Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

На Дальний Восток

В середине июня 1945 года эшелон с личным составом сводного полка 2-го Белорусского фронта отправился из Германии, из Восточной Померании, в Советский Союз, в Москву. Мы ехали на Парад Победы. Для многих из нас после Парада появлялась первая за четыре года войны возможность повидать семью. Об этом и говорили мы в дороге, обсуждали, где и как лучше провести отпуск, когда его, конечно, дадут. Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский обещал тотчас по прибытии в Москву передать мой рапорт об отпуске в Генеральный штаб.

Однако обстановка сложилась так, что с отпуском пришлось повременить. После Парада Победы, на другой день утром, Константин Константинович Рокоссовский сообщил мне по телефону, что Генеральный штаб возражает против моего отпуска. Мне было предложено явиться к двенадцати ноль-ноль к начальнику Генерального штаба генералу армии А. И. Антонову.

В назначенное время я приехал в Генштаб, в приемной увидел Маршала Советского Союза К. А. Мерецкова, который с февраля 1944 года командовал войсками Карельского фронта, и члена Военного совета этого фронта генерал-полковника Т. Ф. Штыкова. Представился им, но поговорить не успели. Часы пробили двенадцать, дежурный офицер пригласил меня в кабинет генерала Антонова. С Алексеем Иннокентьевичем раньше мне не доводилось встречаться, но первое же впечатление о нем, первые же его слова подтвердили то, что слышал от товарищей: [4] обаятельный и очень корректный человек. Генерал армии объяснил, почему придется отложить отпуск. Предстояла поездка на Дальний Восток.

- Ведь вы там служили. Места знаете, - добавил А. И. Антонов.

Действительно, места там хорошо мне знакомые. Довелось служить и в Забайкалье, и в Приамурье, и в Приморском крае. Как раз там, на юге Приморья, в районе большого озера Ханка, дислоцируются сейчас соединения 1-й Краснознаменной армии, командующим которой меня назначили. А всю Приморскую группу войск, как сообщил Алексей Иннокентьевич, возглавил К. А. Мерецков.

Во время нашего разговора в кабинет вошел Маршал Советского Союза А. М. Василевский. Он спросил генерала Антонова:

- Приказ объявлен?

Получив утвердительный ответ, маршал сказал:

- Ну вот, японских милитаристов разобьем - тогда и в отпуск. Товарищ Сталин советовал подобрать туда людей и с боевым опытом, и хорошо знающих те края. А вы же сибиряк.

Из дальнейшей беседы я узнал, что в состав Приморской группы войск помимо 1-й Краснознаменной вошли также 5-я армия генерала Н. И. Крылова, 25-я армия генерала И. М. Чистякова и 35-я армия генерала Н. Д. Захватаева. Все они прошли суровую боевую школу на фронтах Великой Отечественной войны, командовали армиями. А с Иваном Михайловичем Чистяковым и Николаем Ивановичем Крыловым мне довелось воевать на 1-м Прибалтийском и 3-м Белорусском фронтах.

Заканчивая беседу, маршал Василевский сказал, что я могу назвать тех товарищей из штаба и управления 43-й армии, с которыми сработался на фронте. Они прибудут в 1-ю Краснознаменную армию вслед за мной.

25 июня мы с Иваном Михайловичем Чистяковым самолетом вылетели к новому месту службы. Маршрут знакомый. Почти вся моя жизнь прошла в Сибири и на Дальнем Востоке. Вот показалась под крылом синяя лента Ангары и раскинувшийся на ее берегах Иркутск. Родные места. Здесь, на притоке Ангары, на Иркуте, в селе Акинино-Баклаши, прошло мое детство.

Помню, поздней осенью 1919 года мы, мальчишки, увидели на околице деревни незнакомого мужчину. Он [5] вышел из тайги в порванном ватнике, с винтовкой за плечами. Молодой, бородатый, лицо как дубленое, а глаза синие, веселые. Мы уже слышали о красных партизанах, которые сражались с карательными отрядами колчаковцев, но в нашей деревне партизаны еще не появлялись.

Незнакомец действительно оказался партизаном - большевиком Уваровым. Он зашел в один дом, в другой, собрал сход. Говорил горячо, доходчиво о том, что Красная Армия бьет Колчака, что надо всем миром подняться и пойти на Иркутск. С того дня деревня забурлила. Старший мой брат Даниил, вступив в партизанский отряд, сказал мне: "Пошли с нами!" Обрадовался я очень, а мама заплакала. Отец только глянул на Даню сурово, но не стал отговаривать. А ведь его слово было для нас закон.

В отряд записалось около 400 человек. У многих были винтовки, принесенные еще с фронтов первой мировой войны. Уваров построил отряд, разбил его на роты и взводы, назначил командиров из старых солдат и унтер-офицеров, и мы пешком пошли на Иркутск, на Колчака. Конечно, общая картина этого восстания в колчаковском тылу стала для меня ясной много позже, а тогда, будучи 16-летним юнцом, я все представлял очень смутно. Пришли мы в иркутское предместье Глазково (сейчас Свердловский район города Иркутска), разместились в школе. Вдали, в самом городе, то вспыхивала, то затихала перестрелка. Уваров, вернувшись откуда-то, сказал, что это отряды рабочих и партизан ведут бой с белогвардейцами. Выставил дозоры, приказал спать не раздеваясь, винтовки держать в головах. Мы готовились к ночлегу, когда поблизости стали рваться снаряды. "Во двор!" - скомандовал Уваров. Мы выбежали, залегли цепью. Артиллерийский обстрел периодически возобновлялся, и мы всю ночь пролежали в снегу. Я был так взволнован и горд тем, что как настоящий красный партизан участвую в бою наравне со взрослыми, что и холода не чувствовал.

В последующие дни отряд прочно закрепился в Глазково. Раза три подступали к нам белогвардейцы, видел я даже их броневик. Однако до сильного боя дело не дошло. Всякий раз, попав под наш огонь, они отходили обратно в город. Потом Уваров сообщил, что восстание победило, Иркутск наш, в городе установлена Советская власть. Мы еще некоторое время несли патрульную службу на городских улицах, стояли в караулах. Из партизанских отрядов формировались красноармейские полки, нас [6] влили в 8-й Иркутский стрелковый полк. Командовал полком Карпицкий. В конце января наш батальон послали в тайгу, в заслон, который должен был перекрыть дорогу белогвардейцам. Говорили, что этот отряд генерала Каппеля везет на санных подводах золото, которое белые награбили еще в Казани, когда захватили кладовые с золотым запасом государственного банка. Мы ждали каппелевцев всю ночь. Мороз стоял градусов под сорок. Одет я был плохо и сильно мерз. Брат Даниил гнал меня в деревню погреться, но мне было обидно, я тянулся за ним, не желая снисхождения, и к утру окоченел так, что не мог уже держать винтовку. Даниил отвел меня в деревню, где я семь суток пластом пролежал на горячей русской печи. Заболели уши, перестал слышать. Меня отвезли в Иркутск, в военный госпиталь, откуда и демобилизовали по причине несовершеннолетия и болезни: глухота не проходила, слышал я плохо.

