Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Между Доном и Волгой

Совещание на хуторе Орловском. - Враг перебрасывает силы. - Военная игра. - Настал великий день! - Чеботаев идет впереди. - Подвижная группа Г. И. Анисимова. - Красный флаг над Вертячим.

- Ну как тут, Иван Михайлович, дела?

- Дела таковы: кого разжалуют, кого снимают, - полушутя ответил Чистяков. Он уже отчитался за свою армию, и, видимо, не без успеха.

- О чем прежде всего спрашивают?

- Если у тебя благополучно со знанием противника перед фронтом, - сказал командарм двадцать первой, - и с боеприпасами порядок, то можешь идти спокойно.

Совещание 4 ноября 1942 года на хуторе Орловском было представительным: Г. К. Жуков, К. К. Рокоссовский, Н. Н. Воронов, Н. Ф. Ватутин, члены военных советов фронтов А. И. Кириченко и А. С. Желтов, несколько генералов из Генштаба.

Заслушивались доклады командармов. Последний смотр сил ударных групп всего северного крыла.

Дошла очередь до 65-й армии. Краткий доклад о мероприятиях, проведенных в войсках армии. Характеристика плацдарма. Переходя к оперативной обстановке, я доложил:

- Дорожа вашим временем, прошу разрешения начать сразу с выводов о противнике перед фронтом шестьдесят пятой армии.

- Докладывайте как положено, а выводы мы сами сделаем, - отозвался Жуков.

- Имею веские основания, - сказал я и положил на стол листы опроса захваченных накануне пленных.

Рокоссовский, наклоняясь к представителям Ставки, бегло проглядел и одобрительно кивнул. Его голубые глаза [184] улыбались. Жуков, прочитав, быстро, прошел к телефону и вызвал по прямому проводу Ставку. Через минуту он уже докладывал Верховному Главнокомандующему:

- Ваши предположения о наличии стыка двух группировок на клетском направлении подтвердились. У Батова разведка захватила пленных из триста семьдесят шестой немецкой и третьей румынской дивизий.

Из телефонной трубки послышался знакомый голос с характерным восточным акцентом:

- Рад этому обстоятельству. Желаю товарищам успеха. Всего хорошего.

...Золото - ребята-разведчики. Слышали бы они эти слова!..

Представитель Ставки приказал продолжать доклад. Я доложил свое решение, план предстоящей операции. Жуков спросил:

- Сколько в армии танков?

- Две бригады. Тринадцать танков в одной, в другой - одиннадцать.

- И вы намерены наступать с этими силами? Жуков сразу подметил самое слабое наше место. Может быть, поможет?..

- Мы подбросим армии танки, - сказал командующий фронтом.

- Обязательно. Без этого какой же с него спрос!..

Несколько дней спустя наша армия действительно получила еще две роты танков. Маловато! Подвижного соединения во втором эшелоне так и не удалось создать.

После совещания Жуков подошел и пригласил меня вместе отобедать. Он расспрашивал о настроении войск, о характере каждого комдива ударной группы, об особенностях использования артиллерии РВГК. Попутно были даны ценные советы и замечания, в частности, о ночных действиях войск и маневре в глубине вражеской обороны.

Почти месяц работы в войсках дал мне очень многое, поэтому удалось примерами и фактами показать, что 65-я армия не случайно поставлена на направлении главного удара фронта. Беседа продолжалась больше часа.

На улице меня неожиданно остановил Рокоссовский.

- Надеюсь, Павел Иванович, пообедали хорошо?

- Вполне, товарищ командующий!

- Вот и отлично... Передайте большую благодарность разведчикам за столь удачный поиск! [185]

Поздним часом - домой, в Озерки.

Хутор Орловский находился в тылу позиций Юго-Западного фронта, машина шла по донской степи, и все вокруг давало чувствовать, как наливаются силой мускулы готовящихся к удару соседних армий. Днем здесь было безжизненно, уныло, однообразно. Но только пала на землю тьма, и все изменилось. Сосредоточение войск проводилось при тщательных мерах скрытности, лишь в ночное время. Поэтому немецкой разведке и не удалось нащупать наши ударные группировки. Все, что днем притаилось по балкам и лощинам, скрываясь от глаз неприятеля, теперь ожило и покатилось к фронту. На фоне сумрачного неба обрисовывались контуры тяжелых танков. Ворчали тягачи, переругивались солдаты, поднимая из балок орудия. Проскакивали мимо одна за другой машины с боеприпасами, обдавая нас брызгами грязи. К запаху размокшей осенней земли примешивались запахи бензина, соляровой гари и махорки. Юго-Западный фронт спешил завершить подготовку своих ударных групп. Она несколько затягивалась. Правда, у них и задачи сложнее и масштаб покрупнее нашего. Ватутин готовился бросить на своих участках в прорыв полтысячи танков. Из них у Чистякова пойдут в бой полтораста машин и к тому же славный гвардейский кавалерийский корпус Плиева{17}. Под впечатлением недавнего совещания и могучего ночного движения живо представились наши подвижные соединения, накатывающиеся с севера на задонские тылы врага в прорыв под Базковской, Распопинской, Клетской... [186]

Приказ о переходе 65-й армии в наступление мы с Ф. II. Лучко подписали 8 ноября. К этому времени все было подготовлено. Но в ночь на 9-е фронт известил, что операция откладывается. К Романенко еще не подошли все силы, и Ставка перенесла срок примерно на декаду. Десять дней напряженного ожидания. Фронтовики знают, насколько трудно сдерживать себя, образно говоря, на рывке. Единственное, что утешало: может быть, за это время произойдет ледостав. Пока что по Дону шло густое сало, а нашим войскам предстояло форсировать эту реку. Каждый день мог принести изменения и в обстановке. Наша ударная группа была, как говорят, тише воды, ниже травы. Как будто ничем не выдали, что на «пятачке» плацдарма собран крепкий кулак. Ночами гоняли порожние автомашины и тракторы с полупритушенными фарами от Дона в тыл с расчетом, что противник примет это движение за отвод некоторых частей 65-й армии. Мы притаились, но зима наступала, и немцы не могли не считаться с этим. Пока они еще дрались в Сталинграде. Их группировка по-прежнему пыталась наступать. Но так уже не могло продолжаться. Самое опасное на войне предположить, что противник глупее тебя. Однажды в эти напряженные дни ноября у нас в штабе зашел разговор о вероятных действиях немецкого командования. Не помню, кто из товарищей высказал мысль, что зима вот-вот отрезвит гитлеровских генералов и заставит переходить к обороне. Это значило бы прежде всего укрепление вражеских рубежей против задоно-авиловского и клетского плацдармов и создание противником подвижных резервов в большой излучине, то есть в районе переправ (Вертячий, Песковатка, Калач). Иначе говоря, откладывание наступления могло сработать прежде всего не в пользу нашей армии. Это тревожило и заставляло нажимать на разведку.

10 ноября снова отличилась 304-я дивизия. На этот раз была проведена разведка боем. Захватили 31 пленного из 1-й кавалерийской дивизии румын. 12 ноября Железная 24-я дивизия осуществила дерзкий поиск и взяла в плен 30 немецких солдат. В ту пору такое количество пленных считалось большим достижением. На вопрос, кто отличился, Серафим Петрович Меркулов с удовольствием доложил, что это ребята майора Н. Р. Романца. [188]

- Прошу заметить этого командира, - сказал комдив. - Хотя и молод, но уже мастер. На моих глазах поднялся. Под Кривым Рогом, доложу вам, этот Романец, тогда капитан, совсем зеленым был. Такое, бывало, делал, хоть с командования снимай. А жилка, чувствую, имеется. На Северном Донце, помню, под Сухой Гомольшой, еще приходилось самолично его таскать по всем буграм и оврагам, готовя полк к ночному бою. А теперь окреп в крыльях. Сам летает.

Данные, полученные на допросах пленных и проверенные разведкой, говорили, что у противника намечается какая-то переброска сил.

Как-то подполковник Никитин пришел и, обескураженный, доложил, что многие румынские солдаты показывают, будто немцы готовят на нашем участке наступление. Невероятная вещь! Но в ней должен же быть какой-то смысл. Стали докапываться. Конкретно речь шла о том, что в Верхне-Бузиновке немцы готовятся к приему частей, отводимых из Сталинграда, и накапливают танки против правого крыла нашей армии. Данные на 13 ноября: в Цимловском и Ореховском находится 40 танков (14-й танковой дивизии), в Логовском - 30 танков, в Осинках - 12, в Сиротской и Камышинке - по 10 танков. 14 - 16 ноября разведка установила, что в Верхне-Бузиновку переброшен с Волги 32-й полк 14-й танковой дивизии{18}.

Это не могло оказать какое-либо влияние на ход контрнаступления в целом, однако грозило неприятностями нашей ударной группе: на клетском направлении к началу боев соотношение сил по танкам стало 2:1 в пользу противника. Забегая вперед, скажем, что только за первые пять дней наступления дивизии В. С. Глебова, С. П. Меркулова и И. А. Макаренко подбили, подожгли и захватили 114 танков, главным образом при отражении контратак. Одна эта цифра говорит о том, сколь напряженные бои развернулись в излучине Дона. Ноябрьское наступление вовсе не представляло собой триумфального шествия, хотя именно такой взгляд сложился в широкой массе советских [188] людей под впечатлением действительно триумфального итога.

На самом деле это были трудные и очень упорные бои. Если раньше немцы показывали, что они умеют наступать, то в ноябре 1942 года (а потом в январе 1943 года) на Волге и Дону они показали умение обороняться. Противник искусно, порой и оригинально, использовал местность (например, относил передний край на обратные скаты высот), умело и быстро организовывал систему огня, особенно противотанкового, осуществлял активную оборону, для которой характерны были непрерывные контратаки. Войска Донского фронта в силу своего расположения почувствовали это в первые же часы прорыва в гораздо большей мере, чем соединения других участвовавших в операции фронтов.

Окончательный срок начала наступления мне стал известен 17 ноября. В этот же день было решено созвать командный состав на проигрыш операции. Представители штаба фронта были настроены скептически. Они говорили и мне и Глебову, что собирать командный состав не время, да и опасно: противник может накрыть огнем, есть риск потерять управление войсками.

Мы думали иначе. Надо использовать любую возможность, чтобы поднять творческую роль коллектива офицеров и генералов в армейской операции. Для командирских занятий подобного рода всегда должно найтись время. В 65-й армии они стали системой и проводились в 1942 - 1945 гг. перед каждой важной операцией. Последний раз наши операторы оборудовали масштабный ящик с песком на берегу Ост-Одера. Но до тех чужих берегов армии предстоял еще долгий и славный путь.

А пока мы собрались близ берега Дона на скате Дружилинских высот. Над головами трепетали под порывами холодного ветра раскинутые саперами маскировочные сети. Вокруг макета были отрыты щели с легкими перекрытиями на случай огневого налета. В 50 - 60 метрах стояли оптические приборы, у которых работали наблюдатели. Это было очень удобно: каждого командира можно подвести от макета к стереотрубе, чтобы он на реальной местности увидел свое направление и рубежи, которые должны быть достигнуты к определенному сроку.

Участвовали в проигрыше офицеры управления армии, командиры и начальники политорганов наших соединений, [189] а также частей усиления и представители соседних армий. Здесь были все, кто через два дня вместе будут творить победу; сейчас они в последний раз взвешивали свои возможности, обдумывали свои действия на общем фоне армейской операции. Мы с Глебовым, Лучко и Радецким с волнением и большой надеждой следили за каждым докладом командиров соединений и за дискуссией, разгоревшейся по конкретным вопросам взаимодействия. Интересно вспомнить, что тогда наибольшее внимание товарищи уделили вводу в бой второго эшелона и использованию артиллерии. Теоретически командование армии и соединений, разумеется, имело об этом представление: теория глубокого прорыва изучалась в наших академиях в мирные годы. Но практически для фронтовиков - участников проигрыша - введение второго эшелона было новым и особенно сложным делом.

