уничтожили еще во время вашего наступления на станцию Эха. Два полковых знамени остались где-то в районе Мулина, о них ничего не известно. Одно знамя сжег командир полка, когда попал в безвыходное положение. Другое знамя, как выразился генерал Симидзу, уничтожено вместе с командиром полка".

- Нет, - ответил он. - Нас не взяли в плен, мы только исполнили приказ императора. Исполнить приказ его величества - это долг японского офицера. Это не позор, это не влечет за собой харакири.

Член Военного совета Иван Михайлович Смоликов спросил:

- Харакири - это закон самураев?

- Да, это закон чести.

- Мужской закон?

- Да, высший закон японского дворянина.

- А при чем здесь женщины и дети?

- Какие?

- Жены, матери, дети ваших офицеров и колонистов.

- Не понимаю,- сказал Симидау.

Тогда Иван Михайлович медленно, чтобы успевал за ним переводчик, зачитал политдонесение из 365-й дивизии. Совершая марш от города Дзиси к Линькоу, части дивизии обнаружили две группы мертвых японских женщин и детей. В 10-12 км южнее Дзиси на железнодорожном переезде стояли грузовые машины. В кузовах в одинаковых позах сидели, поджав ноги, или лежали, опрокинувшись, женщины и дети, головы в белых, видимо ритуальных, повязках. Большинство - со следами огнестрельных ранений, меньшая часть убита ножами. Другая группа была найдена на шоссе в районе станции Дидаохэ. Всего в обеих группах насчитывалось более 400 женщин и детей. Захваченные неподалеку от этих мест пленные показали на допросе: убийства совершены японскими солдатами и офицерами; взять с собой в сопки женщин и детей они не могли и, по заявлению пленных, убивали женщин и детей с их согласия{57}. [168]

Выслушав Ивана Михайловича, Симидзу сказал:

- Каждый народ живет и умирает по своим законам. Вы - по вашим, мы, японцы,- по нашим.

- Они боялись не вас, не русских,- добавил Кавагоэ.- Они боялись, что их женщины и дети попадут в руки китайцев. Китайцы обозлены, они жестоко мстят нам.

- Понятно,- сказал генерал Смоликов.- Непонятно только, почему закон "харакири" исполняют женщины и дети, а генералы не исполняют. Переведите точно,- обратился он к переводчику.

Симидзу молчал, опустив глаза, ответил за него опять Кавагоэ.

- Это было до приказа императора о прекращении боевых действий,- сказал он.- После приказа этого не будет.

Разумеется, не будет. Получив несколько подобных тревожных сигналов, командование, штаб и политотдел 1-й Краснознаменной армии немедленно приняли соответствующие меры. Японские беженцы, старики, женщины и дети, толпами выходили навстречу советским частям и умоляли защитить. Мы собрали их всех, около 11000 человек, в японский военный городок и обеспечили сильной охраной. Вот ведь как получилось; десятки лет японские газеты и прочие средства массовой пропаганды вдалбливали в головы людей всякую чушь про "варваров-большевиков", а пришли мы, и всю эту грязную пену как потоком смыло. К нам же кинулись в поисках защиты. Да и не только беженцы. Когда допрос закончился, я сказал, что мы отправим пленных генералов в Хабаровск, но перед этим они, если хотят, могут попрощаться со своим штабом и войсками.

- Нет, не надо! - вдруг оживился, скинув свою вялость, генерал Симидзу. - Отправьте нас в Хабаровск.

- Почему вы так спешите? Только что утверждали, что, если бы по приказ императора, ваша армия сражалась бы до последнего солдата, что эти солдаты честно исполнили свой долг. А поблагодарить их за службу не хотите?

- Нет, нет! - ответил он.- Это опасно. Могут быть эксцессы.

- Не беспокойтесь. Мы дадим вам сильную охрану. Б Ханьдаохэцзы как раз направляется тяжелый самоходно-артиллерийский полк с десантом стрелков. [169]