Пришлось вернуться домой, хотя очень не хотелось. Друзья расспрашивали меня "про войну", а что им ответить? Что и пострелять-то путем не удалось? Что оглушил меня не снаряд, а мороз? Что я твердо решил стать командиром Красной Армии? Глухой командир? Засмеют.

Стал я помогать отцу в крестьянской работе. Приметы нового все сильнее входили в нашу жизнь, в конце 1920 года мы организовали в селе комсомольскую ячейку, ребята и девчата избрали меня секретарем.

Весной 1923 года приехали к нам курсанты Иркутской пехотной школы, старшекурсники. Рассказывали о военной службе, об учебе, о Красной Армии вообще. Приглашали поступать учиться в пехотную школу. Смотрел я на них - подтянутых, ловких, в скрипящих ремнях командирской амуниции, - и сердце ныло, давняя мечта покоя не давала. Собрались мы, десятка два парней, пошли в Иркутск, предстали перед медицинской комиссией. Осматривали нас очень строго и тщательно, многих отсеяли по разным причинам, и когда добрались мы до кабинета врача-ушника, я уже знал: меня он не пропустит. Что, думаю, делать? Выходит из кабинета мой односельчанин Гриша Белобородов. "Ну как?" - спрашиваю. Отвечает:

"Совали трубку в уши, шептал доктор из угла, все слышу, годен к строевой службе". А надо вам сказать, что в нашем селе, наверное, половина всех жителей носила фамилию Белобородовых. Столько нас было, что даже Иванов Ивановичей Белобородовых насчитывалось [7] человек пять. Так их в звали: Иван Иванович Белобородов - первый, второй, третий... Поэтому и среди поступавших в пехотную школу с этой фамилией оказалось несколько парней. Говорю Грише: "Где уж доктору нас всех запомнить? Погоди малость и ступай второй раз. Вместо меня. Уважь! Моя жизнь сейчас решается. Можешь понять?" "Могу!" - ответил он. Пошел в кабинет с моими документами, и так стал я курсантом 9-й Иркутской пехотной школы, что располагалась тогда на улице имени 5-й армии, в корпусах бывшего юнкерского училища.

В сентябре начались занятия. Учебный день был заполнен до предела - ни единого свободного часа. Мы ведь все были с церковноприходским образованием, кое-как читать-писать только могли. Поэтому учебный день начинался общеобразовательными предметами - четыре часа. Потом четыре - военные предметы, после обеда - еще два часа - общеобразовательная подготовка, вечером - самостоятельная работа на два-три часа. Военное дело давалось мне легко. Особенно полюбил тактику, работу командира в поле, где нам уже на первом курсе ставили боевые задачи за взвод - роту, где отрабатывалось взаимодействие с другими родами войск. Очень нравилась и военная топография, особенно съемка местности, но с первых же занятий понял: надо учить математику, в ней я очень слаб. А впереди была еще и артиллерия, решали артиллерийские задачи, здесь без знания математики вообще делать нечего.

Засел за учебники, сказал себе: никаких суббот и воскресений, пока не встану твердо на ноги. Да и задор был: не хочу ходить в отстающих, взялся за гуж - не говори, что не дюж. А кроме того, и общественная работа обязывала. Меня избрали секретарем комсомольской ячейки учебной группы. Надо пример показывать, и никаких скидок тут быть не может. Решил я осилить науку зубрежкой. Выучу наизусть все задания по математике, физике, химии, русскому языку, отвечу назубок, а как доходит дело до практического применения заученных правил, так и "плыву". Ясно вижу в глазах преподавателя вроде бы жалость ко мне. Вот, наверное, думает он, старается парень, а ничего-то из этого не получается. А мне эта жалость только злости придавала - на самого себя, конечно.

Преподавательский состав у нас был очень сильный: в большинстве старые офицеры, которые в этих же [8] стенах в старое время учили юнкеров. И конечно же разница в общей подготовке между нами - рабочей и крестьянской молодежью и юношами из богатых семей, приходившими в училище еще несколько лет назад с багажом кадетского корпуса или классической гимназии, - явно бросалась преподавателям в глаза. Но надо отдать им должное: времени и сил на то, чтобы сделать из нас хорошо подготовленных командиров Красной Армии, они не жалели. Обычно после занятий до десяти вечера оставались в школе, и кто хотел учиться по-настоящему, всегда мог получить у них индивидуальную консультацию. Особенно мы полюбили командира нашего учебного взвода Иванова. Он тоже был из старых офицеров, участник первой мировой войны, затем гражданской, член партии с 1918 года. Строгий и вместе с тем душевный человек. Умел не только рассказать, но и образцово показать, что и как надо делать, касалось ли это гимнастических упражнений на снарядах, стрельбы из всех видов стрелкового оружия или других военных предметов. Он был для нас примером, на него мы равнялись.

Заместителем комиссара нашей пехотной школы был Иван Иванович Левушкин, старый коммунист. У него мы учились тому, чего не найдешь в учебниках, учились, например, всегда подтверждать свое слово делом. Обещал что-то, хотя бы мимоходом, - умри, но выполни обещанное. Иван Иванович подготовил многих из нас к вступлению в ряды Коммунистической партии. В 1924 году, по ленинскому призыву, и я был принят кандидатом в члены РКП (б).

В Иркутске 9-ю пехотную школу знали все жители от мала до велика. Курсанты активно участвовали во всех общественных делах, показывали пример на "красных субботниках", наиболее подготовленные выступали на предприятиях как агитаторы, вели кружки военного дела на заводах и в школах. И когда в праздничные дни наши роты "рубили шаг", люди кричали: "Браво, "девятка"! Молодцы!" Между тем первые месяцы в школе, как я ни старался, складывались для меня трудно, и вот почему. Хотя сидел на первой парте, а все равно слышал преподавателя плохо. Помучился, помучился я так - и пошел в медпункт. Осмотрел меня доктор и говорит: "Здоров как бык, а уши никуда. Молодой человек, ваши уши не вылечишь. Придется вам распроститься с надеждой стать командиром". Не знаю уж, откуда у меня взялись [9] в этот поистине страшный для меня миг хладнокровие и рассудительность, но я убедил доктора не отмахиваться от меня, а лечить. Стали меня лечить, временами слух улучшался, но в целом я мучился с ушами очень много лет. В 1928 году в Ленинграде один видный профессор-ушник предложил мне операцию. Однако его ассистент, осмотрев меня вторично, сказал, что успех такой операции весьма проблематичен - один процент из ста. Добавил, что организм у меня крепкий, он должен сам перебороть болезнь. И в самом деле, спустя два года я и забыл про глухоту.