Доклад командира 252-й стрелковой дивизии полковника З. С. Шехтмана не удовлетворил ни командование армии, ни участников военной игры. Как только дело коснулось макета местности, почувствовалось, что товарищ слишком привязан к карте и не может перейти к живому рельефу. При вводе дивизии в бой комдив полагал ограничиться силами своих штатных средств. Пришлось коллективом поработать и на макете, и у стереотрубы. Возник ряд важных вопросов артиллерийского, авиационного и инженерного обеспечения действий дивизий второго эшелона в глубине обороны противника. Последующие дни подтвердили, что выработанный нами порядок себя оправдал: 252-я дивизия, введенная с целью наращивания сил при бое в глубине, добилась успеха.

Активное участие в проигрыше принимали командиры артиллерийских полков усиления и оба комбрига танкистов - М. В. Невжинский и И. И. Якубовский. Вместе с командирами стрелковых дивизий они решали задачи и на макете, и у оптических приборов. Полковнику Михаилу Васильевичу Невжинскому (121-я бригада) предстояло поддерживать главным образом гвардейцев В. С. Глебова, тогда как Якубовский со своей 91-й танковой бригадой действовал в боевых порядках 304-й дивизии. Иван Игнатьевич Якубовский (ныне Маршал Советского Союза, первый заместитель Министра обороны) был молод, но уже тогда подчиненные любили его за [190] решительность и партийную прямоту. Свою грозную технику он знал отлично и вскоре приобрел на Донском фронте популярность. «Якубовский? - говорили про него. - Знаем, это тот полковник, который «Черчилля» подковал!» В ходе боев нам прислали английские танки «Черчилль». Они не обладали нужной проходимостью. И. И. Якубовский наклепал этим танкам шипы на гусеницы. После этого и английские машины могли пройти везде.

С Меркуловым комбриг 91-й сработался по-настоящему. Он хорошо понимал задачи стрелковых частей и горел желанием помочь им в организации и осуществлении прорыва. На проигрыше это заметили все. Приятно было наблюдать за обоими командирами. Слаженность, взаимопонимание. Они подтвердились 19 ноября у крутых, похожих на крепостные стены обрывов Мело-Клетского.

После военной игры товарищи быстро разъехались по частям. Вместе с Макаренко под Логовский в 321-ю дивизию отправился Радецкий. Последнее время он много работал именно в этом соединении. Дело в том, что кроме дружилинского НП был создан вспомогательный пункт управления, совмещенный с наблюдательным пунктом командира 321-й дивизии. Этот ВПУ и возглавил с группой офицеров штаба и политработников начальник нашего армейского политотдела. Насколько знаю, в первый период войны не так уж часто встречались факты подобного рода. Но Военный совет армии был уверен, что Николай Антонович как раз тот офицер, глаз которого нужен на левом фланге ударной группировки. В районе Логовского следовало ожидать прежде всего всяческих неприятностей. Там, в ближайших тылах, у противника значились солидные танковые резервы.

С генералом Н. А. Радецким, ставшим вскоре членом Военного совета 65-й армии, мы прошли плечом к плечу большой путь, смею думать, добросовестно прошли, отдав любимому войсковому объединению пыл сердца и опыт ума, и мне трудно представить нашу шестьдесят пятую без этого человека. Конечно, армия не перестала бы существовать, если бы в ней служил другой руководитель партийно-политической работы, а также и другой командарм. Но что-то в ней было бы уже не то, не так, как у нас, а иначе. Характер воинского коллектива формируется в большой мере под влиянием руководителей, и чем глубже натура, тем сильнее дает она отпечаток. Невольно сравниваешь [191] двух политработников армии того периода. Филипп Павлович Лучко, отчасти из-за болезни, гораздо меньше был связан с массами солдат. К сожалению, он всячески отмежевывался от «чисто военных вопросов», считая их уделом «строевиков». Это не приносило пользы ни ему, ни командарму. Иным был Радецкий. У него до всего доходили руки. Он представлял собой вполне современный тип военного партийно-политического работника. В основе его деятельности было знание военного дела, боевой опыт и живое оперативно-тактическое мышление.

Настоящий политработник всегда отличается умением управлять настроением окружающих, подчиняя его высоким целям. Делал это Радецкий без громких и пышных фраз, естественно, просто. И в большом, и в малом. Бывало, кругом раскипятятся, спор, шум, но появляется Николай Антонович с его необыкновенным и в то же время по-человечески хорошим спокойствием, товарищи сразу к нему: «Кто из нас прав?» В этом чувствовались уважение и товарищеская теплота, которая на фронте дороже золота, и, кроме того, признание за бригадным комиссаром права вести коллектив. Почему же? Да потому, что он, во-первых, обладал прекрасным даром наводить партийный порядок в чувствах и мыслях людей, а во-вторых, в его натуре гармонично сочетались качества, которые столь необходимы любому бойцу, - смелость и благоразумие.

Последний день перед наступлением был проведен в частях. Возвратился в Дружилинское поздно. Ф. П. Лучко, уехавший в штаб фронта, что-то задерживался, и я оказался на НП один. Небольшой блиндаж, стены обшиты свежими ольховыми досками. Ольха отсвечивает красным, и блиндажик от этого выглядит торжественно. Стол, рация, на широком полотне - плановая таблица взаимодействия. У стен - два топчана. Один - для командарма, другой - для заместителя начальника штаба по ВПУ. Здесь мы и коротали с 7 ноября осенние ночи вдвоем с Николаем Горбиным. Майор обычно сидел, несколько ссутулившись, напротив на топчане и, прищурив маленькие, глубоко сидящие острые глаза, рассказывал свои военные приключения. Офицер ВПУ должен обладать особым складом характера. Ведущие его черты: [192] молниеносная реакция на обстановку и выдержка до самопожертвования. Он ведь первым идет вперед и уходит последним, когда приходится отступать. Однажды - это было под Харьковом - майор остался на НП 28-й армии один. Связь с командным пунктом прервана, войска отходят. Так было несколько часов, и Горбин сидел, ожидая, что, может быть, НП понадобится командарму. Случайно он вошел в связь со штабом прославленной 13-й гвардейской. Александр Ильич Родимцев спросил: «Ты где?» Майор сказал координаты. Родимцев продолжал: «Обалдел ты, Горбин, что ли? Скажи сразу: решил в плен сдаваться или ищешь случая застрелиться на глазах у немцев? Приезжай ко мне, будем отходить вместе...» )

Сейчас Николая Горбина передо мной не было. Майор работал на плацдарме. Ось передвижения армейского НИ лежала в направлении 304-й дивизии, и Горбин отправился ориентироваться на местности у Меркулова.

От блиндажа ус-траншея ведет к стереотрубам. Перед сумерками воздух бывает удивительно прозрачен, будто окрестность, собираясь окунуться в темноту, дает возможность последний раз оглядеть себя. Обзор был хорош: ниже НП - поле, русло Дона, забитое замерзающим салом, и берег за ним, заросший мелким кустарником, ужо белесый от первых снежинок. Здесь зарылись в землю 304-я и 27-я гвардейская дивизии. Чуть в стороне - стык с 21-й армией, а вон и правый фланг дивизии Макаренко. Далее берег поднимается. Тут уже противник, две линии его траншей, а за ними, в глубине 3 - 5 километров, видны горбы и обрывы высот. Неплохой получился армейский НП, то, что нужно: можно хорошо наблюдать бой полков с приданными им средствами усиления (это в 65-й армии и в дальнейшем стало незыблемым правилом; приближение армейского наблюдательного пункта непосредственно к полкам первых эшелонов дисциплинировало и комдивов, заставляя находиться на минимальном расстоянии от ведущих бой частей).

Командиры-фронтовики знают, как много теснится мыслей, когда в последний раз всматриваешься в местность предстоящего завтра боя. Подобно всякому творению рук и воли людей, бой осуществляется дважды - сначала в мыслях, а потом в действительности. Если начальник штаба - математик операции, то командарму этого недостаточно. Он должен силой фантазии, напрягая [193] остроту чувства предвидения, пережить этот первый мысленный бой, детали которого порой запечатлеваются в памяти, как кадры на фотопленке.

В готовности массы войск не было никого сомнения. Днем у гвардейцев мне удалось побывать на партийном собрании; разбирали заявления о приеме в партию. Формально люди еще ничего не знали о наступлении. Боевой приказ был доведен до бойцов позже, всего за три часа до начала операции. Но многие признаки показывали солдатам, что близятся решающие события, и люди готовили себя к ним, равняясь по самому светлому образу, который сложился в сердце народа, - собирательному образу борца-коммуниста.

Выступая на партсобрании роты, я коротко рассказал о героическом поведении коммунистов в боях, свидетелем которых мне довелось быть и на войне с белофиннами, и на Ишуньских позициях, и в интернациональной бригаде в Испании в 1936 - 1937 гг. Невольно вспомнился замечательный коммунист-воин Матэ Залка и его слова, сказанные после тяжелого боя севернее Мадрида. Тогда наша бригада трижды отбила атаки мятежников и интервентов под Гвадалахарой. Генерал Лукач - так звали Матэ Залку в Испании - поэтически воспринимал каждую нашу победу, весь загорался, глаза лучились. «Друг мой Пабло, - сказал он мне тогда, - история любит рефрены, как хорошая песня... Мадрид - это повторение Царицына».

Гвардейцы-коммунисты слушали внимательно, и радостно было сознавать, что они понимают историческую связь событий. Царицын - Мадрид - Сталинград - как витки круто поднимающейся вверх спирали, в которой каждый круг шире, полнее и богаче содержанием.

Испания в те дни мне вспоминалась часто, и вот почему. Многие генералы, участники Сталинградской битвы (Р. Я. Малиновский, Н. Н. Воронов, М. С. Шумилов, А. И. Родимцев, Н. И. Бирюков, П. Л. Романенко, П. Г. Прозоров и другие товарищи), пять лет назад тоже служили волонтерами в войсках республиканской Испании, боровшейся против фашистских интервентов и фалангистов Франко. Встречаешься - и на какую-то минуту в наших северных блиндажах вспыхнет горячее солнце далекой страны, эпизоды пережитого при первой встрече с гитлеровским зверьем за Пиренеями. Кроме того, 376-й немецкой дивизией, стоявшей в районе Осинки - Логовский, [194] командовал некий фон Даниэльс. Эту же фамилию носил командир фашистской части на Арагонском фронте под Уэской, и я долгое время считал, что в Осинкпх сидит тот же матерый гитлеровский волк, которого мы били в Испании. В ночь на 19 ноября мелькнула мысль: «Ну, приятель, теперь ты, кажется, попадешь в ловушку и расплатишься за все - и за Сталинград, и за Уэску, и за тот проклятый осколок, который остановил сердце Лукача!..» К сожалению, командир разгромленной нами 1 февраля 1943 года 376-й немецкой пехотной дивизии фон Даниэльс был лишь его однофамильцем.

Уже перевалило далеко за полночь. Из частей доносили, что к наступлению люди готовятся с подъемом, как к светлому празднику.

Ночью в медсанбат 24-й дивизии пришел Прохоров, сел на табурет среди раненых офицеров и сказал:

- Я к вам пришел, товарищи, с просьбой. Утром идем в бой. Дивизия получила новое пополнение, конечно, у меня есть офицеры, которые поведут бойцов. Но вы - опытнее, у вас - закалка. Мы ведь пойдем в бой не за смерть, а за жизнь... Прошу, кто может держать оружие, вернуться в строй и вести вперед свои подразделения.

Двадцать офицеров как один встали перед своим комдивом. Таков был душевный настрой.

Под утро пришла весточка от Радецкого: «Противник нервничает. Всю ночь ведет ружейно-пулеметный огонь, Из блиндажа не высунешься. Адъютант попробовал - тотчас пулей шапку пробили...»

Звонок Меркулову:

- Серафим Петрович, как дышишь?

- Готовы выполнить приказ Родины!

- Это хорошо. А конкретно?

- Проходы в минных полях готовы, снято девяносто восемь мин...

- Как румыны?

- Слева постреливают, а в общем спокойно. Соединился с гвардейцами:

- Как противник, Виктор Сергеевич?

- Спит, товарищ командующий.

- Что же, готовься разбудить по-гвардейски!.. [195]

Над Доном занималось хмурое утро.

- Небесная канцелярия подвела, - невесело пошутил Лучко.