Однако и Симидзу и другие японские генералы так настойчиво просили отправить их поскорее самолетом в Хабаровск (даже пообедать не хотели), что пришлось выполнить их просьбу. Забегая вперед, скажу, что и другие группы пленных из старшего начсостава японских войск стремились поскорее и подальше отделиться от вверенных им войск. Знали, что "русский плен" ничего общего не имеет с теми россказнями, которыми они сами же пичкали своих подчиненных. Вместе с тем их очень беспокоило не существо дела, то есть пребывание в плену, а формальная его сторона. Я уже говорил, что Кавагоэ, приехав к нам сдаваться, начал разговор с возражения против слова "капитуляция". И генерал Симидзу, прощаясь с нами, вернулся к той же теме. Привожу его слова, как они зафиксированы в протоколе допроса: "Однако нам неприятно слышать слово "пленные", мы не считаем себя пленными, так как мы прекратили военные действия в связи с высочайшим рескриптом, мы никогда не терпели поражений. Если бы продолжалась война с Советским Союзом, то все наши военные погибли бы на поле битвы. В связи с вышеуказанным прошу обратить серьезное внимание на применение слова "пленные".

Ну что ответишь на эту словесную казуистику? Пленный есть пленный, господин Симидзу. И в плену вы оказались не потому, что так повелел император, а потому, что ваша армия, как и все японские вооруженные силы в Маньчжурии, за десять дней боевых действий против советских войск понесла громадные потери и превратилась в изолированные, лишенные управления, отброшенные в сопки и болота толпы солдат и офицеров без тяжелого вооружения, боеприпасов, продовольствия. И никакая формальная фразеология но изменит этого факта.

20 августа прием пленных из состава 5-й японской армии был в основном закончен. Всего сдалось около 26 тысяч солдат и офицеров, в том числе командиры 124-й и 135-й пехотных дивизий. Последняя дислоцировалась до войны в Мишаньском укрепрайоне, и ее командование на допросе привело целый ряд цифр и фактов, которые наглядно иллюстрировали причину неудачи задуманного противником контрудара от Линькоу на юг. Перегруппировка сорвалась в самом начале. На марше 135-я дивизия, как и 125-я, о которой говорилось в предыдущих главах, понесла очень большие потери в боях с авангардами войск генерала Ксенофонтова. К моменту [170] капитуляции в ней числилось немногим более 2000 человек, а из 64 орудий различных калибров (артиллерийский полк, артиллерия пехотных полков и ударного батальона) оставалось в строю только шесть. Минометы были потеряны все{58}.

Ударный батальон, то есть смертники, насчитывал около 1000 человек, его пехотные роты официально назывались "партизанскими" и предназначались главным образом для уничтожения нашей боевой техники. При отступлении одна рота смертников была оставлена с соответствующим заданием как раз в том районе, где 12- 13 августа произошло массовое убийство японских беженцев - женщин и детей. Судя по данным, которые удалось собрать, это злодеяние было делом рук "ударников" 135-й пехотной дивизии.

 

 

Во второй половине дня 20 августа я с оперативной группой штаба 1-й Краснознаменной армии вылетел на транспортных самолетах в Харбин. Два часа полета - и вдали показался большой город. К нему, петляя среди зеленых полей и островков леса, тянулись десятки грунтовых и несколько железных дорог. Паровозы, похожие сверху на игрушечные, попыхивая дымом, тянули за собой составы - на открытых платформах стояли танки. Это заканчивала сосредоточение к Харбину подвижная армейская группа генерала Максимова. Промелькнула под нами товарная станция с путаницей железнодорожных путей и ветками, отходящими к большим огороженным дворам, где теснились длинные строения под железными крышами - арсенал и склады инженерного имущества Квантунской армии. Прошли над ипподромом, он был пока что пуст, хотя, по сведениям, которыми мы располагали, японский гарнизон уже давно получил указание генерала Шелахова сдать и вывезти на ипподром все вооружение и боевую технику.

Самолет сделал круг и приземлился на травянистом поле аэродрома Мадзягоу. Нас встретили офицеры-десантники. Здесь был порядок. Японские истребители и бомбардировщики стояли в ряд, с зачехленными моторами, около них - охрана. Трофейные автомашины ждали на краю летного поля, и мы, не задерживаясь, отправились в город. Наступил уже вечер, наша небольшая автоколонна довольно долго кружила но глухим, темным проулкам, миновала рощу Питомника и наконец попала в центр. Здесь было много электрического света, улицы заполнены людьми, повсюду красные флаги, с тротуаров вслед нам неслось дружное русское "ура", китайское "шанго" и еще какие-то приветственные возгласы разноликой и многоязычной толпы. Нет, нас никто специально не ждал. Так в те дни в Харбине встречали каждую машину с советскими военнослужащими, каждого солдата с красной звездой на пилотке. На перекрестках мы видели группы вооруженных молодых людей - тоже с красными повязками на рукавах. Офицер, меня сопровождавший, объяснил, что это - группы местной самообороны из китайцев, корейцев и русских эмигрантов. По ночам в городе тревожно. Банды подонков, которых японская жандармерия вооружала и использовала для своих темных целей, грабят магазины, склады, отдельных горожан. "Хорошо хоть моряки и танкисты подошли,- говорил сопровождающий.- А то нам хоть надвое разорвись, все равно за городом не усмотришь".