В 1924 году Иркутскую пехотную школу расформировали, и заканчивали мы учебу в Нижнем Новгороде, в 11-й пехотной школе. На втором курсе я почувствовал, что усилия, которые затрачивал на усвоение азов военного дела и общеобразовательных предметов, стали приносить заметные плоды. Правила и формулы, заученные наизусть, приобретали все больший смысл, я откровенно радовался, находя новые логические связи в вещах, казавшихся ранее разрозненными. Стремление к зубрежке, возникшее по необходимости, от нужды, из-за слабой общей подготовки и физического недостатка, хорошо развило память. А так как запомнить все, сколько ни старайся, нельзя, память сама стала выделять главное, удерживать его в себе не только при работе с книгой, но и в живом повседневном деле. Много лет спустя, когда мне довелось работать начальником штаба 43-го стрелкового корпуса, я с благодарностью вспоминал этот, так трудно доставшийся мне опыт. Возьмем, к примеру, документальное оформление приказа. Командир его отдал, сообразуясь с конкретной обстановкой. Но иногда эта обстановка меняется очень быстро, и если начальник штаба нерасторопен, если не приучил себя на лету схватывать идею командира, оформлять ее в письменном приказе и немедленно доводить до частей и соединений, то может сложиться очень трудное положение. Во-первых, успеет измениться сама боевая обстановка, а во-вторых, длительное оформление приказа отберет у войск время, необходимое для подготовки к его выполнению.

Разумеется, подобные вопросы встают перед молодым командиром далеко не сразу после выпуска из училища. Однако фундамент для правильного их решения закладывается в основном еще в курсантские годы. И надеяться на то, что кто-то и когда-то научит тебя работать над [10] собой, научит целеустремленности и самодисциплине, не следует. Старшие товарищи могут помочь выработать эти качества, но главным был, есть и будет самостоятельный труд. "Познай самого себя", - говорят в таких случаях. Научись управлять собой, тогда научишься руководить и подчиненными. Истина старая, но тем не менее чрезвычайно актуальная и по сей день.

9 апреля 1926 года нам, группе выпускников Нижегородской пехотной школы, были вручены партийные билеты. Прошло с тех пор более полувека, но я помню не только день и час этого торжественного события, но и слова, которые помощник начальника школы по политчасти Крайнев сказал мне в напутствие. Оно было душевным и строгим, как и сам этот старый коммунист. И впоследствии, когда случались у меня тяжелые дни, напутствие Крайнева и обещание, которое я ему дал, помогали принять верное решение.

В сентябре 1926 года у нас состоялся выпуск - вчерашние курсанты стали командирами Красной Армии. Я получил назначение во 2-ю Приамурскую стрелковую дивизию, в 6-й Хабаровский стрелковый полк, дислоцировавшийся в районе города Благовещенска. Встретили меня очень хорошо, и в первый же день, принимая на партийный учет, секретарь партбюро полка Владимир Николаевич Богаткин рассказал мне о боевой истории полка и всей дивизии.

Полагаю, что и самый молодой из моих читателей слышал песню, которая начинается с куплета:

По долинам и по взгорьям
Шла дивизия вперед,
Чтобы с бою взять Приморье -
Белой армии оплот.

Эта песня была посвящена 2-й Приамурской стрелковой дивизии, а слова про "штурмовые ночи Спасска, волочаевские дни" имели прямое отношение к боевым действиям 4-го Краснознаменного Волочаевского, 5-го Амурского и 6-го Хабаровского полков.

Дивизия формировалась из партизанских отрядов в боях с интервентами и белогвардейцами. Сначала, ранней весной 1920 года, 4, 5 и 6-й полки, тогда еще не имевшие почетных наименований, вошли в состав 2-й бригады 1-й [11] Амурской дивизии, затем бригада была развернута во 2-ю Амурскую дивизию, а еще позже, весной - летом 1922 года, после ряда переформирований, - во 2-ю Приамурскую стрелковую дивизию{1}. Наш полк участвовал во многих славных боевых делах, но самыми крупными из них были два штурма - волочаевский и спасский. Впоследствии Маршал Советского Союза В. К. Блюхер, руководившей в феврале 1922 года штурмом Волочаевки, писал:

"11 февраля атака Волочаевки была возобновлена, но убийственный артиллерийский и минометный огонь и проволочные заграждения опять остановили нас. 12-го вновь пошли в атаку, прокладывая свой путь через проволочные заграждения кто лопатами, кто штыком. Командиры шашками рубила заграждения, бойцы рвали проволоку руками, оставляя на ней кожу, рвали ее тяжестью своего тела. И когда в решающий момент боя единственный наш бронепоезд выпускал последние свои снаряды, а единственный танк "Рено" двигался на проволоку, сразу же подбитый противником, бойцы с криком "Даешь Волочаевку!" ворвались в расположение белых. 12 февраля станция и поселок Волочаевка была нами заняты. Противник, неся большие потери, бежал в сторону Хабаровска".

В заключение этой статьи В. К. Блюхер писал: "Как со взятием Перекопа был нанесен сокрушительный удар врангелевщине, удар на юге, так под Волочаевкой был нанесен окончательный удар белогвардейщине и интервенции на Дальнем Востоке. Волочаевская эпопея показала всему миру, как умеют драться люди, желающие быть свободными..."{2}.

Сравнение штурма Волочаевки со штурмом Перекопа было особенно весомо, потому, что сделал его Василий Константинович Блюхер, который за пятнадцать месяцев до этого командовал знаменитой 51-й стрелковой дивизией, прорвавшейся через укрепления Турецкого вала в Крым.

Если при штурме Волочаевки особенно отличился 4-й Волочаевскмй полк, то восемь месяцев спустя, в октябре 1922 года, при штурме фортов Спасска в Южном Приморье главную роль сыграли 5-й Амурский и 6-и [12] Хабаров-ский полки 2-й Приамурской дивизии. Эти части в жестоком бою прорвали вражеские укрепления, перекрывавшие железную дорогу Хабаровск - Владивосток, и погнали белогвардейцев к границам Маньчжурии. Японские оккупационные войска были поставлены перед проблемой: либо возобновить открытые военные действия против армии Дальневосточной республики, либо оставить Владивосток и убраться восвояси. Они предпочли второе. 25 октября части Народно-революционной армии вступили во Владивосток. За боевые подвиги более чем 60 бойцам, командирам и политработникам 6-го Хабаровского стрелкового полка были вручены ордена Красного Знамени.