Мы с Горбиным стояли в траншее у оптических приборов, вглядываясь в даль. Ни черта не видно! Туман отгородил плацдарм плотным занавесом. Медленно падал снег и таял в каше тумана, лишь уплотняя его непроницаемость. Подошел представитель 16-й воздушной армии (сам Сергей Игнатьевич Руденко находился у Чистякова, но не забывал и нашу шестьдесят пятую; особенно мы были благодарны летчикам за отличную авиаразведку). Доложил:

- Ввиду нелетной погоды авиация работать не будет.

Час от часу не легче! А стрелки часов неумолимо приближаются к 7.30...

Бабаскин и Манило нервничают. Трудно начинать артподготовку вслепую. Все будет зависеть от качества проведенной артиллерийской разведки. У меня, признаться, тоже на душе кошки скребут, но надо как-то поднимать настроение товарищей.

- О чем задумались, боги войны? Ваши способности известны: «ноль-ноль-пять - по своим опять»!..

Бабаскин рассмеялся и безнадежно махнул рукой.

- Вы позаботьтесь, полковник, об организации артразведки, когда начнется бой в глубине.

- А сейчас будем вести огонь сразу на разрушение?

- Другого-то ведь ничего не придумаешь. Заверещал зуммер полевого телефона. У провода К. К. Рокоссовский:

- Какова у вас видимость, Павел Иванович?

- С трудом просматриваю на двести метров, - ответил я с тайной надеждой услышать приказ об отсрочке до улучшения погоды.

Командующий фронтом помолчал, потом сказал:

- Начинать будем вовремя. Желаю успеха. Скоро буду у вас.

Секундная стрелка перескочила последнее деление и как будто остановилась на 7.30. И тотчас в тылу Дружилинских высот, слева и справа, раздался мощный рев. Полки тяжелых гвардейских минометов дали первый залп. [196]

Мелькнули в облаках огненные хвосты «катюш» и исчезли за занавесом тумана. Оттуда пронесся вибрирующий гул разрывов. Далеко справа снова послышался рев «катюш» - начал огонь Иван Михайлович. И вот уже вся наша артиллерия ударила по вражеской обороне.

В воздухе сплошной гул. Завеса тумана стала желтовато-багровой. Артиллерийская подготовка продолжалась 80 минут. Орудия и минометы вели с максимальным темпом огонь по заранее пристрелянным огневым точкам противника.

На НП царило напряженное ожидание. В 8.30 к гулу и грохоту орудийного огня прибавились новые звуки: перестук пулеметов, дробь автоматных очередей, залповый огонь из винтовок. Готовясь к броску, давала свой голос пехота. Боевой порядок дивизий был построен в один эшелон, чтобы сразу обрушиться и ворваться в первые траншеи противника всеми наличными средствами. Этот порядок себя вполне оправдал.

В 8.50 раздался залп тяжелых минометов - сигнал к атаке. На мгновение стало тихо, и вдруг весь плацдарм ожил и заполнился массой людей. В стереотрубу было видно, как солдаты выскакивали из окопов, бежали за танками и вместе с ними исчезали в тумане. Донеслись первые разрывы ручных гранат.

Пошли!

Первые две линии траншей на береговой возвышенности были взяты сразу. Развернулся бой за ближайшие высоты. Оборона противника была построена по типу отдельных опорных пунктов, соединенных траншеями полного профиля. Каждая высота - сильно укрепленный пункт. Овраги и лощины минированы, подступы к высотам прикрыты проволокой, спиралями Бруно.

Гвардейцы справа, прижимаясь к 76-й дивизий соседа, двигались хорошо. В центре хуже: Меркулова вынудили залечь перед Мело-Клетским. Что же делается у Макаренко?

- Слышите, товарищ командующий? - сказал, указывая рукой налево, Горбин. Он отошел от бесполезной стереотрубы и напряженно вслушивался в многоголосый шум невидимого боя. Да, на участке 321-й дивизии начиналась горячая пора: оттуда доносились характерный лающий голос немецких шестиствольных минометов и все нарастающая трескотня пулеметов и автоматов. [197]

Где ожили огневые точки врага? Какие? Сколько их? Пришлось вызвать к телефону комдива 304-й.

- Что у тебя делается, Меркулов?

- Задушил, проклятый, огнем.

- Сейчас помогу. Давай целеуказания.

- Да я же ничего из этой крысиной норы не вижу, товарищ командующий, - взмолился комдив.

К счастью, почти в ту же минуту на радиосвязи появился Радецкий. Он доложил:

- Ясно вижу высоту сто тридцать пять ноль, на ней обозначились одиннадцать дзотов. Правофланговый полк триста двадцать первой дивизии залег в кустарнике у высоты под огнем пулеметов. Полагаю, что они же фланговым огнем давят на триста четвертую.

- Ваше с Макаренко решение, Николай Антонович?

- Просим поддержать армейской артиллерией, и мы через полчаса атакуем высоту. - Начальник политотдела помолчал, видимо сообразуясь с обстоятельствами, и закончил: - Если возможно, направьте нам хоть роту танков. Мы понимаем, что Меркулову они нужны, но хотелось бы избежать лишних потерь в штурмовых группах.

Приказание Манило: в 10.50 дать огневой налет по квадратам 102, 107, 110 и 111.

Приказание командующему бронетанковыми войсками армии Лукьянову: взять у Невжинского две роты танков, лично проверить маневр этих танковых рот в полосу дивизии И. А. Макаренко, помочь организовать бой за высоту 135,0.

Комдиву 304-й: хватит топтаться на одном месте, полковник. В 10.50 окажу содействие огнем. Организуй бросок во взаимодействии с Макаренко. Сейчас высота 186,7 - ближайшая задача для вас.

Так начался 19 ноября бой за Мело-Клетский - сильный опорный пункт на центральном участке прорыва, бой, в котором командиры наших ударных дивизий выдержали экзамен на взаимодействие. Маневр траекторией - и высота 135,0 накрыта огнем артиллерии армии. Бойцы 321-й, штурмуя дзоты, развязали руки 304-й дивизии: 812-й полк Сорокина зацепился за восточную окраину Мело-Клетского и вел огневой бой, ожидая по приказу комдива, пока совершится обходный маневр. В это время Чеботаев с танкистами Якубовского проскочил слева вперед, устремившись к высоте 186,7, находившейся в тылу Мело-Клетского, [198] а справа обходил опорный пункт 77-й гвардейский полк. Бой этот протекал на фоне непрерывных контратак. Виктор Сергеевич Глебов доносил, что гвардейцы отбили две контратаки, в которых участвовало по 10 - 15 немецких танков с пехотой. Он говорил: «Тяну за собой артиллерию, всеми силами тяну артиллерию в боевых порядках пехоты, а местность такова, что часто на руках приходится тащить...» Из Логовского все сильнее нажим противника - одна, другая, третья контратака. В третью немцы бросили уже до полка пехоты при поддержке шестиствольных минометов.

Погода улучшилась. Авиация начала разведку.

Никитин доложил, что летчики наблюдают движение значительных групп пехоты и танков противника из района Ореховское - Венцы. Последовал приказ - авиации нанести бомбовые удары по подходящим резервам неприятеля. Две мысли преобладали в тот момент. Чем сильнее нажимает противник контратаками на ударную группу 65-й армии, тем яснее становится, что замысел операции немецкое командование не разгадало и, где наш главный удар, еще не знает. Это хорошо. Но трудности на нашем, клетском, направлении от этого увеличивались. Крайне беспокоила проблема темпа. Лишь бы противник не направил резервы во фланг наступающим дивизиям Чистякова!

С командного пункта армии позвонил И.С. Глебов и передал радостное известие: командарм 21-й в 12.00 ввел в прорыв 4-й танковый корпус, он развивает наступление на Евстратовский!

Много лет прошло с тех пор, но и сейчас, как живые, видятся мне лица боевых товарищей, работавших тогда на нашем НП.

- Вот черт!.. Молодцы! - вырвалось у Лучко.

- Окружение фашистской группировки становится фактом, - сказал Липис. - Вот она, расплата!

Может быть, в тот момент у вашего главного оператора перед мысленным взором пронеслись иные картины недавнего прошлого, когда сам он во главе отряда из 400 бойцов пробивался из окружения из-под Пирятина до Полтавщины. Теперь же враг дрожит при слове «окружение»... А может, вспомнилась еще более тяжелая [199] картина прошлого? Я знал, что подполковник пережил невыносимое. Он был в действующей армии с первых дней войны. Отец с матерью остались на Херсонщине. Однажды в минуту откровенности Липис сказал мне: «Все время думаю о них. Все время думаю, что мог их спасти». Фашисты ворвались на Херсонщину. Изверги придумали страшную казнь родителям офицера-коммуниста. Их бросили живыми в глубокий колодец.

Вот почему подполковник с болью и радостью говорил о возмездии.

- Филипп Павлович, - обратился я к члену Военного совета, - мобилизуй весь политаппарат. Каждый боец в наступающих частях должен знать - наши танки уже громят тылы врага. Окружаем фашистов. Задача - быстрее вперед.

Сам Лучко направился в 252-ю дивизия? к Шехтману. Она готовилась к переправе через Дон. Лучко вскочил на свою Милю и, с места подняв в галоп, скрылся ив виду. Только бурка мелькнула птицей. (Старомодный способ передвижения, но ничего не скажешь - красив...)

Ветер разорвал наконец туман. Стало возможно работать у оптических приборов. Высота 186,7 отбивалась огнем. Вот на ней загрохотали разрывы наших снарядов. Дым. Фонтаны взметнувшейся земли. Это Меркулов ударил всей силой артгруппы, поддерживавшей 304-то дивизию. Но тотчас же начал сильный огонь Мало-Клетский и прижал к земле чеботаевский полк. Чеботаеву мастерски помог Бабаскин огневым налетом армейской артиллерии на вражеский опорный пункт. Очередной бросок полка - и Чеботаев вплотную подошел к меловым обрывам.

Кто-то положил руку мне на плечо. Оторвался от окуляров прибора - сзади стояли К. К. Рокоссовский и В. И. Казаков. Я собирался доложить. Командующий фронтом жестом остановил.

- Сам вижу, Павел Иванович.

Он встал у стереотрубы. Мы наблюдали один из самых напряженных моментов боя. Пусть читатель представит себе эту местность: извилистые глубокие овраги упираются в меловой обрыв, крутые его стены поднимаются на 20 - 25 метров. Рукой почти не за что уцепиться. Ноги скользят по размокшему мелу. Чеботаевцы начали штурм. Было видно, как солдаты подбегали к обрыву и карабкались вверх. Вскоре вся стена была усыпана людьми. [200] Срывались, падали, поддерживали друг друга и упорно ползли вверх.

Вечером подполковник Липис, посланный мною в 807-й полк с задачей контроля и проверки, докладывал, что в атаке отличился сам командир полка. Чеботаев поставил задачу танкам: сделать два прохода в проволочных заграждениях для 1-го батальона и один - для 2-го, а затем поддерживать стрелков огнем с места. Несколько танков укрылись в засаду на случай контратаки слева. Артиллерия подавляла огневые точки. У самых меловых стен пехота замялась. Чеботаев бросился в цепь:

- За Родину! Вперед! Ура!..

Он возглавил ближайший батальон, вместе с ним поднялся по крутому скату.

Командующий фронтом, не отрывая глаз от стереотрубы, сказал:

- Хорошо... Хорошо! Танки прорвались в обход. Действительно, две группы танков обходили Мело-Клетский. Невжинский - справа, Якубовский - слева. Они шли к высоте 186,7, ведя огонь с ходу по дзотам. У телефона Меркулов:

- Восемьсот двенадцатый полк перешел в атаку на Мело-Клетский. Бой перемещается к центру поселка.

- Твое решение, полковник?

- Двумя батальонами Сорокина очищаю Мело-Клетский. Остальные силы дивизии - за Чеботаевым, к Ореховскому. Ночью возьму Ореховский, товарищ командующий!

- Это правильно, но не хвались. Где твоя артиллерия?

- Отстает, товарищ командующий, - признался Меркулов. - Тягачи старые, горюче-смазочных не хватает... Прошу ускорить подвоз боеприпасов.

- Слушай, комдив: утром буду в Ореховском. Понятно? И достанется тебе, если увижу, что пехота дерется без артиллерии и танков. Учись у гвардейцев...

