Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Перед великой битвой

Встреча с К. К. Рокоссовским. - Стиль работы командующего. - Звонок из Ставки. - Донской фронт в октябре. - «Четырехтанковая армия». - Немного истории. - Наш штаб. - Максим Пассар и другие. - План контрнаступления.

Третья армия, которой я командовал после Тамани, входила в Брянский фронт. Вскоре меня назначили помощником командующего фронтом по формированию. Фронт прикрывал подступы к Москве с юго-запада. В результате первой нашей великой победы - разгрома врага в битве за Москву - гитлеровские войска были на этом направлении отброшены от Тулы. Они смогли закрепиться на так называемом орловском выступе. Здесь противник создал глубоко эшелонированную оборону. Все попытки сбить фашистские войска с этих рубежей не имели успеха: у нас еще не хватало сил и технических средств. Храню в памяти высказывание маршала Б. М. Шапошникова, который принял меня в Генеральном штабе в последних числах декабря: «Нам еще нужно осваивать опыт современной войны. Противника мы отбросили от столицы, но не здесь и не сегодня будет решаться исход войны. Потребуется еще время. До кризиса далеко».

Летом 1942 года главные военные события сместились на юг; на нашем участке настало относительное затишье. Наши мысли были прикованы к напряженнейшей борьбе, развертывавшейся в излучине Дона, а все дни были заняты кропотливой работой в войсках.

В середине июля 1942 года Брянский фронт принял в командование К. К. Рокоссовский. И солдаты и генералы вздохнули с облегчением, мы сразу почувствовали руку опытного организатора. Мне представилась счастливая возможность несколько месяцев поработать рядом с выдающимся [141] полководцем и его боевыми соратниками в самом штабе фронта.

Все работники управления считали службу с Константином Константиновичем Рокоссовским большой школой. Он не любил одиночества, стремился быть ближе к деятельности своего штаба. Чаще всего мы видели его у операторов или в рабочей комнате начальника штаба. Придет, расспросит, над чем товарищи работают, какие встречаются трудности, поможет советом, предложит обдумать то или другое положение. Все это создавало удивительно приятную рабочую атмосферу, когда не чувствовалось ни скованности, ни опасения высказать свое суждение, отличное от суждений старшего. Наоборот, каждому хотелось смелее думать, смелее действовать, смелее говорить. Одной из прекрасных черт командующего было то, что он в самых сложных условиях не только умел оценить полезную инициативу подчиненных, но и вызывал ее своей неутомимой энергией, требовательным и человечным обхождением с людьми. К этому нужно прибавить личное обаяние человека широких военных познаний и большой души. Строгая благородная внешность, подтянутость, выражение лица задумчивое, серьезное, с располагающей улыбкой в голубых, глубоко сидящих глазах. Преждевременные морщины на молодом лице и седина на висках говорили, что он перенес в жизни немало. Речь немногословна, движения сдержанные, но решительные. Предельно четок в формулировке боевых задач для подчиненных. Внимателен, общителен и прост.

С Константином Константиновичем Рокоссовским мне позже довелось работать долгие годы. Ныне его уже нет среди нас. Писать об этом трудно. Склоняю голову перед его светлой памятью. Бесконечно признателен ему за все, чем обогатила меня боевая служба под его руководством.

Вспоминаю последнюю нашу встречу в госпитале за несколько дней до его кончины. Мы оба знали, что больше друг друга не увидим. Из Воениздата как раз принесли верстку его книги «Солдатский долг», над которой он работал уже тяжело больным. Константин Константинович подписал книгу в печать и сказал мне:

- Авторский экземпляр я уже тебе не смогу прислать. Но считай, что ты получил его, - и добавил: - Очень хотелось написать воспоминания о гражданской [142] войне, сожалею, что не успел... Ничего мне так не хотелось, как написать о гражданской войне, о подвиге революционных рабочих и крестьян. Какие это чудесные люди, и какое это счастье быть в их рядах!

Да, он сам был солдатом революции.