Вот вкратце история боевых действий 2-й Приамурской дивизии и ее 6-го Хабаровского полка, в котором мне довелось начать свою службу в качестве командира пулеметного взвода. Был я очень молод, молодости свойственно ошибаться, случилась такая ошибка и со мной. В пехотной школе я сам не позволял себе тратить ни часа свободного времени на пустяки, а здесь, достигнув какой-то определенной ступени, став командиром, расслабился. В полку было несколько бывших офицеров царской армии. Хорошие служаки, имевшие солидную теоретическую подготовку и большой боевой опыт, они помогли встать на ноги многим молодым красным командирам вроде меня. Однако они принесли с собой и некоторые привычки старого офицерства. Досуг, к примеру, любили проводить за преферансом. Втянулся в эту игру и я. Просижу ночь за картами, а днем в воскресенье сплю. Ничего не читаю, а ведь и в те годы издавалось немало военной литературы по самым разным и очень интересным вопросам.

Говорит мне как-то командир батальона Сувырин:

- Как проводить свободное время, дело твое, однако подумай над тем, что я скажу. Претензий по службе к тебе не имею. Ты только что из военной школы, у тебя есть определенный багаж знаний. Его хватит на какое-то время. Потом почувствуешь, что он израсходован, а новых пополнений к нему не сделал. Годы прошли, а ты топчешься на месте. Спохватишься, и окажется, что не только потерял дорогое время, по потерял и еще более существенное - привычку работать над собой. Ты читал сборник "Тактика в примерах"? Составил Суворов.

- Александр Васильевич? Знаменитый полководец?

- Нет, не Александр Васильевич. В сборнике, [13] кстати, есть и статьи наших однополчан о боевых действиях 6-го Хабаровского. Как же так? В книге обобщен самый современный опыт тактики мелких подразделений в мировую и гражданскую войны, это же твой хлеб, а ты проморгал его за преферансом.

Молчал я, стыдно стало.

Побеседовал со мной и секретарь партбюро Богаткин.

- Как по-твоему, что главное в нашей службе? - спросил он.

- Знания и опыт! - не задумываясь ответил я.

- Это само собой разумеется, - согласился он. - Но твои знания ничего не стоят, если не умеешь передать их бойцам. А хороший педагог учит не только наказом и показом, но и своим примером, своим отношением к службе. Командир Красной Армии всегда на виду. Его слабости вызывают со стороны красноармейцев, как, минимум, снисходительное к нему отношение. Есть у тебя во взводе нерадивые?

- Есть.

- Ты толкуешь им о необходимости самодисциплины?

- Да.

- А сам? Ты сам показываешь им пример самодисциплины? Сколько у тебя неграмотных и малограмотных бойцов?

- Больше половины.

- А ты вместо того чтобы в выходной день позаниматься с ними, тратишь время на ерунду, которая ни уму ни сердцу!

Эти беседы с Сувыриным и Богаткиным, коммунистами, которые сами были для меня примером отношения к службе и к окружающим людям, которые прежде всего думали о коллективе, заставили меня всерьез задуматься и о сегодняшнем дне, и о будущем.

Были у меня и другие ошибки, и сегодня я с благодарностью вспоминаю старших товарищей, оказавших мне в молодые годы помощь, значение которой я полностью оценил лишь впоследствии. А с Владимиром Николаевичем Богаткиным меня еще не раз сводили жизненные пути-дороги. Высокие посты, которые он занимал (в годы Великой Отечественной войны он был членом Военного совета Северо-Западного, 2-го Прибалтийского, Ленинградского фронтов), не изменили его натуры. Об этом рассказывали мне и общие наши друзья, в этом я убедился и сам. Владимир Николаевич остался таким же простым, [14] умным, отзывчивым, человечным. Верным бойцом партии, хорошим товарищем и настоящим комиссаром, каким был и в молодые годы, когда под Волочаевкой поднял бойцов 6-го Хабаровского полка на штурм укрепленной сопки Июнь-Корань и первым бросился на колючую проволоку, за что был удостоен высшей тогда награды - ордена Красного Знамени.

Жесткая переоценка собственного поведения, взгляд на себя со стороны - все это далось мне не просто и не безболезненно. Я понял, что командир Красной Армии не имеет морального права делить свое время на две искусственные категории: на время служебное и внеслужебное, что подобное раздвоение в конце концов приносит вред и воинскому коллективу, и тебе самому. А поняв это, по-иному взялся за дело. Летом 1927 года у нас состоялись очередные состязания пулеметных взводов. В их программе были 20-километровый марш, преодоление полосы препятствий и пулеметные боевые стрельбы. Нашему взводу удалось занять первое место сначала в батальоне, затем в полку и дивизии. Переходящий вымпел вручал нам в торжественной обстановке командир дивизии Иван Васильевич Онуфриев. Его знал тогда весь Дальний Восток. Выдающейся храбрости был человек и мастер военного дела. В гражданскую войну в боях против Колчака командовал полком, заслужил два ордена Красного Знаменит. Да и внешне был очень представительным. Почти двухметрового роста, 135 килограммов веса, одной рукой мог поднять на воздух рослого и плотного человека. И вот стоит он перед нашим взводом, загородив плечами восходящее солнце, и говорит неторопливо, басом:

- Благодарю за службу, товарищи пулеметчики! Взять первое место трудно, еще труднее его удержать. Постоянство - самый надежный признак боеспособности подразделения. Надеюсь, в следующем году вы это подтвердите на состязаниях.

И мы это подтвердили. Хорошо шел взвод и по политической подготовке. Я много занимался общественной работой, выполнял различные партийные поручения, товарищи избрали меня в партийное бюро полка. Видимо, все это, вместе взятое, и послужило поводом для следующего случая. Летом 1928 года меня вызвал комиссар полка Лапшин. Сказал, что командование решило послать меня в Ленинград, на Военно-политические курсы имени Ф. Энгельса [15] .

Десять месяцев, проведенные на курсах, всем нам дали очень много. Лекции читали не только штатные преподаватели, но и партийные работники - руководители Ленинградской партийной организации, старые коммунисты с подпольным стажем. Общение с ними, их живые, конкретные рассказы о становлении большевистской партии, о Владимире Ильиче Ленине, о практических проблемах - тех, что уже решены, и тех, которые решаются сегодня, ввели нас в самую гущу жизни Ленинградской партийной организации - одной из крупнейших в стране.