Время шло к 16 часам. Дьявольский треугольник высот на направлении главного удара (135,0, 186,7 и МелоКлетский) был наконец взломан. Но темпы продвижения ударной группы все еще низкие. На переправы через Дон и в тылы армии были посланы офицеры штаба и политотдела с заданием принять все меры для улучшения снабжения войск боеприпасами. З. Т. Бабаскин и Ф. Э. Липис направлены в 304-ю и к гвардейцам. Зиновию [201] Терентьевичу сказано: «Бой в глубине показывает, что разведка конкретных целей ведется плохо. Исправить ошибки артиллеристов. Во-вторых, проверить продвижение орудийных расчетов в боевых порядках пехоты». Задание начальнику оперативного отдела: «Ориентироваться в обстановке на направлении к Ореховскому, в районе высот с отметками выше двухсот. Меня интересует одно: уловить момент, когда можно будет взять из дивизий обе танковые бригады».

Подполковник понял, какой созревает план, счастливо улыбнулся и, взяв автомат, быстро вышел из блиндажа.

Командующий фронтом пробыл на НП армии часа два и направился в 24-ю армию. На прощание сказал:

- Противник оказывает неожиданно упорное сопротивление, - и, помедлив, закончил: - Помните, вы отвечаете за левый фланг двадцать первой армии.

Эти слова были восприняты как требование резко поднять темп наступления ударной группы.

Наши части сражались напористо. Бой за Мело-Клетский - лишь одна иллюстрация героизма солдат и мастерства офицеров, проявленных при боевом крещении 65-й. За первый день при прорыве обороны было штурмом захвачено 23 дзота. Отражая многочисленные контратаки, уничтожили 10 немецких танков.

Крупный опорный пункт Ореховский, взятием которого наша ударная группа завершила бы прорыв обороны противника на всю тактическую глубину, обрамляла с севера и юго-запада группа высот. К исходу 19 ноября туда подошли наступающие дивизии: справа высоту 207,8 захватила 76-я дивизия чистяковской армии; гвардейцы В. С. Глебова, вырвавшись по сравнению с ней километра на два вперед, дрались за высоты 219,3 и 232,2, то есть охватывали Ореховский с юго-запада и юга, помогая Меркулову, который вместе с Якубовским наносил удар в лоб. Но взять 19 ноября этот последний рубеж высот мы не смогли. Лишь Чеботаев одним батальоном оседлал отметку 202,2 и оттуда готовился к броску на Ореховский опорный пункт. Все высоты встретили нас организованным огнем, а гвардейцев - неоднократными контратаками, продолжавшимися до темноты. Пришлось остановиться. Должно быть, это обстоятельство и имел в виду Василий Иванович Казаков, когда под вечер сказал: [202]

- Ну, Павел Иванович, давай бабки подбивать... Воевали, воевали - ничего не навоевали!..

На грубоватую прямоту старого боевого друга нельзя было обижаться. Он искренне хотел нам добра и славы, а ключ к ним был в одном слове: «темп». Темп и еще раз темп! Однако в порядке критики должен сказать, что руководство фронта поступило бы правильно, если бы во второй половине дня 19 ноября передало нам хотя бы часть сил 16-го танкового корпуса. После 18.00 65-я армия имела реальные возможности ввести в прорыв подвижное соединение из-за правого фланга 27-й гвардейской дивизии - на стыке с 21-й армией.

Вскоре В. И. Казаков уехал. Улучив несколько минут, усаживаюсь на топчан, чтобы обдумать наши дела и предстоящие задачи. 27-я гвардейская воевала отлично, продвинувшись в тяжелых условиях на 8 километров (приведу для сравнения цифры: к исходу 19 ноября дивизии 21-й армии прорвали оборону противника в глубину на 5 - 6 километров; среднесуточный темп пехоты на всех ударных направлениях при прорыве составил 5 - 10 километров). 304-я выполняла задачи вполне удовлетворительно (ее продвижение - 5 - 8 километров), не говоря уже о том, что командир 807-го полка Чеботаев был первым героем дня. На левом фланге ударной группировки мы, говоря формально, успеха не имели: Макаренко, захватив высоту 135,0, дальше не прошел, а под Логовским не сдвинулись с исходных позиций. Однако успех не всегда измеряется километрами. Если бы не подоспела умелая и своевременная помощь 321-й, Меркулов бы застрял в центре, это во-первых. А во-вторых, что самое важное, 321-я дивизия при содействии 23-й дивизии полковника П. П. Вахрамеева в первый день прорыва связала 376-ю немецкую дивизию и до полусотни танков, заставила их втянуться в тяжелый бой. С точки зрения главной задачи армии - это был успех, и немаловажный. 19 ноября самым опасным было бы, если пресловутый фон Даниэльс кое-что понял в обстановке и нанес удар во фланг 21-й армии; но он по уши увяз в районе Осинки - Логовский, и этим 65-я армия обязана генералу Макаренко и его частям, геройски отбивавшим здесь контратаку за контратакой.

Работая после войны в архивах, я обнаружил документ, который многое мне объяснил: донесение 21-й [203] армии о захвате пленных из 3-й мотодивизии и 16-й танковой дивизии немцев. Понятно, что это насторожило высшее начальство и, очевидно, послужило поводом для резкого указания Ставки в личный адрес командующего 65-й армией, которое приведу ниже. Фактически ни одна часть названных немецких дивизий не была снята с нашего участка боев. Вероятно, пленные немцы соврали. Таковы были обстоятельства, из которых следовало исходить, решая задачу наращивания темпа 20 ноября. Все более укреплялась мысль: создать свой подвижной отряд и послать его в направлении Верхне-Голубая - Акимовский к Дону. Эта мысль не давала мне покоя с того момента, когда мы задержались под Мело-Клетскпм и выяснилась сила сопротивления противника... Да, именно так: собрать все наши «тридцатьчетверки» и тяжелые танки, посадить большой отряд гвардейцев десантом на них и на автомашины и - вперед!

Вопрос в том, когда это можно сделать. Не так просто решиться на то, чтобы отобрать у наступающих дивизий танки поддержки пехоты, да еще при отставании артиллерии. Очевидно, за ночь надо подтянуть все, что возможно; затем завязывается бой за высоты-«двухсотки» (танки еще в рядах пехоты?), вводится для наращивания силы удара 252-я дивизия второго эшелона - и вот тут-то мы и возьмем танки и запустим их в тылы сиротинской группировки! У меня даже был на примете офицер, пригодный для руководства этим смелым делом, - резервный комдив полковник Георгий Иванович Анисимов. Я его знал по службе в мирное время, знал, что он окончил Академию Генштаба, и был приятно удивлен, когда он появился у нас в Озерках. Смелый, горячий, полковник как будто был создан для десантов или рейдов по тылам врага. Не так давно его дивизия участвовала в наступательных боях под Ерзовкой, у Волги, в трудных условиях, без серьезной огневой поддержки, продвинулась километра на полтора, понесла потери. Скорое на руку армейское начальство поспешило снять комдива, но Рокоссовский терпеть не мог несправедливого отношения к кадрам, восстановил Анисимова в должности, а так как дивизия ушла на переформирование, прислал полковника в 65-ю в качестве резервного офицера. Георгий Иванович жаждал проявить себя, поскольку все-таки была задета его командирская честь. [204]

От мыслей оторвал полевой телефон. На проводе - начальник штаба фронта. Разговор начался на самых высоких тонах.

- Три-пять километров! Позор!.. Что прикажете в Ставку сообщать?..

- Позвольте, откуда такие цифры? Наш правый фланг продвинулся на восемь километров!..

- Ничего не знаю! Передо мной данные вашего Глебова.

Продолжать разговор в таком духе было невозможно. Наконец он закончен. В блиндаж вошел Горбин. Ему попало по первое число за недоработку штаба, хотя он, разумеется, меньше всего был в ней повинен.

- Солдаты кровь проливают, а вы...

Майор стоял навытяжку, низко нагнув голову, так как был высок и не умещался в блиндаже. Вид у него был крайне унылый.

- Обиделся?

- Майорам на генералов обижаться не положено, товарищ командующий.

- Вот это правильно... Поедем обедать... Весь день не евши.

В Дружилинском, километрах в двух от НП, ожидал Геннадий Бузинов. Он быстро раздул сапогом самовар, положил на свежестроганые доски стола несколько кусков пиленого сахара и нарезал ржаного хлеба.

Подвывая на подъеме моторами, приближались автомашины.

- Геннадий, останови, скажи, что мы здесь.

Вошли Глебов, Радецкий, за ними Лучко, Бабаскин и Липис.

Начальник штаба подозрительно долго очищал у порога сапоги от грязи, но злость моя прошла, и он отделался сравнительно дешево.

Пока еще нам не удалось достичь быстроты в обработке данных о себе и о противнике. Между прочим, мешала одноступенчатость управления при девяти стрелковых дивизиях. Жизнь подсказывала: нужно снова вводить корпуса.

Радецкий сказал мне, что он через Галаджева уладит дело с Малининым. Лучко доложил о готовности 252-й дивизии. Переправившись вечером через Дон, она теперь находилась у высоты 218, юго-западнее [205] Ореховского. Люди рвутся в бой. Комдив Шехтман с начальником артгруппы поддержки выехал к командиру 27-й гвардейской ориентироваться на местности и уточнить ряд вопросов совместных действий. По данным разведки, румыны начали отвод сил на Платонов, Цимловский, создаются условия для быстрого броска вперед. Член Военного совета закончил доклад сообщением о пленных:

- Мы с Никитиным говорили с девятнадцатью румынскими солдатами. Они ошалели от нашего удара и сдались в плен в первой траншее. Все из штрафной роты. Утверждают, что большинство румын настроено против Гитлера. Запуганы. С одной стороны, нас боятся - офицеры наговорили им, что в плену их ожидают Сибирь и расстрел; с другой - боятся немецких пулеметов, установленных у них за спиной.

Филипп Павлович предложил отпустить этих пленных, утверждая, что они всю роту приведут.

Откровенно говоря, самым лучшим пропагандистом среди солдат врага, на мой взгляд, тогда была «катюша». У гвардейских минометных дивизионов такие аргументы, что спорить невозможно. Однако мы решили пойти и на меру, предложенную Лучко. Удалось!.. Все пленные вернулись и привели с собой еще 47 человек. Значение этого случая не следует преувеличивать. У нас преобладает взгляд, будто сателлиты фашистской Германии только и делали, что поднимали руки. К сожалению, они еще и сражались, и довольно стойко, хотя и не так, как немцы. Гитлеровским генералам (Манштейну, Дёрру и другим) выгодно валить все на своих нестойких союзников, чтобы смягчить позор своего поражения и своих просчетов; к тому же тут действует и чисто прусская спесь.

За первый день наступления войска 65-й армии, продвигаясь с тяжелыми боями, взяли в плен 123 человека. В течение следующих четырех дней эта цифра увеличилась до 500 (убито же более 7 тысяч вражеских солдат и офицеров). Таковы факты, говорящие сами за себя.

Доклады Бабаскина и Липиса подтвердили, что замысел относительно создания подвижной группы может быть осуществлен примерно во второй половине дня 20 ноября. Отправившись на НП, мы этот вопрос обдумали всесторонне. Установка начальнику штаба: спланировать механизированную группу из четырех батальонов; пехота на грузовиках следует за танками и десантом на [206] танках; удар на Верхне-Голубую; предусмотреть артиллерийское обеспечение и поддержку с воздуха. Запуск осуществим после личной рекогносцировки командарма в Ореховском.

Исключительным старанием Ивана Семеновича Гдебова, а также Липиса, Бабаскина, Никитина и Лукьянова импровизированная мехгруппа была создана. Ее поддерживали бомбардировочная дивизия 16-й воздушной армии и реактивные дивизионы армейского подчинения.

Телефон! Глебов взял трубку:

- Это Меркулов...

- Что там у него стряслось?

Слушая доклад комдива, начальник штаба гневно пробормотал:

- Мальчишка!.. - Он бросил на Липиса взгляд, не предвещавший ничего хорошего.

- ...Благодарю за информацию, полковник. Я доложу командарму. До свидания. - Положив трубку аппарата, Иван Семенович обратился ко мне. - Меркулов докладывал, что командир восемьсот седьмого полка Чеботаев просит отметить героизм начальника оперативного отдела штаба армии, лично возглавившего группу бойцов при атаке высоты двести два... - Тут начальник штаба не выдержал и, отбросив сдержанность, обрушился на своего первого помощника:

- Безобразие! Кто вам дал право самовольничать?