Первую свою командную должность в революционных войсках Рокоссовский занял еще в грозовом семнадцатом году: солдаты избрали его помощником начальника Каргопольского красногвардейского кавалерийского отряда. Двадцатилетний юноша был своим среди красногвардейцев - сын рабочего и сам рабочий, с четырнадцати лет зарабатывавший себе на хлеб, солдат, сражавшийся на фронте всю первую мировую войну. Константин Константинович с благодарностью вспоминал начальника отряда большевика Адольфа Казимировича Юшкевича. В девятнадцатом году К. К. Рокоссовский и сам стал большевиком.

Рассказы сослуживцев, архивные документы помогают нам представить Константина Рокоссовского молодым красным командиром. Он был высоким, стройным, физически сальным и натренированным. Умом, задором и отвагой светились глаза. Он был скуп на слова и щедр на дружбу. Простой, скромный и отчаянно смелый.

В районе Ишима отдельный кавалерийский дивизион под его командованием внезапно атаковал село Виколинское, занятое крупными силами белогвардейцев. В стане врага возникла паника. Однако малейшая задержка атаки - и враг придет в себя, поймет, что силы атакующих невелики. Вон на околице уже разворачивается для боя артиллерийская батарея противника. Решение созрело мгновенно. Рокоссовский берет двадцать всадников и с шашками наголо - на батарею. Она открывает огонь. Свистит картечь. Но красные конники прорываются к орудиям. Рокоссовский спрыгивает с коня возле поднявшего руки белого унтер-офицера и голосом, в котором звучит угроза и приказ, говорит:

- Видите - казаки? Огонь по ним! Будете стрелять - будете жить.

И орудия повернулись и открыли беглый огонь по казакам.

За этот бой Рокоссовский получил свой первый орден Красного Знамени.

Вот еще один бой - в районе станицы Желтуринской, [143] что в Забайкалье, в период борьбы против барона Унгерна, главаря белогвардейских банд. 31 мая 1921 года белые казаки двумя сотнями заняли кожевенный завод в девяти километрах от станицы. На другой день утром отдельный кавалерийский полк, которым командовал двадцатипятилетний Рокоссовский, выбил белых с завода. Но разведка донесла, что со стороны Монголии подошла бригада белого генерала Резухина, с ней ведет неравный бой один из батальонов 311-го советского стрелкового полка. Рокоссовский поднимает кавалеристов и ведет их на помощь своей пехоте. Еще издали видит, как отходят наши стрелковые роты и как их преследуют белые эскадроны. Рокоссовский своим полком атакует белогвардейцев во фланг и обращает их в бегство. Это была блестящая атака. В схватке Константин Константинович лично зарубил нескольких белоказаков, но и сам получил удар саблей по бедру, под ним убили коня, ему подали другого... Подвиг в этом бою был отмечен вторым орденом Красного Знамени.

После гражданской войны Рокоссовский продолжал служить в армии. Командовал кавалерийскими частями, учился на курсах усовершенствования командного состава в Ленинграде, потом закончил курсы высшего начсостава при академии имени М. В. Фрунзе. И опять в строй - командовал бригадой, дивизией, корпусом.

В 1930 году, будучи командиром 7-й кавалерийской имени Английского пролетариата дивизии, он встретился со старым своим товарищем Г. К. Жуковым - тогда командиром полка, а затем и бригады в той же дивизии. Мы попросили маршала Жукова вспомнить то далекое время. Георгий Константинович рассказал:

- Рокоссовский был очень хорошим начальником. Блестяще знал военное дело, четко ставил задачи, умно и тактично проверял исполнение своих приказов. К подчиненным проявлял постоянное внимание и, пожалуй, как никто другой, умел оценить и развить инициативу. Много давал другим и умел вместе с тем учиться у подчиненных. Я уже не говорю о его редких душевных качествах - они известны всем, кто хоть немного служил под его командованием... И нет ничего удивительного, что Константин Константинович вырос до маршала, стал выдающимся военачальником. Более обстоятельного, работоспособного, трудолюбивого и по большому счету одаренного человека мне трудно припомнить. [144]