В сентябре 1929 года, после сдачи экзаменов, нас распределили по частям. Меня назначили политруком пулеметной роты в стрелковый полк 4-й Туркестанской дивизии, дислоцировавшийся в Ленинграде. Получив документы, отправился в казармы туркестанцев, представился командованию. В понедельник должен был выйти на работу, но в воскресенье вечером меня опить вызвали к начальнику Военно-политических курсов. Вхожу в кабинет, там сидят кроме начальника курсов еще два политработника - один с двумя ромбами на петличках гимнастерки, другой - с тремя. Старший из них спросил меня:

- Вы, конечно, знаете, что китайские милитаристы уже давно устраивают военные провокации на линии Китайско-Восточной железной дороги и наших границах?

- Знаю.

- Ваше назначение в четвертую Туркестанскую отменяется, - продолжал он. - Документы у вас при себе? Хорошо. Вот вам новое предписание. Вы назначены политруком батареи в тридцать шестую Забайкальскую стрелковую дивизию, в сто седьмой Владимирский стрелковый полк.

- Есть, в сто седьмой Владимирский! - ответил я. Он вручил мне билет на читинский поезд, на вторник, спросил:

- Все ясно, товарищ Белобородой?

- Так точно!..

За Читой поезд свернул на юг, к границе. На месте дислокации полка я уже не застал, он выступил в район, хорошо известный всем старым дальневосточникам, - станция Мациевская, разъезд "86-й километр". Разъезд стоял на самой границе, по ту сторону которой, на китайской территории, находилась станция Маньчжурия, а еще далее город и станция Чжалайнор. На 86-м километре, в отцепленном вагоне, я нашел штаб полка. Его [16] командиром оказался Леонид Андреевич Бакуев, бывший командир батальона в 6-м Хабаровском полку. Конечно, обрадовался я этой встрече, вспомнили с ним однополчан, он и говорит:

- Ты же пулеметчик, зачем тебе идти в артиллерийскую батарею? У нас нет политрука в девятой стрелковой роте. Согласен?

- Согласен.

Кстати сказать, дальнейшая моя служба сложилась так, что со многими однополчанами по 6-му Хабаровскому довелось воевать и в годы Великой Отечественной войны. А сам полк, называвшийся тогда уже 40-м Хабаровским стрелковым, входил в состав 78-й стрелковой дивизии, которую я принял летом 1941 года. В битве за Москву дивизия стала 9-й гвардейской, а Хабаровский полк - 18-м гвардейским. Он сыграл главную роль в оборонительных боях под Истрой, затем освобождал этот город, отлично сражался на Юго-Западном фронте, был удостоен ордена Красного Знамени и с честью и славой прошел боевой путь в составе 9-й гвардейской дивизии до самого конца Великой Отечественной войны.

В 107-й Владимирский полк я прибыл в сентябре, когда белокитайцы и русские белогвардейцы особенно усилили свои провокационные вылазки на советско-китайской границе. Они вели постоянный артиллерийский и пулеметный обстрел наших приграничных сел и станиц, совершали вооруженные нападения. Дело осложнялось еще и тем, что граница была практически открытой, погранзаставы - редкими, поэтому сами пограничники не могли достаточно плотно прикрыть даже крупные населенные пункты. Этим и пользовались китайские милитаристы. Их отряды проникали на нашу территорию, грабили местных жителей, уводили скот.

В ноябре этим провокациям был положен конец. В Даурии сосредоточились войска Забайкальской группы Особой Дальневосточной армии в составе 21, 35 и 36-й стрелковых дивизий, 5-й отдельной кавалерийской бригады и других частей. Советским войскам противостоял бело-китайский Северо-Западный фронт, главные силы которого располагались в районе станций Маньчжурия, Чжалайнор (около 15 000 человек), а резервы - в районе Хайлар, Цаган (около 5000 человек) .

В природном отношении, край этот очень суров. Лесов нет - песок, да камень, да голые сопки. Воды нет, ее нам подвозили по железной дороге. Зима с пронизывающими морозными ветрами начинается рано, снегу задержаться негде, пылевые смерчи гуляют по открытым местам, поэтому даже в 30-35-градусные морозы Даурия выглядит серо-желтой. Трудный для боевых действий район, особенно для кавалерии, для тыловых частей с их конными обозами.

Линия Китайско-Восточной железной дороги от станции Маньчжурия к станции Чжалайнор тянулась почти параллельно границе. Соответственно располагались и вражеские войска, причем основную группировку генерал Лян Чжунзян выдвинул прямо к границе, а фланг у Чжалайнора прикрыл более слабыми силами. Это обстоятельство и учел командующий Забайкальской группой войск Степан Сергеевич Вострецов - герой гражданской войны, награжденный четырьмя орденами Красного Знамени. По плану операции 35-я и 36-я стрелковые дивизии и 5-я кавбригада наносили удар на Чжалайнор, с тем чтобы перерезать железную дорогу, обойти с тыла главные силы противника в городе Маньчжурия и во взаимодействии с другими войсками Забайкальской группы окружить их.

Утром 17 ноября наши войска начали наступление. Было еще темно, когда 107-й Владимирский полк вышел к железной дороге примерно на половине пути между станциями Маньчжурия - Чжалайнор. Впереди виднелась сопка с приплюснутой вершиной, за ней гряда более высоких холмов. Оттуда противник вел сильный ружейно-пулеметный огонь. По приказу командира роты Лепешко мы развернулись в цепь, перебежками двинулись к сопке. Огонь усилился, появились первые раненые, рота залегла. Лепешко поднялся во весь рост: "Товарищи, за мной, вперед, ура!" И тут же упал, сраженный пулей. Кинулся я к нему - убит! Не могу сказать, что в этот момент я думал как-то связно. Одна только мысль была:

"Командир убит, я политрук, на меня смотрят бойцы, я должен..." Вскочил, что-то крикнул, побежал к сопке. Земли под собой не чувствовал, за спиной слышал топот сапог, пули посвистывали, свежевырытые окопы, чернеющие бруствером, будто сами надвигались на меня, оттуда вылезали люди в черной одежде и бежали врассыпную от нас вверх по склону сопки. Меня обогнал командир взвода Уналов и еще кто-то. Прыгнули в окопы, в них [18] только убитые белокитайцы. "Вперед!" Выскочили на плоскую вершину.

Уже рассвело. Внизу тускло поблескивали рельсы железной дороги. Через них к гряде холмов и выше, по их скатам, бежали толпы белокитайцев. Открыли мы огонь, вступила в дело и наша артиллерия, снаряды рвались среди мечущихся китайских милитаристов. Появился наш командир батальона Левченко, я доложил ему, что Лепешко убит. "Веди роту!- приказал он.-Наступаем на Чжалайнор вдоль железной дороги". Батальон развернулся фронтом на юго-восток, двинулись к Чжалайнору. В сумерках подошли к окраинным домикам, оттуда били пулеметы и артиллерия. Поступил приказ окопаться.