Липис стоял растерянный.

- Почему сами не доложили?.. Нет, так работать невозможно... Побежал немцев стрелять!..

Пришлось мне сказать начальнику штаба:

- Поучите на этом печальном примере весь коллектив штабных офицеров. На подполковника наложить взыскание за самовольство, но не за ненависть к врагу.

Минут через сорок, выйдя на воздух, я стал невольным свидетелем одного разговора. Темная ночь. Товарищей, стоявших в траншее, не видно, но голоса мне знакомы.

- ...Я не удовлетворен работой в штабе армии. Хочу лично, хочу сам убивать фашистов... должен мстить... Можно за это взыскивать?

Другой голос, полный участия и хорошего человеческого спокойствия, отвечал:

- А если тебя убьют? Думаешь, так просто найти хорошего оператора? [207]

- Но я же человек!

- Неплохой человек... боевой офицер... коммунист! Ты ведь в партии с тридцать второго года?.. Я тоже за взыскание. Впрочем, - в голосе послышался смешок, - такое взыскание ты можешь носить с честью.

На рассвете 20 ноября вместе с Г. И. Анисимовым выехали в 304-ю дивизию. С утра бой гремел на всем фронте, и особенно на правом крыле армии. Получив приказ активнее содействовать ударной группе, старейшая 23-я Харьковская дивизия - левый сосед Макаренко - еще ночью начала бой за высоты перед Осинками. Полковник Вахрамеев доносил, что успеха пока но имеет. 40-я гвардейская дивизия генерала А. И. Пастревича (участок Ближняя Перекопка - Сиротинская) атаковала грозную высоту 145,0. За несколько часов эта высота дважды переходила из рук в руки. Здесь все шло нормально, то есть сиротинская группировка противника была скована, и отхода немцев с донских рубежей еще не намечалось. Макаренко пытался овладеть Логовским (он взял его лишь 21 ноября), но фактически должен был обороняться - десять контратак отбито до полудня. 27-я гвардейская, продвигаясь в районе высот 219 и 232, тоже была неоднократно атакована: только отбросили группу пехоты, поддержанную 8 танками, и снова контратака - 17 танков...

На мосту через Дон затор. Идут грузовики со снарядами, переправляется 258-я дивизия полковника И. Я. Фурсина. «Виллис» проскочил на ту сторону и запетлял по оврагам.

Густой мокрый снег залеплял смотровое стекло. Он успел припорошить следы вчерашнего боя - трупы в развороченных траншеях, смятые танками проволочные заграждения и бесчисленные воронки от снарядов. Грязь непролазная, даже «виллис» буксует, и приходится подталкивать его на подъемах.

807-й полк на плечах противника ворвался в Ореховский, зацепился за окраину поселка, но тотчас же был контратакован вражеской пехотой с 14 танками.

Чеботаев стоял в маленьком окопчике рядом с артиллерийским офицером и кричал охрипшим голосом в трубку телефона: [208]

- Держись, Колесников, держись, дорогой, сейчас помогу огнем... Орудия целы? Справа по улице на тебя движутся пять танков... Не видишь? Сейчас увидишь. Дай им по морде!

Невдалеке от НП командира полка четыре наших танка, рассредоточившись, вели огонь по дзотам врага... Вдруг на броне одного из них мелькнула синяя вспышка. Загорелся.

В глубине поселка частая захлебывающаяся стрельба наших и неприятельских автоматов, взрывы ручных гранат, короткое уханье противотанковых пушек.

Контратака отбита. Чеботаев доложил обстановку, на вопрос о противнике ответил:

- Главным образом - румыны, но сегодня попадаются солдаты из триста семьдесят шестой немецкой дивизии и четырнадцатого танкового корпуса. Упорно дерутся и, должен доложить, умно.

- Контратаки ведут силами арьергардов?

- Вот именно, товарищ командующий. Дают возможность своим отойти, скорее всего, на Осинки. Колесников не оторвется! Это такой офицер, если уж ухватился, то и мертвый не выпустит. - Своими короткими железными пальцами Чеботаев показал, как это получается у его славного комбата.

- Свои подвиги тоже не следует замалчивать, подполковник. Вчера вы лично вели батальон на штурм, мно Бабаскин и Липис докладывали.

- Обстановка заставила. Иногда место командира должно быть впереди... «На лихом коне», как говорил Чапаев.

- Правильно определить это «иногда», между прочим, тоже талант.

- Благодарю, - смущенно улыбнувшись, сказал командир полка.

- Рано благодаришь... От имени Президиума Верховного Совета вручаю вам, товарищ Чеботаев, орден Красного Знамени. За геройство и мастерство.

Хотелось вручить награду командиру 1-го батальона капитану Колесникову, но тут из крайнего хутора ударили танки противника. Ореховский снова в дыму и разрывах снарядов.

Тем временем 252-я была введена в бой. Удар нарастился удачно. Оставив за собой гвардейцев у высот-«двухсоток», полковник Шехтман прорвался к Цимловскому. [209]

Наступал долгожданный момент. Получив напутствие: «На фланги не смотреть!», Георгий Иванович Анисимов отправился к гвардейцам, где сосредоточивались в исходном положении механизированная группа и танкисты во главе с Якубовским. И вот наше «подвижное соединение» вышло в тылы сиротинской группировки немецко-фашистских войск. За первые же сутки Анисимов с Якубовским дали нашей армии высокий темп продвижения - 23 километра. Не задерживаясь у укрепленных пунктов, танкисты и мотопехота перехватывали дороги, громили подходившие резервы противника. Для врага это было совершенно неожиданно. Подкреплю фактами: в районе Оськинского танкисты захватили аэродром и на нем 42 самолета, готовых подняться в воздух. Голубинское взяли с ходу и навели такую панику, что немцы, отходя, не успели эвакуировать армейский госпиталь. Теперь он целиком попал на наше попечение.

Немцы всегда были болезненно чутки к охватам. Почувствовав, что 65-я армия своей мехгруппой обходит их войска в малой излучине Дона, они ослабили сопротивление на клетском направлении. Дивизии ударной группы овладели Логовским, Осинками, разворачиваясь на юго-восток. 258-я дивизия, введенная в бой из второго эшелона, овладела Крайним, а Шехтман в ночь на 22 ноября вышел к Верхне-Бузиновке, которую еще удерживали вражеская пехота и танки 14-й танковой дивизии немцев.

В течение 20 - 23 ноября я с небольшой оперативной группой почти все время находился в частях. Может показаться, что руководство армии, таким образом, становится лишь наблюдателем событий. Но нет, походная рация обеспечивала надежную связь с войсками и своим штабом, а близость к войскам помогала ощущать биение пульса войскового организма и быстро реагировать на ход событий. В штабе Ф. Э. Липис сам работал на трофейной рации (предмет особой гордости нашего оперативного отдела), он все время держался на волне командарма, слушая переговоры с командирами соединений. В результате штаб знал все, и его активность как органа управления войсками не снижалась. Присутствие командующего непосредственно в боевых порядках войск, ведущих бои, одновременно помогает штабу чувствовать бой и оценивать деятельность частей глазами командарма. [210]

Из фронтовых записей тех дней:

«...Трудность: у командного состава в ротах и батальонах нет еще навыка быстрой ориентировки на однообразно открытой, голой равнине, без ярко выраженных местных предметов. Из-за этого артиллерия иногда попусту бросает свои снаряды. Требование - тщательная разведка целей на поле боя совместно с артиллеристами, постановка задач артиллерии и танкам на местности».

«...Вся полковая и дивизионная артиллерия фактически перешла на ручную тягу. Транспорт изношен, горючего не хватает. Все делает пехота. Тянет изо всех сил, зная, что без пушки в этих местах шагу вперед не сделаешь и дня не проживешь...»

«...Противник отводит силы на юго-восток, оставляя сильное прикрытие. Характер его действий прежний: частые контратаки. Стойкость в опорных пунктах.

Нахожусь у В. С. Глебова, в четырех километрах юго-западнее Ореховского. Дивизия совершила бросок вперед. Контратакуют восемнадцать немецких танков. В стереотрубу отчетливо видно: из-за высоты выскакивают автомашины, выпрыгивают автоматчики, устремляются за танками. Комдив приказывает накрыть их «катюшами». Отличный залп! Все поле покрылось вспышками огня... Три-четыре фигурки вражеских солдат поднялись в этом аду и, схватившись руками за голову, побежали обратно к высотке. Через полчаса контратака повторяется. Ударили снайперские орудийные расчеты гвардейцев: четыре танка подбиты, один горит... При такой тактике противник несет большие потери, главным образом убитыми. Наши части ежедневно уничтожают двенадцать - восемнадцать вражеских танков. Усилил гвардейцев за счет армейской артиллерии...»

По пути в мехгруппу остановился у Меркулова. Приказ комдиву: вывести дивизию и составить резерв армии. Полковник умоляет:

- Разрешите продолжать преследование...

- Не разрешу, дорогой, не увлекайся. Сутки на приведение в порядок. Посмотри, как поредел чеботаевский полк. А впереди Вертячий.

Услышав это название, Меркулов расцвел и браво заявил: [211]

- Триста четвертая возьмет Вертячий, товарищ командующий!

- Эх, Серафим Петрович! У нас с тобой виски поседели, а ты все бурлишь, как комсомолец.

Догоняем Анисимова. Мехгруппа уже за Верхне-Голубой. Впереди бой. Навстречу попадаются раненые. Они идут, поддерживая Друг друга. Бузинов воскликнул:

- Немцы!

Действительно, пропуская «виллис», на обочину отступила кучка немецких солдат, сзади - молодой боец с автоматом наизготовку.

- Откуда ведешь, герой?

- Во-он за той высоткой деревушка, там и взял...

- Сразу семерых?

- Так точно!.. Мы на машинах подскочили, развернулись - по хатам. Увидели они гранату в руках и хендехохнули.

- Спасибо, товарищ, за службу. Пусть видят враги, какой герой их взял в плен!

Тут же на обочине фронтовой дороги получил гвардии рядовой Синеоков свою первую награду - медаль «За отвагу». Медаль приколота к видавшей виды шинели. Крепкое рукопожатие.

- Разрешите закурить, товарищ генерал. Мочи нет терпеть.

Бузинов вытащил пачку «Казбека». Она всегда у нас, некурящих, была на подобный случай. У пленных под натянутыми на уши пилотками жадно блеснули глаза.

- Дай уж и им, гвардеец!

Синеоков с неохотой протянул немцам пачку.

Анисимов с Якубовским работали, расстелив карту на полу кузова автомашины. Данные разведки показывают, что противник начал отход на Вертячий и Песковатку. Танкисты имели пленных из частей 44-й и 384-й немецких дивизий. Спланирована выброска подвижных отрядов для перехвата дорог к переправам.

Анисимов сказал:

- Тут Трубников недавно был.

- Кузьма Петрович?! Зачем он сюда приезжал?

- Говорит, командующий фронтом просил поглядеть, как идут дела в шестьдесят пятой. Что же, спрашиваю, [212] не доверяете? Говорит, доверять доверяй, а проверять проверяй. На войне врут не меньше, чем на охоте. Признаться, говорит, не поверили мы, получив донесение, что армия уже на рубеже Верхне-Голубой. Вижу, что вас теперь нет надобности подталкивать. Поздравил с успехом и уехал.

Лишь после войны мне стало известно, почему 23 ноября 1942 года в наши наступающие части пожаловал заместитель командующего фронтом. В этот день К. К. Рокоссовский получил следующее указание из Ставки: «Подтолкните как следует Батова, который при нынешней обстановке мог бы действовать более напористо». Но к этому времени счастливая идея - создать танко-механизированную группу - была уже осуществлена. Воспользовавшись ее успехом, стрелковые дивизии ударной группы быстро подходили к рубежу Ближняя Перекопка - Верхне-Голубая - Евлампиевский. Поэтому командующий фронтом, очевидно, и ограничился посылкой К. П. Трубникова. Рокоссовский с исключительной заботой относился к командирам и старался избавить их от ненужной трепки нервов.