Перед самой Великой Отечественной войной К. К. Рокоссовскому было поручено формирование 9-го механизированного корпуса, его он и повел в трудные бои, бил с ним фашистов на пупком направлении. Первые же полгода войны принесли Константину Константиновичу заслуженную славу: после боев под Лупком - контрудар на Ярцево на заключительном этапе Смоленского сражения, оборона Волоколамского и Ленинградского шоссе силами 16-й армии в битве под Москвой, декабрьское наступление, дерзкий захват Сухиничей. Под Сухиничами он был тяжело ранен. Выздоровев, Рокоссовский прибыл в звании генерал-лейтенанта командовать Брянским фронтом, а вместе с ним его неизменные соратники - генералы М. С. Малинин, В. И. Казаков, А. И. Прошляков и Г. Н. Орел. Они воевали плечом к плечу, начиная с Ярцевских высот. По существу, костяк управления 16-й армии получил в свои руки фронт. Поучительный факт! Он свидетельствует, как быстро росли на войне полководческие таланты, и в то же время показывает трудности в подготовке и расстановке кадров, которые тогда переживала наша действующая армия.

С Василием Ивановичем Казаковым мы встретились как старые друзья и сослуживцы по Московской Пролетарской стрелковой дивизии. В середине тридцатых годов он командовал артиллерийским полком, а я - 3-м стрелковым. Жили и работали дружно и, бывало, вместе ходили к командиру дивизии Л. Г. Петровскому, когда он вызывал одного из нас, заметив какие-либо неполадки. «Опять вдвоем?» - пряча усмешку, говорил командир дивизии, на что Василий Иванович отвечал: «Взаимодействие, товарищ комдив!»

С любовью мы вспомнили нашу славную Московскую Пролетарскую. Она была хорошей школой военных кадров социалистического государства. Сорок первый год устроил грозную проверку воспитанным в ней командирам. Они ее выдержали. Шесть-семь лет назад они командовали небольшими подразделениями, а теперь водили в бой полки и дивизии. Бывший командир учебного батальона 3-го стрелкового полка Яков Григорьевич Крейзер прославился смелыми рейдами по тылам противника на Западном фронте, он был удостоен звания Героя Советского Союза. Другой комбат того же полка - С. С. Бирюзов - стал маршалом. На Брянском же [145] фронте встретил я своих бывших ротных - В. И. Булгакова и М. С. Землянского: первый командовал полком, второй был заместителем командира дивизии. А Василий Иванович Казаков прошел за семилетие путь от командира артиллерийского полка до командующего артиллерией фронта. Пролетарская дивизия может гордиться тем, что в ее рядах рос один из замечательных наших артиллеристов. Высокое положение не лишило его ни простоты, ни общительности. Он отличался ясным умом, товарищеским отношением к подчиненным. Строгая требовательность, нередко в грубоватой форме, основывалась у него на глубоком знании дела, реальной обстановки, а также характеров своих подчиненных. Настоящий военачальник никогда не подходит к людям с одним шаблоном. Он знает, что одного достаточно похвалить - горы своротит, другому нужна узда, третий хорош, когда ему дана полная инициатива. В этом тонком искусстве руководства людьми у Казакова было мало соперников. Его живые глаза иногда становились пронизывающими. Он был оптимистом, не признававшим трудностей, и работал, не щадя себя.

Начальник штаба фронта Михаил Сергеевич Малинин по широте оперативного кругозора и опыту в своей области не уступал Казакову. М. С. Малинин пришел на общевойсковую работу из 7-го механизированного корпуса, штаб которого и составил управление так называемой группы Рокоссовского в боях за Ярцево летом 1941 года. Командующий однажды рассказывал, как началась их совместная боевая служба: «Показал нам Тимошенко рукой направо от шоссе, а потом налево - занимайте рубеж! Чем занимать, когда у нас было полтора десятка штабных командиров с личным оружием - и все?..» Горстка молодых офицеров совершила, казалось, невозможное: подчиняя отступавшие части, в течение пяти-шести дней организовала крупное войсковое соединение с артиллерией и даже с танками. Оно оказалось способным захватить Ярцево и взять под контроль переправы через Днепр, по которым герой обороны Смоленска генерал-лейтенант М. Ф. Лукин отводил свои прославленные части. Под Волоколамском, на посту начальника штаба 16-й армии, Малинин получил звание генерал-майора. Рокоссовский любил его и очень ценил. Нас порой смущали резкость и самоуверенная властность [146] начальника штаба. Но было у Малинина одно замечательное качество. Крупные штабные работники обычно редко бывают широко известны в войсках. Таков род их деятельности. Михаил Сергеевич представлял в этом отношении исключение. Свой глаз - алмаз! Солдаты и офицеры передовой линии часто видели его в окопах и на НП соединений, знали и уважали.