Близ кабаре "Шанхай" стоял японский штабной автобус, возле него - пьяные японские солдаты. Они размахивали руками, о чем-то спорили и кричали, прохожие шарахались. Мы притормозили, десантники быстро выскочили из машины, затолкали мгновенно протрезвевших солдат в автобус, отобрали у них оружие и отправили восвояси. Пока мы ехали к отелю "Ямато", таких праздношатающихся групп и отдельных пьяных солдат встретили немало.

Генерала Г. А. Шелахова я застал на рабочем месте. Один гостиничный номер превратился в приемную, другой - в кабинет. Народу тьма. Проводив очередную делегацию - каких-то священнослужителей в коричневых балахонах (не православных-это ясно), Шелахов сказал мне с облегчением:

- Принимай хозяйство, Афанасий Павлантьевич. Третью ночь не сплю, голова кругом идет. Кто только не побывал тут: буддисты, мусульмане, бывшие белогвардейцы, делегация харбинских парикмахеров, делегаты от универсального магазина Чурина, врачи, рикши, вагоновожатые, владелец игорного дома на Пристани, какой-то нервный субъект, отрекомендовавшийся дядей знаменитой гадалки Веры Грозиной, делец, сообщивший шепотом, что [172] он может за сходную цену поставить бумагу с водяными знаками для печатания китайских юаней, и прочая, и прочая. Устал я. Вот нужные тебе документы, а я хоть сосну часок. Если надо, разбудишь.

Просмотрел я эти бумаги, в которых командование 4-й японской отдельной армии, отвечая на запрос генерала Шелахова, сообщало о боевом составе харбинского гарнизона и о том, как проходит разоружение. 4-я армия в первые же дни войны попала под удар смежных флангов Забайкальского и 2-го Дальневосточного фронтов и, сильно потрепанная, отходила на Харбин. К моменту капитуляции в городе и его окрестностях оказались 149-я и 119-я пехотные дивизии, 131-я смешанная бригада и тридцать четыре отдельные части: пять охранных отрядов, отряд бронепоездов, отряд жандармерии, артиллерийские, инженерные, саперные полки и отряды, много батальонов аэродромного обслуживания, учебный отряд по изучению русского языка при информбюро (разведке) Квантунской армии и так далее. Но самое интересное я прочитал во втором документе, который штаб 4-й японской армии датировал еще 18 августа{59}. В нем сообщалось, что "к сегодняшнему вечеру закончено сосредоточение орудий и большей части боеприпасов к ним" и что место разоружения армии "находится в южной окрестности Харбина, на харбинском ипподроме". А заключительная фраза должна была, видимо, убедить в том, что разоружение проходит быстро и по плану. "Сейчас все наши силы мобилизованы для проведения обследования, с тем чтобы быть в состоянии в течение завтрашнего дня или последующих дней незамедлительно уведомить Вас о положении вещей",- писал штаб японской армии в обычном витиеватом стиле, где конец фразы, как правило, затемняет ее начало и способен растянуть энергичное "в течение завтрашнего дня" до бесконечных, "последующих дней". Собственно говоря, эту "растяжку" мы уже наблюдали, пролетая над пустующим ипподромом.

Пришлось в ту же ночь вызвать в отель старший начсостав 4-й японской армии. Спрашиваю:

- Приказ по армии о капитуляции отдан?

- Да,- отвечают,- мы получили приказ командования Квантунской армии о прекращении боевых действий и разоружении. [173]

- Я спрашиваю не о приказе Квантунской армии. Вы приказ по своей 4-й армии отдали?

- Мы,- отвечают,- составили план разоружения.

Трудно с ними разговаривать. Ты им про Фому, они тебе про Ерему. Говорю переводчику:

- Переведите господам генералам: завтра к вечеру приказываю закончить разоружение и свезти все оружие и технику на харбинский ипподром. Это первое. Второе: немедленно навести в войсках жесткую дисциплину. С завтрашнего дня появление в городе японских солдат и офицеров с оружием в руках будет караться по закону военного времени.