Утром пошли в атаку, но сильный артиллерийский огонь опять заставил залечь. Вижу, к нам с тыла быстро идет высокий человек в кожаном реглане и летном кожаном шлеме. Когда подошел ближе, я узнал в нем Степана Сергеевича Вострецова, которого видел недавно на партактиве дивизии. Вскочив, хочу доложить, но он жестом остановил меня. Спросил:

- Лежим?

- Так точно, товарищ командующий!

- Страшно?

- Так точно!

- А на партактиве ты выступал смело, - напомнил он.

Пули свистят, неподалеку рвутся снаряды, мне бы упасть плашмя, прижаться к земле, но командующий стоит, стою и я.

- Где командир батальона? - спросил он.

Указываю ему бугор справа, где должен быть комбат. Оттуда кто-то бежит к нам, и в этот момент вокруг нас снова стали рваться снаряды. Я и сам не заметил, как оказался на коленях, за спиной у командующего. Кругом грохочет, а он и не пошевельнулся, слышу его слова:

- Срам какой! Пуле кланяется.

Вскочил я как пружиной подброшенный. Думал, к моей позе относится эта реплика. Нет, кажется, не ко мне. Смотрит он куда-то в сторону, взглянул и я. Там кто-то из командиров, как говорится, нюхал землю носом. Командующий пошел туда вдоль цепи.

Между тем артиллерийский огонь противника все усиливался, срывая наши попытки ворваться в город. Прошел час, а может, и больше. Потом после боя командир полка [19] Бакуев и другие товарищи расспрашивали меня, как наша 9-я рота оказалась у противника в тылу, на чжалайнорском мосту. А дело было так. Осмотрелся я на местности, увидел слева лощину, приказал двигаться по ней: может, выведет к городу? А она вывела нас еще дальше. Слышу, разрывы снарядов все глуше, взобрался по откосу наверх, вижу справа дома Чжалайнора, прямо впереди - насыпь железной дороги, слева, совсем близко, - железный мост, на нем около пулемета снуют белокитайцы в черных ватных куртках. Подобрались мы к ним по лощине, ворвались на мост, перебили охрану. А когда из Чжалайнора к мосту двинулась пехота противника с артиллерией и обозом, мы встретили ее огнем и отбросили назад - прямо на штыки ворвавшихся в город 106-го Сахалинского, 107-го Владимирского и 108-го Белореченского полков.

Уйти в тыл, к Цагану, минуя мост, белокитайцы не смогли. Речной лед покрыла вода: видимо, где-то выше по течению взорвали плотину. Бросая орудия и обозы, солдаты и офицеры противника метались вдоль берега, но всюду их настигали конники комбрига Рокоссовского и отдельного бурят-монгольского кавалерийского дивизиона.

Наш полк двинулся из Чжалайнора обратной дорогой и, совершив марш, на следующий день вышел к станции Маньчжурия. Здесь мы дрались около суток. Главные силы генерала Лян Чжуцзяна, окруженные частями 35-й и 36-й дивизий, попытались прорваться, но были с большими потерями отброшены. 20 ноября утром огонь белокитайцев почему-то вдруг стих - ни одного выстрела не слышно. Смотрю - к разъезду движется с тыла открытая легковая автомашина, а в ней командующий Вострецов и комиссар 18-го стрелкового корпуса Зайцев. Подъехали, Степан Сергеевич Вострецов приказал: "Прекратить огонь, ждем парламентеров". Спустя некоторое время со стороны города показалась легковая закрытая машина с белым флагом. Проехала через нашу цепь, из нее вышел мэр города Чжалайнора, как нам потом стало известно, и еще какие-то штатские. Переговоры были короткими. Мэр хотел выговорить условия, на которых должен был сдаться генерал Лян и его войска, но Вострецов сказал: "Никаких условий. Капитуляция - вот и все условия".

Они еще о чем-то коротко переговорили, и командующий приказал мне выделить взвод красноармейцев. Они [20] разместились на грузовике и вслед за машинами Вострецова и мэра города поехали в Чжалайнор. Командир взвода Полянский потом рассказал нам про эту поездку. Белокитайцы в полном вооружении шпалерами стояли вдоль улиц до самого штаба Северо-Западного фронта. Когда вошли в штаб, генерала Ляна там не нашли. Вострецову сказали, что он сидит в японском консульстве и просил прийти туда. Но Степан Сергеевич ответил, что ждет его в штабе, и немедленно. Китайский генерал быстро туда явился, и вскоре мы уже принимали пленных и оружие. Всего сдалось более восьми тысяч солдат и офицеров противника, в том числе и штаб генерала Ляна. Было захвачено много военной техники.

День спустя нас опять направили к Чжалайнору и дальше вдоль Китайско-Восточной железной дороги. Наш полк вступил в Цаган, а 106-й Сахалинский во главе с командующим занял город Хайлар. Взятие Хайлара открывало путь к центру Северной Маньчжурии городу Харбину. Столь же успешными были и боевые действия советских войск на всех других операционных направлениях. Китайские милитаристы во главе с Чжан Сюэляном, опасаясь полного разгрома, вступили в переговоры. Вскоре конфликт был урегулирован, советские войска вернулись из Маньчжурии на Родину.

За успешное выполнение боевых заданий по защите дальневосточных границ Особая Дальневосточная армия была награждена орденом Красного Знамени. Этого же ордена удостоились более 500 бойцов, командиров и политработников. В нашей роте орден Красного Знамени получили 11 человек, в числе других вручили его и мне.

После окончания боевых действий 36-я Забайкальская дивизия разместилась на прежнем месте дислокации. Меня назначили командиром учебной роты. Это подразделение, в котором проходили службу бойцы с высшим и средним специальным образованием. В общем контингенте призывников таких бойцов в те годы было мало, программу они, естественно, усваивали гораздо быстрее, чем остальные, да и бурно развивавшееся народное хозяйство испытывало острую нужду в специалистах. Поэтому для них установили сокращенный срок службы - один год.

Таким образом, я опять перешел с политической работы на строевую. Произошло это не само по себе. Сначала мне предложили более высокую должность политработника. Но я заставил себя сесть и крепко подумать. И [21] впервые слово "призвание" обрело смысл. В чем оно, мое призвание? Да, опыт партийно-комсомольской работы есть, да, я всегда любил ее и выполнял охотно, будучи комсоргом, парторгом, членом партбюро. Но это была все-таки общественная нагрузка. Вспомнил всех политработников, общение с которыми уже оставило заметный след в моей жизни. Комиссар - это не должность, думал я, это - призвание. В каждом из них были какие-то черты, которым хотелось подражать, которые я старался перенять. Но одно дело брать себе в пример старшего партийного товарища, а другое - самому быть таким примером, и не только в исполнении прямых служебных обязанностей, но и во всей повседневной жизни, в самых разнообразных ее проявлениях. Готов ли ты, Белобородов, к этому? Будь откровенен: не готов. Несколько месяцев пробыл политруком роты, справлялся со своими обязанностями - иначе и не предложили бы повышение. Но все это время тебя тревожили и даже мучили такие, например, моменты. Ставят нашей роте боевую или учебную задачу. Решение должен принять командир роты, он его принимает, а в тебе все кипит: не так надо, наверное, не учел он того-то и того-то. Прав ты или не прав - это другой вопрос. Главное в том, что в подобных ситуациях чувствуешь себя не на своем месте. Иногда потом ночь не спишь, мерещится бой - настоящий или учебный, местность видишь до малого кустика, видишь себя командиром роты и - что там греха таить! - всегда выигрываешь бой. Утром от этих ночных бдений болит голова, а толку чуть. Словом, моим призванием, как я тогда чувствовал, был строй, строевая командирская работа.