Боевая деятельность командования нашей подвижной группы была высоко оценена. Военный совет фронта наградил Якубовского и Анисимова орденами Красного Знамени. Вскоре полковник Анисимов получил дивизию; три года спустя мы встретились за рубежом, он уже в звании генерала командовал корпусом, которому, в частности, принадлежала честь взятия крепости Грауденц.

23 ноября танковые корпуса Юго-Западного и Сталинградского фронтов, продвигавшиеся навстречу друг другу, соединились в районе Калач - Назмищенский. К исходу того же дня стрелковые дивизии ударных групп 65-й и 21-й армий вышли одновременно на линию Ближняя Перекопка - Верхне-Голубая - Евлампиевский - Больше-Набатовский, завершив окружение главной немецкой группировки, рвавшейся к Волге, и сиротинской группировки, действовавшей в излучине Дона. В тяжелых боях пройдено за пять дней 60 километров. Нанесено серьезное поражение противнику. В полосе наступления нашей армии он потерял за пять дней в излучине Дона более [213] 20 процентов солдат и офицеров своих частей, половину орудий и большую часть танков{19}.

Без какой-либо паузы войска 65-й армии продолжали наступление на восток, к Дону, но это был уже новый этап операции - сужение кольца окружения. В эту последнюю неделю ноября предстояло решить и судьбу задонской (сиротинской) группировки немецко-фашистских войск. Части Галанина должны были подойти к Вертячему 22 ноября, но о них мы пока ничего не слышали. Это очень тревожило.

Находясь в мехгруппе Анисимова, я послал командующему войсками фронта донесение: «Противник, по всем данным, начал отход к переправам Вертячего и Песковатки. Решил: немедля по всему фронту перейти к преследованию и выбросить подвижные отряды для перехвата путей отхода».

На рассвете 23 ноября и левое крыло 65-й армии перешло в наступление. Начались ожесточенные бои за Сиротинскую, Хмелевский и Трехостровскую. У немцев здесь был очень плотный огонь автоматического оружия, противотанковых орудий и шестиствольных минометов. Лишь к ночи 4-я гвардейская дивизия выбила противника из Сиротинской. Генерал Г. П. Лиленков докладывал, что его гвардейцы обходят с запада Хмелевский. На помощь ему спешил из района Осинок комдив И. А. Макаренко, отрезая частям 376-й немецкой дивизии пути отхода на юг. В ночь на 24 ноября пал под ударами Железной дивизии крупный опорный пункт противника - Трехостровская.

Теперь все зависело от отсекающего удара 24-й армии. Как только она захватит Вертячий, ни один немец не уйдет из задонской степи в междуречье. Что же там делается? Этот вопрос волновал всех нас в управлении 65-й армии. Он волнует и сейчас, много лет спустя, когда сидишь за письменным столом и заново переживаешь давно отгремевшие бои, стараясь восстановить в памяти [214] все, как было тогда. Историю не следует подправлять, иначе у нее нечему будет учиться.

24-я армия наносила главный удар в районе высоты 56,8 силами трех стрелковых дивизий, одна из которых - 214-я - должна была брать эту высоту в лоб. Командир дивизии, храбрый боевой генерал Н. И. Бирюков, пытался убедить командарма 24-й, что ключевую высоту не надо брать лобовой атакой, выгоднее обойти ее левее, где не имелось сильных укреплений. Галанин ответил: «Чего вы боитесь? С такой артиллерией, как у нас, мы сразу немцев задавим». Действительно, командарм имел для поддержки первого эшелона семь артиллерийских полков усиления и четыре полка гвардейских минометов. Большая сила, но лишь при условии взаимодействия; увлечение одним родом войск не приносит успеха. Так и получилось в данном случае. Мощная артиллерия РВГК «отработала», а далее атакующая дивизия осталась всего с 40 стволами, из которых 10 было занято контрбатарейной борьбой. Прорвав передний край обороны противника, 214-я подошла к высоте 56,8 и залегла, прижатая губительным огнем. Два дня шли тяжелые, безуспешные бои.

Днем 23 ноября на КП 65-й прибыл командующий войсками фронта. Несколько позже начальник штаба говорил мне: командующий был крайне раздражен - Галанин доложил, будто левофланговые дивизии нашей 65-й армии бездействуют и тем ставят 24-ю армию в тяжелое положение. И. С. Глебов с сердцем ответил, что командарм 24-й не прав: генерал Лиленков и полковник Прохоров честно, в соответствии с планом операции, выполняют задачу.

К. К. Рокоссовский вместе с начальником штаба выехал на левый фланг. Он лично наблюдал бой за Трехостровскую, вызвал к аппарату Галанина и жестко отчитал его за неправдивость.

В тот же день Донской фронт получил указание Ставки: «Галанин действует вяло. Принять меры, чтобы к 24 ноября был в Вертячем».

Трудно на удалении 2 тысяч километров от поля боя определить, может ли данное войсковое объединение быть в такое-то время в такой-то точке. Очевидно, к появлению этой директивы причастны представители Ставки, находившиеся при штабе Донского фронта.

Далее события развернулись удручающе тяжело. [215]

Галанин дал волю нервам и сделал непростительный шаг: на непрорванную оборону противника через боевые порядки 214-й дивизии утром 24 ноября был поспешно введен в бой 16-й танковый корпус. Стиль руководства остался тот же: каждый род войск и оружия действовал сам по себе. Командир танкового корпуса генерал А. Г. Маслов и сам командарм ограничились приказом - сделать проходы для танков в минных полях. Ни один из офицеров корпуса не был на местности, только утром 24-го генерал Н. И. Бирюков увидел танкиста-лейтенанта, подъехавшего на мотоцикле. Комдив сказал: «Давайте задачу решать вместе». Офицер нетерпеливо ответил: «Не знаю, как с вашей пехотой пройти... Мы будем сами рвать на Вертячий». И вот корпус пошел «рвать». Машины двинулись прямо на минные поля. Бирюков бросился навстречу: «Куда? Стой! Куда прете на минное поле?..» Комиссар 776-го полка Сеит Вели Омеров сделал единственно возможное: «Коммунисты в проходах! - крикнул он. - Поднять каски!» И коммунисты встали под огнем, чтобы обозначить проходы. Редкий из них уцелел. Этот акт героического самопожертвования не мог спасти дело. Несколько танков подорвалось, другие прошли вперед и погибли под огнем противотанковых пушек врага. Корпус был выведен из боя. 24-я армия не прошла на Вертячий. Переправы по-прежнему находились в руках противника.

А в это время ударные дивизии 65-й армии, напрягая все силы, двигались с запада и юга к донским переправам. От реки их теперь отделяли 25 - 30 километров голой степи, уже скованной морозом. Путаница оврагов и курганов. Местами один-два пулемета могли надолго задержать наступающую часть. В военном пейзаже появилась новая деталь: чем ближе к Дону, тем больше разбросано по этой голой степи подбитых танков - и немецких, и наших. Покрытые ржавчиной и копотью, они стоят на гребнях высоток не только как немые свидетели отчаянных июньских боев. Снова они вовлечены в упорную схватку - каждый превращен в огневую точку, и выковырять оттуда немецкого пулеметчика, гранатометчика возможно или гранатой, или орудием прямой наводки.

Отходя к переправам, противник оставляет подвижные отряды: автоматчики с танками, противотанковые орудия, кочующие шестиствольные минометы. Нашим частям теперь приходится иметь дело главным образом с [216] остатками 44-й в 384-й немецких дивизий, откатывающихся на грузовиках с севера к центру большой излучины Дона. Характер боев - параллельное преследование разгромленного противника. И у Шехтмана, и у Прохорова, и у В. С. Глебова впереди действуют подвижные отряды. Они очищают балки и высотки от огневых точек, перехватывают пути отступающих немецких частей. Штаб 252-й дивизии 25 ноября доложил: «За день боев захвачено 103 автомашины, 3 самолета, 52 орудия и 32 противотанковые пушки».

В тот же день Прохоров сообщил по телефону: «Имеем трофеи - шестьдесят автомашин и сорок пять орудий разных калибров... Вы спрашиваете про пленных? Немного, десятка три. Но мы сегодня освободили сто шестнадцать красноармейцев из фашистского плена. Глядеть страшно, товарищ командующий!.. Одни скелеты. Раны гниют. Тряпье на них гниет... Будь она проклята, эта «западная цивилизация»! Доложить, каково настроение? Я их кормлю, товарищ командующий, у самого небогато, во откормлю. Это будут самые неистовые бойцы - таково настроение...»

В штабе армии - напряженная работа. Звонил командующий фронтом: «Павел Иванович, Вертячий за вашей армией. Быстрее перегруппировывайтесь». Взять Вертячий - означало запереть кольцо окружения на замок. Кроме того, было ясно, что если не дадим немцам закрепиться на внешнем обводе, то они неизбежно отскочат к среднему сталинградскому обводу (то есть на рубеж Самофаловка - Малая Россошка - Западновка - Карповка).

Накануне форсирования Дона в районе Песковатка - Вертячий в нашей армии произошли изменения. После взлома вражеской обороны в центре и на левом фланге командование армии получило возможность поставить во второй эшелон 4-ю и 40-ю гвардейские и 321-ю дивизии. Мы полагали нарастить ими удар после броска через Дон, однако командующий фронтом забрал их в свой резерв. Таким образом, 65-я армия действовала далее в составе шести стрелковых дивизий.

В те дни мы еще жили мыслью, что вся операция, включая расчленение и разгром окруженной группировки, пройдет, образно говоря, на одном дыхании. В соответствии с этим и строили свой план. Три дивизии одновременно форсируют Дон, выходят во фланг и тыл вражеской [217] группировки, одновременно атакуют Вертячий с запада, юга и севера, причем в то время как одна дивизия громит этот крупный опорный пункт, остальные лишь блокируют его, развивая основными силами наступление на Западновку и Малую Россопшу.

Гвардейцы Глебова и 23-я дивизия шли в новый район сосредоточения - в Евлампиевский. Полковник Шехтман из Верхне-Голубой быстро продвинулся к реке и утром 27 ноября выбросил подвижные отряды на восточный берег. Полковник Прохоров наступал с севера, он тоже зацепился за восточный берег в районе Нижне-Герасимовки. 304-я дивизия была введена в первый эшелон 25 ноября, ее подвижные отряды устремились к песковатским переправам, днем 27-го основные силы дивизии овладели Лученским, передовые части на восточном берегу круто повернули на северо-восток и завязали бои на подступах к Вертячему. Ударная группа 65-й армии (с полковой артиллерией) уже была на той стороне Дона.

С большим удовлетворением вспоминаются эти последние дни ноября. Взаимная поддержка стрелковых дивизий. Понимание маневра. Действительное взаимодействие родов войск. Особенно хороша была 304-я, которую поддерживали два артполка РВГК и старые ее боевые друзья - танкисты 91-й бригады. В Меркулове открылись какие-то новые творческие силы. Маневр к Лученскому и Песковатке был осуществлен дерзко. Отбив отчаянную контратаку противника, 812-й полк Сорокина и чеботаевцы вырвались на крутой берег Дона. Здесь наша сторона господствовала над местностью. На береговой возвышенности появились тяжелые танки Якубовского. Огонь по восточному берегу - и тотчас же на льду показались стрелки двух батальонов. Они бежали вперед. Вражеские снаряды рвались, образуя столбы воды и ледяных осколков. Падали убитые. В проломах барахтались солдаты, выбирались на лед и - снова вперед. Неожиданно взметнулось на белом фоне реки Красное знамя, исчезло в фонтане разрыва, снова мелькнуло своим призывным цветом и поплыло в воздухе к тому берегу. Меркулову приказано: узнать, кто поднял Знамя, и доложить.

На НП 304-й рядом с комдивом атлетическая фигура Якубовского, артиллерийские начальники во главе с прибывшим новым командующим артиллерией И. С. Весниным. Вощел Швыдкой и остановился, отирая рукавом [218] взмокший лоб. Мокрые полы шинели обвисли. Увидел командарма, привычно подтянулся:

- Разрешите доложить...

- Ты откуда, инженер?

- С того берега... мост смотрел.

- Когда восстановишь?

- Ночью будет готов.