Утром 22 августа я вручил командующему 4-й японской армией генералу Уэмура Микио распоряжение Военного совета 1-й Краснознаменной армии. В этом документе было сказано: "...Вам надлежит:

Отдать приказ по армии о прекращении военных действий, о сдаче боевых знамен и оружия частям Красной Армии.

Соединения и части с обозами, кухнями и медицинскими подразделениями вывести из черты города Харбин и сосредоточить в лагере военнопленных в Старом Харбине...

В пути следования сохранять твердую воинскую дисциплину. Не создавать на дороге пробок и не затруднять движение частей и соединений Красной Армии.

Немедленно дать указание частям, оставшимся в тылу Красной Армии, прекратить боевые действия и сдать оружие.

Прекратить все одиночные и групповые передвижения военнослужащих по городу. Движение осуществлять только строем, под командой офицера.

Дать указание армейскому интенданту о передаче складов, баз и другого военного имущества частям Красной Армии.

Копию Вашего приказа во исполнение настоящих требований представить мне к 10.00 23.8.45 года в оригинале на русском и японском языках"{60}.

Конечно, разоружение 4-й японской армии мы могли бы осуществить и без волокиты и долгих переговоров. У сунгарийских причалов стояли мониторы и канонерские лодки Амурской речной флотилии, в пригородах [174] сосредоточились наши танки. Разговор на этом языке вразумил бы господ генералов в течение какого-нибудь часа. Но тогда были бы жертвы среди солдат японского гарнизона, а зачем и кому они нужны, когда война кончилась?

22 августа к концу дня разоружение было в основном завершено. Танки, бронемашины, артиллерию, стрелковое оружие свезли на харбинский ипподром. Полки и дивизии 4-й армии организованно проследовали в лагеря для военнопленных. В Харбине сдалось в плен около 43 000 солдат и офицеров. Это были остатки войск 4-й отдельной армии, а также части, входившие в непосредственное подчинение штаба всех японских вооруженных сил в Маньчжурии - штаба Квантунской армии. Однако пленением крупной группировки противника в районе Харбина дело не закончилось. Еще около двух недель наши части продолжали вылавливать отдельные группы японцев, прятавшихся в горной тайге. С 22 августа по 1 сентября в районе станции Ханьдаохацзы были разоружены 1-я маньчжурская пехотная дивизия во главе с ее командованием (более 2000 человек), 386-й полк 135-й японской пехотной дивизии (около 1500 человек) и другие подразделения 5-й армии. За этот же период в районе Харбина, прочесывая его окрестности, наши стрелки выловили до 2000 японских солдат и офицеров, а в сопках у станции Эхэ - 1200 человек из состава 124-й и 126-й пехотных дивизий{61}.

Отдельные отряды - в основном смертники - совершали диверсионные акты на железной дороге, пытались даже нападать на советские военные комендатуры в небольших городках. Так, 28 августа южнее Ханьдаохэцзы, у русского села Романовка, был в бою ликвидирован отряд, состоявший из смертников и солдат унтер-офицерской школы. В том же районе три дня спустя наша стрелковая рота окружила около 300 смертников. Сложить оружие они отказались и все были уничтожены. 2 сентября бронепоезд, стоявший на разъезде Шихэ, подвергся сильному пулеметному и минометному обстрелу с ближайших сопок. Командиру 365-й стрелковой дивизии полковнику М. К. Гвоздикову пришлось направить в этот район отряд пехоты с артиллерией. Противник понес большие потери, оставшиеся в живых ушли в глубь тайги. [175] Пленные показали, что их группа насчитывала около 2000 солдат и офицеров.

В Мишаньском укрепрайоне ликвидация мелких групп смертников продолжалась до начала сентября. Огромная его площадь, множество хорошо замаскированных убежищ, казарм, складов с продовольствием и боеприпасами, спрятанных в лесистых горах, глубоко под землей и в целом представлявших собой бетонированные лабиринты,- все это затрудняло борьбу со смертниками. 2-3 сентября несколько их групп были уничтожены в окрестностях горы Нань-Шань, 5 сентября - до 150 человек при попытке атаковать нашу комендатуру в Пиняньчжэне.

Таким образом, боевые действия в полосе 1-й Краснознаменной армии в отдельных районах закончились лишь несколько дней спустя после того, как 2 сентября был официально подписан акт о капитуляции Японии.