С тех пор прошло много дет. Мне довелось быть свидетелем, как даже зрелые во всех отношениях люди находили себя в новой для них специальности. Знаю артиллеристов, которые становились отличными командирами стрелковых дивизий, корпусов, командующими общевойсковыми армиями. Знаю крупных политработников, ставших превосходными строевыми командирами, и, наоборот, строевых командиров, нашедших истинное свое призвание в политработе. Проблема эта достаточно сложна, но, полагаю, вряд ли кто возразит против того, что, чем раньше военный человек определит свое настоящее место в строю, тем больше пользы принесет он нашей армии, тем лучше будет чувствовать себя и сам. А моральное удовлетворение от собственной работы, как мы [22] знаем, играет далеко не последнюю роль в жизни каждого.

И еще об одной важной проблеме хотелось бы сказать - о семье. О ней сейчас много пишут и дискутируют в нашей печати. Не секрет, что служебная деятельность мужа и жены, будущее их детей во многом зависят от взаимоотношений, складывающихся в семье. Уже после Великой Отечественной войны мне пришлось некоторое время работать в Главном управлении кадров. Бывали случаи: получает командир новое назначение в необжитые места - и тут начинается разговор о семье: дескать, середина года, детей надо временно отрывать от учебы, жена готовит диссертацию, какой-то родственник на попечении и так далее. Все мы и на собственном опыте знали, как трудно менять налаженную жизнь, старались всячески облегчить перевод. Но ведь служба есть служба, надо ехать выполнять приказ. Говоришь это получающему новое назначение, он внешне как будто согласен, но внутренне, чувствуешь, обижен.

К сожалению, подобные "невоенные" беседы с военными людьми не были единичными. Вспоминал я в эти минуты свою жизнь. Возможно, что мне с семьей повезло, и поэтому никаких затруднений в многочисленных своих переездах с места на место я не испытывал. Получу, бывало, предписание, отвечу: "Есть, выехать к новому месту службы!" - и, явившись домой, скажу своей Зине: "Пакуй чемоданы". "Есть, паковать чемоданы! - шутливо ответит она и уже потом осведомится: - Далека ли путь-дорога?" А ведь она была не только домашняя хозяйка, у которой двое мальчишек на руках. За время наших с ней переездов она успела с отличием закончить педагогический институт, стала учительницей. Не говорю уже про общественную работу, которую жена по собственной инициативе вела везде и всюду, куда забрасывала нас военная судьба.

Зинаида Федоровна была настоящей женой командира. Ни разу не слышал я от нее жалоб или сетований на трудности, хотя приходилось нам жить и в землянках. Она и скромное жилище умела устроить так, что к нам, как говорится, на огонек всегда собирались однополчане. Беседовали, спорили, обменивались впечатлениями о прочитанных книгах, о просмотренных кинофильмах. Каждый, кому доводилось служить в отдаленных гарнизонах, знает, как это важно и нужно - иметь дом, где тебя [23] встречают с радушием - жданный ты гость или нежданный. Сам я на такие вещи не мастер, но жена сделала наш дом открытым для всех, кто хотел товарищеского общения.

Около четырех лет прослужил я в 107-м стрелковом полку в Забайкалье, в таежной деревушке. Как-то прислали нам из штаба округа толстую книжку - программу экзаменов в Военную академию имени М. В. Фрунзе. Пролистал я программу и усомнился. Математика, физика, химия в таком объеме, что вряд ли мне по плечу. А Зина говорит: "Надо тебе готовиться". Установили мы с ней жесткий режим занятий: в будни - по два часа, в субботу - четыре, в воскресенье - шесть, отпускные поездки отменяются. Более двух лет провел я в этом режиме. Большую помощь оказали мне бойцы-одногодичники, среди которых были и кандидаты наук. В 1933 году сдал экзамены сначала в штабе дивизии, затем в штабе Забайкальской группы войск. Послали меня с несколькими товарищами в Москву, в академию.

Экзамены в Москве были очень трудными. За 45 дней нужно сдать 17 предметов. Экзамен по географии принимал преподаватель с ромбом в петлицах. Я его сразу узнал, но, разумеется, промолчал. Беру билет. Первый вопрос - Саратовская область, второй - по зарубежной географии. Подготовился и, когда подошла очередь, вышел к карте. А преподаватель смотрит на меня и спрашивает:

- Из каких краев к нам прибыли?

- Из Читы.

- Давно в армии?

- С девятнадцатого года, но был перерыв по болезни.

- А службу начали в Чите?

- Нет, в Иркутске.

- В каком полку?

- В восьмом Иркутском стрелковом.

- А, случаем, не помните, кто был командиром полка?

- Вы, товарищ Карпицкий. У меня сохранился документ с вашей подписью.

Показал ему справку, в которой сказано, что я уволен из армии в апреле 1920 года по болезни и несовершеннолетию. Прочитал он и даже растрогался. Да и я тоже. Но воспоминания воспоминаниями, а экзамен экзаменом. Получил я по географии четверку, пошел дальше. В общем, набрал необходимое количество баллов, приняли на первый курс. [24]

Проучился месяцев шесть, вдруг вызывают к начальнику факультета. Он сообщил, что есть приказ, по которому меня переводят на другой факультет - специальный. Я, конечно, сразу же попросил оставить меня на общевойсковом факультете, он ответил: "Пишите рапорт начальнику академии". Написал и сгоряча, по молодости, переборщил. По рапорту выходило, что нет для меня воинской службы, кроме строевой, командирской. Писал, как думал.

Вызвали меня к начальнику академии Борису Михайловичу Шапошникову.

- Что же вы, голубчик, отказываетесь? - спросил он.

- Товарищ начальник академии, я хочу быть строевым командиром.

- Это хорошо, - заметил он. - Однако слово "хочу" не совсем уместно, когда приказ уже отдан.