Морозы в эти дни покрепчали, и Дон стал. Однако лед выдерживал лишь людей. Переправить по нему артиллерию невозможно, не говоря о танках. Инженер заявил, что за ночь саперы нарастят лед, и пушки пройдут, а танкам дуть только по мосту. Он обратился к Якубовскому:

- Помоги, полковник. Тут недалеко, в лощине, саперы застряли. Груз тяжелый - переправочные средства и стройматериал...

- «Тридцатьчетверки» хватит?

- За глаза! Спасибо за выручку!

Темнота окутала донские берега. На юго-западной окраине Вертячего 812-й полк Сорокина вел ночной бой. У реки сравнительно тихо, неприцельный огонь противника не может помешать развернувшейся здесь работе. Саперы 14-й инженерной бригады и две роты стрелков, присланных на помощь Меркуловым, настилают на лед доски, сучья, соломенные маты и обливают водой. Мороз схватывает, получаются достаточно прочные дорожки для переправы артиллерии. От моста доносится торопливый перестук топоров.

Горбин на противоположном берегу оборудовал метрах в трехстах левее моста армейский наблюдательный пункт. Пора было перебираться туда. Швыдкой доложил, что через час мост будет готов к пропуску танков. Он подозвал одного из саперов и приказал: «Проведи командующего через реку». Мне этот солдат был знаком. Среди саперов вообще преобладали люди пожилого возраста, участники первой мировой и гражданской войн. Пичуги я был в бригаде старший, ему перевалило за пятьдесят, на фронт пошел добровольцем, следом за сыновьями. Солдатский опыт у него огромный. Четыре года в окопах, помнил Брусиловский прорыв и Сиваш гражданской войны. Но не этим больше всего гордился старый солдат. У него [219] в красноармейской книжке бережно хранилась вырезка из районной газеты довоенного времени. В ней было напечатано об успехах в соцсоревновании заведующего МТФ Афанасия Пичугина. При случае сапер с удовольствием давал читать ее и товарищам, и командирам. «Теперь воевать можно, теперь колхозы, - говаривал он, бывало, - а в ту войну!.. У меня с отцом - мы в Тамбовской губернии землю имели - богатый был надел. Выйдут мужики в поле весной, так повдоль еще саженями меряют, а поперек лаптями отмеряли... Семь лаптей в ширину - вот и все твое землевладение. Поди воюй...»

Группы солдат уже тянули через Дон пушки. Между ними пробегали офицеры: «Держи интервал!» Пичугин повел прямо по льду. Мы шли рядом, переговариваясь на ходу.

- Жена давно писала?

- Днями получил письмо. Старуха моя - подумать - начальством стала, заведующей мелочно-товарной фермой. На моем месте. Эвакуированный скот приняли. Работы хватает.

- Будешь отвечать, отпиши и от меня поклон.

- Спасибо, так и сделаю... Я себе положил: побьем тут немпа< пойду на берег, поклонюсь матушке-Волге и тогда напишу в колхоз полный отчет.

- Правильно придумал. Люди ждут...

- Как ждут, товарищ генерал! Васятка, на что малец, и он пишет: деда, гони скорее фрицев... Ладно, внук, подожди! Топор своего дорубится.

Сапер остановился, сделав предупреждающий жест рукой.

- Тут по разделке пойдем, тут стремнина, лед квелый. Держись метрах в двадцати от меня. - И он скользящим шагом двинулся вперед.

Прошел час. Танки еще не переправились. Вдруг на НП появились оба комбрига. Возбужденные, они доложили, что мост не годится.

- ...На соплях держится. Не могу гробить технику!

- Грузоподъемность двадцать восемь тонн...

- Пошли! - Мы выбежали наружу и отпрянули, услышав, что на НП надвигается танк. «Немцы прорвались», - мелькнула мысль. Но Якубовский уже бросился вперед. С брони грузно соскользнул Швыдкой. [220]

- Провел? Сам провел? - комбриг стиснул в своих объятиях инженера и, оттолкнув, побежал к мосту.

- Что произошло, подполковник? - Минуту назад я был готов его сурово наказать.

- Виноват, товарищ командующий. Не догадался снять немецкий указательный знак, а на нем стоит «двадцать восемь тонн». Мост на вид жидковат. Я говорю: «На саперный глаз сойдет», а они побежали жаловаться... Ну и медведь этот Якубовский, чуть кости не поломал.

Пока командиры танкистов были на НП, на том берегу произошло следующее: обескураженный инженер попросил заместителя командира 91-й бригады дать танк, чтобы испробовать мост. Тот отказался.

- Прошу, разреши, - настаивал инженер, - я сам на нем поеду.

Танкист с сомнением покачал головой.

- Будь уверен, все будет в порядке... - говорил Швыдкой. - Знаешь, в старину, когда строитель сдавал мост, он становился под ним, пока вверху проходил транспорт с предельной нагрузкой. Исторический факт! Здорово? Давай танк!

Он влез на броню, и KB медленно вполз на мост.

Бой за Вертячий разгорелся в полную силу. Мощное огневое воздействие противника. Штурмовые отряды 304-й, поддержанные танками, медленно продвигались в глубь селения с юго-западной окраины. Здесь немцы были слабее. Они, естественно, ожидали удара с севера и там укрепились основательно: имелось предполье с различными инженерными заграждениями, установлены надолбы, на каждые 100 метров - до трех ручных пулеметов, один станковый и два противотанковых орудия. Пленные, захваченные этой ночью, показывали: немецкое командование приказало превратить подступы к Вертячему в зону смерти. С солдат и офицеров взята подписка - если сдадут Вертячий или сами сдадутся в плен, то семьи их будут расстреляны.

Отдадим должное героизму 304-й дивизии. Она первая начала штурм этой крепости. Незадолго до рассвета 252-я дивизия тоже форсировала Дон и ударила по западной окраине, почти одновременно атаковала опорный пункт с севера 27-я гвардейская. Командиры обоих соединений доносили, что встретили сильное огневое сопротивление, успеха не имеют. Им было приказано [221] оставить заслоны для блокирования и обходить главными силами Вертячий. Противник почувствовал, что его обходят. Донесения авиаразведки: замечено активное движение автомашин от Вертячего на восток. Меркулову полегчало!

Как только передовые части захватили в Вертячем немецкие блиндажи, в один из них был перенесен армейский наблюдательный пункт. Мы выбрали для себя небольшой блиндаж, где у немцев был узел связи. Рядом находился бывший КП немецкой дивизии - огромное помещение, сооруженное глубоко под землей, сверху - 12 накатов бревен. Видать, гитлеровцы собирались долго здесь отсиживаться... Звонок из штаба фронта: в 65-ю выехал А. М. Василевский. Вот мы и предоставим начальнику Генштаба бывший КП, пусть поглядит, какие подземные дворцы построили себе руками порабощенного населения фашистские генералы!

Вскоре представитель Ставки вызвал меня на доклад.

Передовые части армии были уже в 12 - 15 километрах восточное Вертячего. Немцы подбросили танки (имеются пленные из 14, 16 и 24-й танковых дивизий!) и прикрывают отход контратаками. По неполным данным, за день подбито и захвачено 40 танков, закопанных в землю. На южном крыле 4-я дивизия Лиленкова отбросила противника от песковатских переправ; с северо-востока к Вертячему подходит 24-я дивизия Прохорова, перехватывая отступающие перед фронтом армии Галанина вражеские части. Картина разгрома противника на внешнем обводе полная. Принимаю решение: продолжать наступать в общем направлении на Дмитриевку, вместе с армией Чистякова уничтожить скопившуюся здесь группировку вражеских войск (части 376, 384, 44, 96 и 76-й пехотных дивизий немцев) и овладеть ключевыми позициями среднего обвода.

Александр Михайлович Василевский расспросил о трудностях и нуждах армии (главная трудность и нужда - пополнение: десять дней тяжелых наступательных боев, пройдено 100 километров, и за это время наши дивизии ни разу не пополнялись!). В заключение он сказал, что Ставка довольна действиями армии.

- Мы ожидали, что вы будете в Вертячем по крайней мере на сутки позже. Сегодня я докладывал в Москву. Просят передать благодарность войскам... Лично мне [222] доставляет удовольствие поздравить командарма с награждением орденом Суворова первой степени.

Возвращаюсь на свой НП. Навстречу - комдив 304-й, рядом с ним низкорослый коренастый сержант.

- Разрешите обратиться!

- Постой, Серафим Петрович, дай я тебя сначала поздравлю с хорошим боевым успехом. Верховный Главнокомандующий объявил благодарность солдатам и офицерам за овладение Вертячим. А среди них - тебе первое место.

- Нет, товарищ командующий, первое место вот ему! - Полковник отступил полшага назад, так что крепыш сержант оставался впереди. Комдив между тем продолжал: - Вы приказывали доложить, кто поднял на реке Красное знамя. Он поднял. На льду убило командира роты. Он принял командование на себя, и рота первая перешла Дон и первая ворвалась на улицы Вертячего. Награжден на поле боя Красной Звездой.

- Докладывай, герой, как сражался.

- Полковник все сказал... Вторая рота восемьсот двенадцатого полка готова выполнить любое задание. Докладывает исполняющий обязанности комроты старший сержант Карамзин.

- Неверно докладываешь. Комдив - поправь! Меркулов моментально сориентировался:

- Командование дивизии представляет товарища Карамзина к присвоению звания младшего лейтенанта.

Вот и пополнилась наша славная офицерская семья. Что же касается пополнения рядового состава, то жизнь дала неожиданный источник. В наступательных боях от Вертячего мы освободили до двух тысяч бойцов, захваченных фашистами летом 1942 года. Большую часть пришлось эвакуировать, настолько люди были измучены и истощены, нуждались в длительном лечении, но человек шестьсот отобрали.

Вокруг хутора немцы построили целый подземный город: блиндажи с перекрытиями, защищающими от 152-миллиметровых снарядов. Все это мы приспособили под госпитали и здесь же разместили освобожденных из плена. Подлечили, откормили, подбодрили морально. Прекрасно впоследствии дрались эти товарищи в рядах гвардейских частей. Никакого другого пополнения наша армия за все время Сталинградской битвы не получала. [223]

Оборонительная идея противника, после того как оп оказался в окружении и осознал это полностью, была ясна: попытаться перемолоть наши силы (между прочим, Э. Манштейн писал в начале декабря 1942 года начальнику генерального штаба верховного командования сухопутных сил Германии: «...Вполне возможно, что русские окопаются здесь и истекут постепенно кровью в бесполезных атаках, что Сталинград станет, таким образом, могилой для наступления противника»). Не удалось гитлеровцам этого сделать. История должна засвидетельствовать: те же самые войска, которые 19 ноября начали наступление с целью окружения, затем довершили разгром огромной группировки вражеских войск в сталинградском «котле». Части наши понесли потери, бои были кровопролитные, тем не менее хватило сил, мастерства и энтузиазма, чтобы довести дело до конца.

С сердечной благодарностью вспоминаю коллектив медицинских работников госпиталей 65-й армии, их неутомимый, колоссальный труд. Свой долг они выполнили с честью. В неимоверно тяжелых условиях наши славные советские медики добились возвращения в строй от 65 до 78 процентов раненых. Особо хочется отметить труд главных организаторов нашей медицинской службы - полковников Петра Алексеевича Иванова и Александра Иосифовича Горностаева.

В донесении Паулюса командующему группой армий «Дон» (составлено в Гумраке 26 ноября) говорилось: «Когда 19.11 началось крупное русское наступление на правого и левого соседей армии, в течение двух дней оба фланга армии оказались открытыми, в образовавшиеся бреши русские стремительно ввели свои подвижные силы. Наши подвижные соединения, продвигавшиеся на запад через Дон (14-й танковый корпус), натолкнулись своими передовыми частями западнее Дона на превосходящие силы противника и оказались в очень трудном положении, тем более что ввиду недостатка горючего они были скованы в своих действиях. Одновременно противник зашел в тыл 11-го армейского корпуса, который согласно приказу удерживал всю свою позицию фронтом на север. Так как для ликвидации этой опасности нельзя было более снять с фронта никакие силы, не оставалось ничего другого, как повернуть левый фланг 11-го корпуса на юг, а в дальнейшем отвести корпус на плацдарм западнее [224] Дона, чтобы не оказались отрезанными от главных сил то части, которые находились западнее Дона... Утром 22.11 мне был подчинен также 4-й армейский корпус, входивший до тех пор в состав 4-й танковой армии. Правым флангом корпус отходил с юга на север через Бузиновку. Тем самым оказался открытым весь южный и юго-западный фланг. Чтобы не позволить русским беспрепятственно выйти в тыл армии (направление на Сталинград), но оставалось ничего другого, как снять силы из Сталинграда и с северного фронта...»