К. К. Рокоссовский сам большую часть времени проводил на боевых участках, излазил вместе с командармами весь передний край и составил мнение, на что способен каждый командир дивизии. Многих командиров полков он вскоре знал настолько, что мог дать аттестацию, не заглядывая в документы.

Личная проверка командующим передовых частей и соединений - сильное средство воспитания и сколачивания войск. Конечно, проверки бывают разные. Фронтовики знают и такие случаи, когда приедет на передовую большой начальник, приведет всех в трепет и отбудет, оставив солдат и офицеров в самом удрученном состоянии. У Рокоссовского же форма выражения воли удивительно хорошо соответствовала демократической природе нашей армии. В этом, если хотите, была его сила и наиболее глубокий источник авторитета. Люди его любили, они к нему тянулись, в результате перед командующим всегда был открыт неиссякаемый родник боевого творчества.

Прекрасные воспоминания сохранились у меня о встречах с бойцами, особенно в 6-й гвардейской дивизии, которой командовал генерал-майор К. И. Петров, а после его гибели - полковник Ф. М. Черокманов, изобретательный, храбрый офицер, полный ненасытной ненависти к фашистам. Он испил горькую чатау в начале войны: раненный, оказался на оккупированной врагом территории, и только самоотверженная забота местного колхозника спасла его от гибели. Годом позже Черокманов, командуя 27-м корпусом, участвовал в наступательных боях 65-й армии и сумел отблагодарить своего спасителя. Мы пережили тогда с ним несколько волнующих минут.

Шестая гвардейская славилась снайперами и разведчиками. на ее участке гитлеровцы не могли поднять головы. Опыт дивизии распространялся по всем частям фронта. Бывало, приезжали мы с Рокоссовским к [147] гвардейцам - и прямо в окопы. Командующий присаживался к бойцам, начинались разговоры о жизни, о переписке с родными, доходили до военных вопросов, от которых зависело успешное решение боевых задач. Глубоко заблуждаются товарищи, считающие, что солдат не способен оценивать положение на фронте. С момента сосредоточения боеприпасов на огневых позициях он уже знает, что назревают важные события, и составляет свое мнение о том, как они могут развиваться. Умейте же слушать солдата - и почерпнете новые силы, новые мысли для более целеустремленного руководства войсками.

...Пишу «солдаты», «офицеры» и спохватываюсь: ведь тогда их не так называли, говорили «красноармейцы», «командиры». Но пусть читатель простит старого солдата. Считал и считаю: не так много на земле столь гордых слов, как «советский солдат», «советский офицер». Почему же не пользоваться ими, когда речь идет о героях Великой Отечественной войны?..

К исходу дня начальники управлений, командующие родами войск, оперативные работники возвращались с переднего края. Стало правилом: все собираются вместе, и командующий заводит беседу по итогам работы каждого товарища. Это тоже сплачивало коллектив, приносило людям исключительную пользу. Как-то вечером все уже съехались в штаб, а Рокоссовского не было и не было. К полуночи из 211-й дивизии позвонил начальник артиллерии подполковник А. Д. Попович:

- Командующий просил передать, что задержится у нас до утра.

- Что там случилось? Деревню Сутолка обратно отдали?

- О нет! Командующий встретил среди командиров полков сослуживца по царской армии. Говорит: «Вместе вшей в окопах кормили». Обнялись... Сейчас у них в землянке такие горячие воспоминания - на всю ночь хватит!

Вернувшись на следующий день, Рокоссовский между прочим сказал мне:

- Павел Иванович, съезди в двести одиннадцатую, позавчера там пулеметчик сбил фашистский самолет. Вручи герою орден Красного Знамени.

С удовольствием выполнил это распоряжение. Пулеметчик Иван Соляков оказался совсем юным солдатом. [148]

Он принял первую свою награду с горящими восторгом глазами.

В тот же день в 60-й дивизии я проверял позиции первой линии обороны. Подошел к пулеметному гнезду.