Он, начальник академии, объяснял мне элементарные основы воинской этики, а я этого не понял. Не осознал еще в ту пору, что дружелюбный тон старшего начальника, его желание убедить тебя вовсе не означают разрешения возражать. И, хотя никаких других доводов, кроме "хочу быть строевым командиром", у меня не нашлось, я продолжал отказываться.

Ну как реагировал бы на такое поведение старший начальник, окажись на месте Бориса Михайловича Шапошникова кто-то менее терпеливый, с меньшим педагогическим опытом?? Вероятнее всего, скомандовал бы: "Кругом! Шагом марш!" Но Борис Михайлович прежним спокойным тоном сказал:

- Это приказ наркома обороны. Отменить его я не могу. Значит, у нас с вами два выхода: либо переходите на другой факультет, либо возвращаетесь в свой полк. Ступайте, голубчик, в приемную, остыньте, подумайте. А когда подумаете, приходите. Даю вам час на размышление.

Хаос был в моих мыслях, пока я сидел в приемной. С таким трудом попал в академию, так все было здесь интересно, нужно, каждый день приносил такое удовлетворение, и вот... Но посидел, остыл и понял, что веду себя неправильно. Надо продолжить учебу. А строевым командиром я все равно буду. С тем и вернулся в кабинет.

- Правильно! - ответил Борис Михайлович. - Будете. А знание английского и японского языков не [25] помешают. Есть очень верная пословица: человек живет столько жизней, сколько языков он знает. Ступайте, учитесь.

В ноябре 1936 года, на полгода раньше срока, мы сдали государственные экзамены, защитили дипломные работы. После окончания академии я опять получил назначение в Особую Краснознаменную Дальневосточную армию - на этот раз в Приморье, на берега Уссури, - на должность помощника начальника оперативной части штаба 66-й стрелковой дивизии. Незадолго до этого были введены новые воинские звания, мне присвоили звание старший лейтенант.

Первый день в 66-й дивизии начался для меня с ответственного поручения. После того как я представился командиру дивизии комбригу К. И. Петрову, он сказал:

- Вы у нас первый с академическим образованием, вам и карты в руки. Разработайте тыловое дивизионное учение. Срок - четыре дня.

В срок я уложился. Помог мне начальник штаба дивизии Александр Сергеевич Ксенофонтов. Мы с ним как-то сразу понравились друг другу, подружились и дружбу эту пронесли потом через все испытания Великой Отечественной войны. Комбриг Петров просмотрел составленный план тыловых учений, утвердил его и приказал мне возглавить штаб руководства учениями. Так, буквально с поезда пришлось с головой окунуться в жизнь и учебу этого соединения.

Вскоре я стал начальником оперативной части штаба, а когда Ксенофонтова назначили командиром 21-й Пермской дивизии, продолжительное время исполнял обязанности начальника штаба 66-й дивизии. Положение тогда было тревожное. Японцы, захватив Маньчжурию, устраивали провокации на границах. По сведениям, которыми мы располагали, японская Квантунская армия усиленно готовила в Восточной Маньчжурии исходный плацдарм для наступления на Советское Приморье. С точки зрения оперативной железная дорога Хабаровск - Владивосток, проходившая поблизости от границы, была весьма уязвимой. Отсюда и задача наших сил прикрытия, в том числе и 66-й дивизии: в случае наступления противника немедленно нанести контрудар, не допустить выхода агрессора на единственную нашу железнодорожную коммуникацию, разгромить врага в приграничном сражении.

Части нашей дивизии интенсивно готовились к отпору японским милитаристам. Учения с боевыми стрельбами [26] следовали одно за другим. Так же энергично готовились и соединения Особой Краснознаменной Дальневосточной армии на других операционных направлениях. Напряженная учеба, проходившая в обстановке, максимально приближенной к боевой, в заболоченной горной тайге, дала свои плоды в 1938 году, когда Квантунская армия устроила военную провокацию на юге Приморского края, у озера Хасан. Противник был разгромлен и отброшен с советской территории в Маньчжурию. В следующем году японцы еще более крупными силами вторглись на территорию братской Монголии и опять потерпели сокрушительное поражение в боях у реки Халхин-Гол.

В марте 1939 года я был назначен начальником оперативного отдела штаба 31-го стрелкового корпуса, а в июне служба снова свела нас с Александром Сергеевичем Ксенофонтовым. Он был назначен командиром 43-го стрелкового корпуса, я - начальником штаба. Неофициально корпус называли ударным. И действительно, это было очень сильное соединение. В каждой стрелковой дивизии - по два артиллерийских полка, по танковому батальону, стрелковые полки укомплектованы по штатам военного времени, хорошо оснащены легкой и противотанковой артиллерией, минометами и пулеметами. Причем все бойцы были кадровой службы, почти половина личного состава являлись коммунистами и комсомольцами.

Хорошо были подготовлены и штабы. Самым тщательным образом изучался театр возможных военных действий, опыт русско-японской войны 1904-1905 годов. Соответственно планировались и проводились различные учения. В январе 1941 года на базе штаба 43-го корпуса был сформирован штаб 25-й армии, меня назначили начальником оперативного отдела, а вскоре - начальником отдела боевой подготовки Дальневосточного фронта. Работы было много, особенно увеличился ее объем в июне сорок первого года, когда гитлеровская Германия начала войну против нашей Родины, а здесь, на Дальнем Востоке, японские милитаристы развертывали мощную Кван-тунскую армию близ советско-маньчжурской границы. В июле - августе сорок первого, да и в дальнейшем, мы ждали нападения противника со дня на день: настолько явными и недвусмысленными были его приготовления.

В июле моя просьба о переводе из отдела боевой подготовки в строй была удовлетворена командованием Дальневосточного фронта. Меня назначили командиром 78-й [27] стрелковой дивизии, с которой в октябре выехал на запад, на фронт, под Москву. И вот три с половиной года спустя я опять возвращаюсь домой. Именно домой, в 1-ю Краснознаменную армию. В ней, называвшейся тогда Особой Дальневосточной армией, начинал командирскую службу. В ее 36-й дивизии воевал с белокитайцами на сопках Северо-Западной Маньчжурии, в 66-й и 78-й дивизиях служил в Приморье. В общем, вся жизнь как бы заново прошла передо мной, пока мы с Иваном Михайловичем Чистяковым летели на самолете из Москвы на Дальний Восток.

Мелькнула под крылом Волочаевка, потом станция Ин, показались пригороды Хабаровска и знаменитый Амурский мост - безмолвный свидетель ожесточенных боев с белогвардейцами и японскими интервентами в годы гражданской войны. От Хабаровска самолет резко изменил курс на юг и вдоль железной дороги направился в сторону Владивостока, к городу Ворошилов-Уссурийск, к месту посадки. [28]

Дальше