К началу сентября мы могли уже подвести окончательные итоги наступательной операции нашей армии в Маньчжурии. Прорвав фронт противника на участке около 16 км, армия затем расширила прорыв до 170 км и продвинулась в глубину Маньчжурии на 450 км. Было освобождено 16 городов и множество других населенных пунктов. Захвачено исправного вооружения и боевой техники: орудий разных калибров (до 240-мм гаубиц включительно) - 190, танков - 49, бронемашин - 8, пулеметов - 1100, винтовок - 40000, боевых самолетов - 16, а также более 120 крупных складов с военным имуществом.

Общее число пленных составило 87 тысяч человек, в том числе 19 генералов. Безвозвратные потери противника (убитые и умершие от ран), судя по трофейным документам, подтвержденным опросом командиров и начальников штабов японских соединений и частей, превысили 30 тысяч человек. Безвозвратные потери 1-й Краснознаменной армии - 598 человек, из них офицеров - 98, сержантов - 162, рядовых - 338. А всего, считая и раненых, выбыло из строя 2888 человек.

Даже беглый взгляд на эти цифровые данные позволяет судить о многом. Сравнивая потери сторон, можно убедиться в том, что превосходство наше над противником по всем компонентам боевого мастерства было полным. Однако вынужден еще и еще раз повторить, что быстрая победа далеко не всегда равнозначна победе [176] легкой. Рассказывая о борьбе за станцию Хуалинь и город Муданьцзян, я стремился показать читателю, сколь ожесточенным было сопротивление врага и, соответственно, трудным путь 1-й Краснознаменной армии к победе. Столь же трудно складывалась боевая обстановка и в полосе нашего левого соседа - 5-й армии генерала Н. И. Крылова. И если нам удалось совместными усилиями и в короткий срок разгромить противостоящую 5-ю японскую армию, то причину успеха надо искать никак не в слабом сопротивлении противника. Наоборот, цифра безвозвратных потерь врага, большое число убитых и относительно малое число раненых свидетельствуют о том, что враг сражался до последнего. Но, как сказал поэт, "сила силе доказала, сила силе - не ровня". Да, наша советская воинская сила решительно и быстро сломила силу врага, однако, оценивая победу, не стоит заниматься шапкозакидательством. Строгая и трезвая оценка прошлого нужна и важна не только для истории, но и для дел и забот сегодняшнего дня.

В ходе повествования мне не раз довелось рассказывать о том, какую огромную роль сыграла партийно-политическая работа в обеспечении выполнения боевых задач войсками армии, о многих политработниках, которые личным примером увлекали бойцов за собой в особенно напряженных схватках, личным подвигом еще и еще раз утверждали традицию, бытующую у нас со времен Великой Октябрьской социалистической революции и гражданской войны, ту славную традицию, которая на поле боя обычно выражалась коротким призывом: "Коммунисты, вперед!" А если говорить о характерных особенностях партийно-политической работы в Маньчжурской операции, то они были тесно связаны с ее особенностями вообще, и в первую очередь, с действиями передовых отрядов. Успех этих отрядов, в том числе 257-й танковой бригады, был во многом предопределен и предшествующей планомерной партийно-политической работой в частях и подразделениях, и правильной расстановкой коммунистов и комсомольцев в момент создания передовых отрядов, и правильным сосредоточением усилий партийно-политического аппарата в том или ином боевом эпизоде. А в целом наши политработники во главе с членом Военного совета Иваном Михайловичем Смоликовым оперативно и успешно справились со всеми и запланированными, и возникавшими неожиданно боевыми задачами. [177]

За боевые отличия в ходе операции было награждено 25 746 солдат, сержантов, офицеров и генералов 1-й Краснознаменной армии. Генерал-майор Корнилий Георгиевич Черепанов и ефрейтор Василий Степанович Колесник удостоились звания Героя Советского Союза. Почетное наименование Харбинских получили четырнадцать частей и соединений, орденом Красного Знамени были награждены тринадцать частей и соединений{62}.

Таковы вкратце итоги участия войск армии в Маньчжурской стратегической наступательной операции. Общие цифры и факты, характеризующие боевую деятельность всех советских фронтов и армий в этой операции, известны по многим публикациям, поэтому не буду их повторять. Отмечу лишь, что в истории второй мировой войны трудно подобрать аналогию к Маньчжурской операции и по ее пространственному размаху, и по стремительности развития событий, и по конечным результатам. [178]

Дальше