- Дежурный у пулемета красноармеец Барков! - отчеканил солдат, на вид лет пятидесяти. (Дивизия формировалась на базе народного ополчения Москвы, и пожилые бойцы в ней были не редкость.)

Оружие тщательно вычищено. В окопе все на своем месте. В секторе обстрела никаких препятствий.

- Видать, еще в ту войну воевали, товарищ Барков?

- Так точно, товарищ генерал! Служил отделенным в первом батальоне лейб-гвардии третьего полка.

Вот какая поразительная встреча! Картины прошлого, как живые, встали в памяти. Крохотная деревушка Филисово в Верхнем Поволжье, бедняцкая семья отца, всю жизнь мечтавшего о коне. Нужда погнала меня, меньшого сына, в люди - работником в торговый дом братьев Леоновых... Пять тяжелых лет в Питере. А там началась война, добился: ушел в учебную команду и - на фронт.

- ...Не помните ли, товарищ Барков, отделенного Павла Батова, он у вас в полку разведчиком служил?

- Был такой. Убило его в разведке, мне сам Савков говорил.

- И Савкова знали?

Красноармеец смотрел большими глазами.

- Рано вы тогда меня похоронили! - улыбнулся я.

- Неужели вы действительно из нашего полка, товарищ генерал?.. А Савкова как же мне не знать, таких людей запоминаешь на всю жизнь - первый большевик в полку. Многим из нас он тогда поставил мозги на правильную линию, по партии я его крестным считаю.

Ну и пошли воспоминания. Савков - путиловский рабочий в солдатской шинели - и для меня был одним из самых дорогих людей. От него в 1916 году впервые услышал имя Ленин и научился понимать, для чего у русского солдата винтовка в руках. Савков же на своих плечах и вынес меня тяжелораненого, когда ходили в поиск. Я рассказал Баркову, что видел дорогого нашего путиловца в последний день его жизни. Это было уже в гражданскую войну. Мы брали Шенкурск. Комиссар стрелковой бригады Савков шел в первой цепи атакующих; [149] там, под Шенкурском, поймала его белогвардейская нуля.

Мой собеседник тоже прошел трудную школу гражданской войны. Эскадроном командовал.

- Почему же теперь рядовой?

- В ополчение записался, так вот и остался. Воюем-то не ради чинов.

- Тебе же роту надо, товарищ Барков. Осилишь? Нам знающие командиры очень нужны.

- Нет, товарищ генерал, командовать ротой я уж отстал. Нынешнюю войну на одном «ура» не возьмешь. Пониже должность, может быть, осилю...

Поздней ночью у Рокоссовского за чашкой чаю еще сидели Казаков, командующий бронетанковыми войсками Орел и наш фронтовой инженер Прошляков. Рассказал им о встрече с Барковым.

- Кем ты его назначил? - спросил командующий. - Батальон потянет?

- Лучше бы ему начать с помощника командира роты.

Рокоссовский тут же позвонил в дивизию, и назначение состоялось. Вскоре за отвагу в бою Барков был награжден орденом Красного Знамени.

Командующий всячески поощрял выдвижение инициативных, показавших сметку бойцов. Он требовал - ищите талантливых, людей и учите, пока есть время. Для способных, отличившихся бойцов были созданы фронтовые курсы младших лейтенантов; они подготовили нам сотни командиров взводов и рот.

На меня как на помощника по формированиям была возложена проверка фронтовых тылов. Других источников пополнения в то время не было. Пересмотрели и почистили состав всех тыловых подразделений. Набрали несколько тысяч бойцов, которые из-за нераспорядительности начальников без пользы находились в тылах фронта, армий и дивизий. При проверке тыловых частей познакомился я с интересным человеком, судьба которого вскоре тоже сплелась с судьбой 65-й армии. Это был молодой военный инженер Павел Васильевич Швыдкой. Богатырь, саженного роста, с обычным для людей могучего телосложения спокойствием и добродушием, а в деле - горяч и сноровист. Главное же, что в нем сразу покоряло, - изумительное инженерное чутье. Скажет: [150] «На саперный глаз сойдет» - можно смело принимать от него то или другое сооружение. Со своей саперной бригадой Швыдкой строил запасные оборонительные рубежи и мечтал о «настоящем деле». В его военной биографии, как в капле воды, отразились неурядицы сорок первого года. Служил в укрепленном районе на западной границе, потом отступал до Новгорода. Вдруг - вызов в Москву. «Собрали, - рассказывал он, - кучу гражданских инженеров и приказали учить. Кругом бушует война, немцы лезут к Москве, а мы преподаем азы саперного дела... До чего же хочется повоевать по-настоящему, чтобы у фрицев скулы трещали!»