Таково свидетельство противника по поводу первых дней ноябрьского наступления. В нем сквозит растерянность. Вообще говоря, в переписке Паулюса и Манштейна, равно как и в книге воспоминаний последнего, ясно видишь за политическим гримом растерянность перед лицом грозных событий и боязнь ответственности за принятие инициативных решений.

Для того чтобы задержать наступающие соединения 65-й и 21-й армий (с 28 ноября последняя была передана в состав Донского фронта), немецкое командование перебросило из Кузьмичей и Орловки 3-ю и 60-ю мотодивизии, 79-ю пехотную дивизию, против нас появились танки 14, 16 и 24-й танковых дивизий врага. В междуречье западнее Волги степь представляет собой ряд котловин (балок), разделенных цепями высот. Одна такая цепь - западная - начинается от Паныпино и тянется через высоты 116,2, близ Самофаловки, 122,6. 124,5, далее Казачий курган и отметка 135,1, известная под странным названием Пять курганов. Отходя от Дона, противник укрепился на этом рубеже. Мы вышли к Казачьему кургану и были принуждены остановиться. Ноябрьское наступление закончилось. Площадь, на которой находились в окружении 22 дивизии противника, сократилась к этому времени в два раза. Она уже почти простреливалась насквозь артиллерийским огнем. Казалось, еще одно героическое усилие - и враг будет уничтожен. После двухдневной подготовки (все силы были брошены на подтягивание отставшей артиллерии!) 65-я попыталась 2 - 4 декабря прорваться через западный гребень высот. Сделать это не удалось. Бои были жестокие. Чуть продвинутся наши части вперед, не успеют еще закрепиться - начинается контратака.

На рассвете 4 декабря мне необходимо было выехать [225] на участок 24-й дивизии, упорно сражавшейся под Черным курганом (отметка 124,5). Я уже не раз упоминал это соединение и его командира генерала Ф. А. Прохорова{20}. В ноябрьском наступлении дивизии не пришлось выступить так эффектно, как, скажем, 27-й гвардейской или 304-й, но доля 24-й дивизии в успехах армии немалая: сковывающие бои на левом фланге, прорыв на Трехостровскую, форсирование Дона у Нижне-Герасимовки... Это было замечательное соединение, одно из старейших в наших вооруженных силах. Кто не помнит созданную летом 1918 года и вскоре ставшую знаменитой Железную Самаро-Ульяновскую дивизию! В ее рядах служили товарищи Куйбышев, Тухачевский, Шверник, Гай. Ее бойцы писали любимому Владимиру Ильичу: «Взятие вашего родного города Симбирска есть ответ на одну вашу рану. А за вторую обещаем Самару...» Каждый солдат знал историю своей дивизии наизусть. Не раз Федор Александрович Прохоров, начальник политотдела Семен Михайлович Захаров перед боем приходили в окопы, снова и снова рассказывали людям о боевых традициях соединения и всякий раз кончали словами: «Будем бить фашистов так, чтобы вернуть и умножить былую славу!»

Мне было известно, что дивизия пережила трагедию. Она утеряла Знамя. Пусть на минуту читатель перенесется в 1941 год. Конец июня. Смертельные бои на подступах к Минску. Окружение. Дивизия прорывалась к своим. Старший политрук Барбашов под охраной двух офицеров штаба дивизии нес Знамя. Все трое были убиты в стычке с фашистами. Знамя пропало.

Нет, не пропало оно! Гибель героев видел 63-летний колхозник Дмитрий Николаевич Тяпин. На груди одного из офицеров он нашел алое полотнище. Старому солдату, участнику русско-японской войны, было понятно, что он держит в руках. Святыню дивизии... Ее честь! Тяпин сберег Знамя. И когда Советская Армия освободила эту местность, Знамя дивизии было переслано в Наркомат обороны. [226]

Завершение этой волнующей истории довелось мне увидеть позже, во Львове. Парад войск в день очередной годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Идет Железная дивизия! Впереди гордо, уверенно ступает невысокого роста солдат: белая как снег борода, на груди Георгиевский крест, полученный за боевые отличия еще в русско-японскую войну. Он несет Знамя Железной дивизии, а по обе стороны его шагают, сверкая боевыми орденами, два молодых офицера... Трудно было сдержать волнение и чувство гордости за советский народ.

...Да, вот какое соединение вело в рядах 65-й бои под Черным курганом. Высотка эта дважды уже переходила из рук в руки. Первый раз, если мне не изменяет память, ее захватил полк майора Романца. Ночью немцы его сбили оттуда. Противник впервые стал применять ночные контратаки, и вряд ли можно строго судить майора за то, что он этого не ожидал.

Комдив тщательно готовил новую атаку. В темноте стрелки ползли полкилометра, чтобы сблизиться с противником, замаскировались в снегу, используя белые халаты. Там, в рядах атакующих, находились начальник штаба дивизии Лукьянов и начальник политотдела Захаров. Мороз был крепкий. Вызвездило. Прохоров, глядя на небо, говорил:

- Хоть бы пургу послал.

Но пурги, которая бы скрыла момент броска в атаку, не было...

Огонь артиллерии! Наши пошли. Штыковым ударом немцы были сброшены с Черного кургана. Лейтенант Ткаченко поднял на нем Красное знамя. Но тотчас же противник начал контратаку танками по флангам. К счастью, у командарма была возможность послать на помощь две танковые роты. Командир артиллерийского полка Г. Н. Ворожейкин ставил пушки на прямую наводку. Впереди, за высоткой, зарывшись в снегу, лежал радист-наблюдатель Мельников. Он следил за движением вражеских танков с десантами автоматчиков и передавал целеуказания. Вдруг послышался его голос:

- Передо мной танки. Огонь на меня!

В этом же бою начальник штаба 168-го полка майор Василий Семенович Григоров заменил раненного при атаке командира полка. Вместе с майором Григоровым служил [227] добровольцем его 16-летний сын Георгий. Отец и сын шли на врага рядом во главе атакующей группы солдат. Немецкая пуля сразила начальника штаба. Он умер на руках сына, сказав ему последнее напутствие: «Вперед, сынок!»

На дорогах войны разошлись пути тысяч однополчан. Не знал я и о дальнейшей судьбе юного Григорова, когда писал книгу. Но вот разыскался его след; сын героя, в то время шестнадцатилетний паренек, стал зрелым человеком, коммунистом, отцом семейства. Но предоставлю слово самому Георгию Васильевичу Григорову: «Дорогой Павел Иванович, прошу извинить за простоту обращения, но все, что связано с жизнью моего отца, я считаю самым дорогим.

В первые дни войны отец служил в Вологде. Он тогда увлек весь коллектив уйти добровольцами в действующую армию. Этот порыв был передан и мне, тогда еще 15-летнему мальчишке. Так началась моя служба в армии.

Бывало, по своей еще детской привязанности я в присутствии командиров и солдат обращался по-домашнему: «Папа...» Как мне за это влетало по всей строгости строевого устава от родного отца!

В боевых операциях я участвовал до июля 1944 года. В ноябре 1942 года, после гибели отца, штаб армии откомандировал меня в артиллерийское училище, а потом я был зачислен в состав 2-й отдельной артиллерийской противотанковой бригады РГК. Участвовал в боях за освобождение Украины, Молдавии и в Румынии. Под Яссами 4 июня 1944 года я был тяжело ранен. В госпиталях мне пришлось проваляться свыше трех лет. Перенес 47 хирургических операций. Мое ранение было ужасно тем, что получено в лицо. Я не был похож на человека, и это в 17 - 18 лет! Но врачи восстановили мое зрение, черты лица. Совмещая лечение с учебой, я за госпитальные годы окончил экономический институт. Работаю и живу в Свердловске. Семья у меня чудесная, растут два сына-богатыря, старший носит имя деда и очень горд этим».

Не правда ли, какой настоящий человек!..

Чувствуется, что сильна у Григоровых патриотическая закалка. Сыновья Георгия Васильевича мечтают пойти по стопам деда и отца. Старший, Василий, окончил Киевское суворовское училище. Кто знает, может быть, и [228] третье поколение патриотов Григоровых прославит боевыми делами нашу Родину!..

8 декабря на НП армии, находившемся под Казачьим курганом, сообщили, что в Вертячий прибыл К. К. Рокоссовский и вызывает командарма. Проскочив 12 километров по Вертячинской балке, я вошел в блиндаж нашего командного пункта. Здесь уже кроме командующего войсками фронта были генералы М. С. Малинин, В. И. Казаков, К. Ф. Телегин и командующий 2-й гвардейской армией Р. Я. Малиновский.

Поздоровавшись, командующий фронтом сказал:

- Теперь все в сборе... Начнем заседание Военного совета фронта.

На обсуждение были поставлены вопросы, связанные с разработкой оперативного решения на прорыв обороны немцев с целью быстро ликвидировать окруженную группировку. Главная мысль плана операции была в том, чтобы вначале расчленить на две части находящиеся в «котле» войска Паулюса нанесением главного удара по центру - с запада на восток. На мощную силу 2-й гвардейской армии, полностью укомплектованной и с прекрасно оснащенным мехкорпусом, в этом деле возлагались большие надежды.

Малинин ознакомил с оперативной обстановкой на Донском фронте, которая осложнилась в связи с появлением в Котельниковском танковых дивизий Манштейна, что в свою очередь вызвало оживление немцев по всему кольцу окруженной группировки. Штаб фронта предлагал ввести 2-ю гвардейскую на стыке 65-й и 21-й армий, ударные группировки которых примыкали бы к войскам Р. Я. Малиновского и действовали совместно с ними. Таким образом, на главном направлении рассекающего удара должны были наступать силы трех армий. Малиновский доложил о состоянии подходящих войск: в его армии два стрелковых и один механизированный корпус, сформированные из сибиряков и дальневосточников.

Наступление намечалось начать 14 декабря. Но двенадцатого из Котельниковского ударил по войскам Сталинградского фронта Манштейн. Все наши планы переменились, поскольку Ставка немедленно передала 2-ю гвардейскую [229] армию в распоряжение Еременко для отпора и разгрома деблокирующей группировки противника.

Константин Константинович был огорчен, что ему не удалось отстоять перед Верховным Главнокомандующим свое предложение об использовании войск генерала Малиновского. Существо предложения сводилось к тому, чтобы, несмотря на приближение войск Манштейна, выполнить изложенный выше и утвержденный 9 декабря Ставкой план, ускорив тем самым ликвидацию окруженной группировки. А в последующем все освободившиеся силы фронта - шесть армий - должны обрушиться на войска, спешившие деблокировать окруженную группировку Паулюса, и разгромить их.

Верховный Главнокомандующий признал предложение Рокоссовского смелым и заслуживающим внимания, но слишком рискованным. Ставкой было принято предложение А. М. Василевского использовать Вторую гвардейскую армию для усиления войск, действовавших против Манштейна. В связи с этим решением Ставки Донской фронт уже не мог рассчитывать на то, что армия Р. Я. Малиновского войдет в его состав. Рокоссовский предложил временно приостановить проведение операции по ликвидации немецкой группировки Паулюса. Он исходил из того, что недостаточно мощные удары по окруженным немецко-фашистским войскам нашими армиями, которые истощены и ослаблены непрерывными длительными боями, ничего, кроме излишних потерь, нам не принесут. Поэтому считал необходимым решать обе задачи последовательно, не распыляя имеющихся сил и не разбрасываясь. Ставка согласилась с его предложением и дала обещание усилить войска Донского фронта перед проведением заключительной операции в Сталинградской битве.

Мы видим, таким образом, что в тех случаях, когда Рокоссовский был убежден в правильности своего мнения или в целесообразности внесенного предложения, он умел постоять за него перед самыми высокопоставленными представителями Ставки и перед Верховным Главнокомандующим. Точно так же он был непреклонен, тверд и настойчив при проведении в жизнь принятых решений. [230]

Дальше