В один сентябрьский вечер наша судьба круто изменилась. В рабочей комнате начальника штаба командующий подводил итоги дня. Тут были Малинин, Казаков, Прошляков и Орел. Зазвонил телефон. Рокоссовского вызывали к аппарату ВЧ. В маленькой деревенской хате хорошо слышалось каждое слово, долетавшее из далекой Москвы:

- Вам не скучно на Брянском фронте? Рокоссовский улыбнулся, но промолчал.

- Решением Ставки создается Донской фронт. Весьма перспективный. Предлагаем вам принять командование им, если не возражаете...

- Как можно возражать!..

- В таком случае забирайте с собой кого считаете нужным и утром вылетайте в Москву. Брянский фронт примет Макс Андреевич Рейтер.

Рокоссовский обвел всех радостным взглядом. Сколько раз в этой же хате начальника штаба мы ночами склонялись над картой, следя за грандиозной битвой на берегу великой русской реки. С каждым из нас карта говорила живым языком; за ее синими и красными стрелами, в непрерывно меняющейся конфигурации оборонительных рубежей мы видели несгибаемую волю, творческую мысль и самоотверженность наших боевых товарищей, со многими из которых нас связывала долголетняя служба в Вооруженных Силах страны. Там сражался В. И. Чуйков, с которым мы хватили лиха еще на линии Маннергейма: он тогда командовал 9-й армией. Там, у Волги, в районе разрушенного вокзала, вела бои дивизия А. И. Родимцева; Совинформбюро [151] передавало о ней сообщения, похожие на легенды. Последний раз я видел Александра Родимцева в Испании, на Хараме, где в тяжелых боях 12-я интернациональная бригада сдерживала натиск франкистов, итальянских и немецких интервентов: он под огнем на поле боя ремонтировал пулеметы. Военный человек поймет, какой это был подвиг - держать в боевой готовности пулеметы более чем 20 разных устаревших систем. Испанские товарищи ценили вклад советских добровольцев в борьбу за свободу, против фашизма. Родимцева они считали храбрейшим из храбрых и прозвали его «профессором пулеметного дела республиканской армии». Думалось: всего шесть лет назад это было, а теперь имя нашего славного боевого товарища навсегда связано с величайшей в истории битвой на волжском берегу...

- Я рад, товарищи, - просто сказал Рокоссовский. Указывая пальцем на Малинина, Казакова, Прошлякова и Орла, он приговаривал: - Вы со мной... Вы со мной.

Сердце мое не выдержало:

- Товарищ командующий, готов ехать хоть на дивизию!

- Разделяю твое желание, Павел Иванович. Но оставайся пока командовать фронтом до прибытия Рейтера, а мы в Москве вопрос решим.

М. А. Рейтер с новым начальником штаба Л. М. Сандаловым приехал через три дня. Шло заседание Военного совета фронта. Принесли шифровку. Рейтер прочитал и передал мне, сказав вполголоса: «Честное слово, завидую...» В шифровке говорилось о назначении Батова командующим 4-й танковой армией Донского фронта.

Сборы недолги. Путь далек. «Виллис» шел через Ефремов, Тамбов, Моршанск. Ночь застала в Борисоглебске. «Как ты изменился, родной», - думал я, проезжая город затемненными улицами. Тут все было знакомо и дорого сердцу. Трудящиеся Борисоглебска избрали меня депутатом Верховного Совета СССР, до войны я часто приезжал к избирателям - узнать их нужды, требования, рассказать о депутатской деятельности. Теперь город стал прифронтовым. В темноте двигалась масса войск. Тракторы тянули тяжелые орудия. Под брезентом угадывались мощные контуры «катюш».

Поехали прямо в горком. [152]

- Какими судьбами? - поднялся навстречу секретарь горкома Ермил Сергеевич Коровин.

- Ночевать пустишь? - спросил я, отвечая на крепкое рукопожатие.

- Как всегда - первый номер в твоем распоряжении. (В этом номере городской гостиницы была у нас приемная депутата.) Но спать мы тебе не дадим!

Вскоре в горкоме собрались товарищи из партийного актива. Надолго затянулась беседа.

- Ты скажи, задержит Красная Армия немцев у Волги или нет? - спросил председатель горисполкома Григорий Дмитриевич Осадчиев.

Что я мог ответить? Только одно: конечно задержит. Там сражаются такие бойцы, руководят ими такие наши генералы, что безусловно выстоят.

- И не только задержат. Потерпите еще немного, дорогие друзья. Мы стоим перед решающими событиями.

Чем ближе к Дону, тем заметнее солдатскому глазу, что здесь готовятся к большим делам. Ночью шли и шли войска. Днем, куда ни взглянешь, - рассредоточенные и замаскированные танковые части, артиллерийские полки, колонны грузовиков. К небольшому хутору Мало-Ивановка проносились одиночные командирские машины. Потянулись линии связи. Здесь расположен центр управления войсками фронта.

Встреча с Рокоссовским была короткой:

- Говорить сейчас некогда. Зайди в штаб, к Казакову и обязательно к Желтову, они дадут ориентировку... Чуйкову очень трудно. Еще никогда там не было так трудно. Помогаем, чем можем. Но главное теперь для нас уже не в этом. Ясно? Рекомендую сегодня же выехать в армию. Разберешься и доложишь. Особое внимание обрати на клетский плацдарм.

В штабе работа шла полным ходом. Принимались новые соединения. Готовили к передаче вновь организуемому Юго-Западному фронту боевой участок в среднем течении Дона. Большое внимание уделялось левому крылу фронта, где войска вели бои с прорвавшимся к Волге противником в районе Ерзовки. Малинина я не застал: он как раз выскочил с заместителем командующего К. П. Трубниковым на левое крыло, где наши части вели изнурительный бой с 60-й немецкой [153] моторизованной дивизией с целью пробиться к северной группе 62-й армии. В этот же день Малинин связался с KII фронта. Произошел такой разговор.

- Как там дела, Михаил Сергеевич, части могут наступать? - спросил Рокоссовский.

- Могут и будут наступать, - ответил Малинин. - Прошу лишь прислать одного крепкого комдива. Здешний годится в интенданты. Обнаружили его НП в боевых порядках соседней дивизии. Наводим с Кузьмой Петровичем порядок.

В штабе фронта ждали представителей Ставки. Должен был также приехать генерал Н. Ф. Ватутин, назначенный командующим вновь созданным Юго-Западным фронтом. Позже мне стало известно, что 6 - 7 октября представители Ставки обсудили с командующими фронтами план предстоящего контрнаступления и предложили им подготовить свои соображения для доклада Ставке.

Сталинград весь в огне. Даже из Мало-Ивановки на горизонте видно громадное облако дыма. В темноте небо там полыхало грозой. 4 октября начались жаркие бои на территории Тракторного завода. Немецкое командование по-прежнему было обуреваемо идеей отбросить наши войска за Волгу, хотя с военной точки зрения эта идея в октябре уже себя исчерпала. Вражеская группировка с ее мощным ударным кулаком, направленным к волжскому берегу, с ее растянутыми, подобно хвосту кометы, флангами, по существу, зашла в тупик. С дьявольским упорством, пытаясь сбросить героев 62-й и 64-й армий в реку, немцы еще тешились мыслью, будто инициатива у них в руках. На деле это было не так. Стратегическая инициатива переходила п руки нашего командования. Отсюда и следовало исходить, оценивая все, что делал и должен был делать наш Донской фронт. Первая, ближайшая его задача состояла в организации взаимодействия с войсками, сражавшимися непосредственно в Сталинграде. Стоявшие на рубеже Ерзовка - Трехостровская 66-я, 1-я гвардейская и часть сил 24-й армии нависали с севера над основным ядром вражеской группировки и вели весь сентябрь и в начале октября упорные наступательные действия. Успех был [154] невелик, если судить по отвоеванной территории. Не удалось ни прорваться к героям 62-й армии, ни поколебать оборону противника в этом районе. Но было достигнуто другое: левый фланг Донского фронта оттянул на себя с направления главного удара 12 фашистских дивизий, из них две танковые. Всего же противник вынужден был держать на донских рубежах (в полосе Донского и Юго-Западного фронтов) не менее 28 дивизий.

Вторая, и главная, задача, которую предстояло в октябре решить вместе с соседними фронтами, - готовить разгром прорвавшихся к Волге вражеских войск. Член Военного совета фронта Алексей Сергеевич Желтов, знакомя с обстановкой, еще не говорил о конкретном плане операции. Видимо, тогда этого и нельзя было делать. Но общая установка ясна: все силы, без шума и огласки, направить на подготовку к наступательным действиям, в которых правофланговые армии будут играть ведущую роль.

Линия обороны нашего фронта, начинаясь у Волги, протянулась на запад по контурам малой излучины Дона и далее вплоть до станицы Клетской. На Дону положение стабилизировалось. Здесь пока было тихо. 21-я и 63-я армии с их боевыми участками (рубеж от Клетской до Вешенской) в ближайшее время поступали в подчинение к Ватутину. Таким образом, правое крыло Донского фронта замыкала 4-я танковая, которую мне предстояло принять. А. С. Желтов отозвался о ней с уважением. Она была крепкой закалки, хотя до сих пор на ее долю выпадала преимущественно горечь неудач.

- Вы встретите там боевых командиров, стойких в обороне, приобретших некоторый опыт в летних контрударах. Мы взяли оттуда несколько прекрасных соединений на помощь Чуйкову. Недавно к нему ушла тридцать седьмая гвардейская, она теперь уже в бою за Тракторный завод. В августе армия захватила и удержала плацдарм под Клетской, но с тех пор активных действий не вела. Долгое время в ней не ладилось со штабом: пятый начальник сменился. Сейчас это уже позади. Нашли хорошо подготовленного, проверенного в боях молодого офицера и выдвинули к руководству штабом...

В заключение А. С. Желтов, говоря о руководящих политработниках армии, рекомендовал крепче [155] опираться прежде всего на начальника политотдела армии Н. А. Радецкого, потому что член Военного совета Филипп Павлович Лучко при всех его положительных качествах очень больной человек. Ему бы в госпитале лежать, а он держится - только на силе внутреннего огня.

С такими напутствиями приехал я в Озерки... Да, еще одно напутствие было получено по дороге на КП армии. Что-то испортилось в машине. Шофер копался в моторе, а я вышел размяться. Под крутым яром холодный ветер гнал тяжелые воды Дона. По берегу растянулись развалины станицы, черные от пожара. Над кучами золы и обломками самана поднимались только печные трубы, напоминавшие надгробные памятники. На войне привыкаешь ко многому, но никогда не привыкнуть к ранам родной земли.

Увидев человека в генеральской форме, стали подходить женщины. Собралось человек восемь.

- Да где вы живете, дорогие? Почему не эвакуировались?

- По погребам ютимся!..

- Армия здесь, и мы перебудем...

- Не про нас речь, расскажите, что там, на Волге? Я им рассказал, что мог, стараясь подбодрить. Худощавая высокая колхозница с измученным красивым лицом зло взглянула на меня сверху вниз:

- Чего там гутарить! Были казаки, да все вышли. Наши деды на Дон врага не пускали...

Она махнула рукой и ушла в сторону, села на груду развалин, глядя на реку. Другая женщина, постарше, сказала:

- Вы на нее не будьте в обиде, товарищ...

- Я понимаю вас...

- Наталья!

- Не пойду я, Марья Артемьевна!

Марья Артемьевна Машукова, учительница местной школы, была вожаком этих самоотверженных женщин. Среди них она оказалась единственным членом партии. В ее погребе был и сельсовет, и правление колхоза. Успели убрать урожай, даже сдали хлеб государству. Учительница рассказала тяжелую историю Натальи Жиган. Она не здешняя, а из Запорожья. Фашистские самолеты сожгли родное село. Эвакуировалась сюда - и вот опять у развалин. [156]

- Она не со зла кричит. В ней горе кричит. А мы верим. У нас ведь одно и осталось - вера в Красную Армию. Тем живем. Гоните скорее фашистов отсюда!

Хутор Озерки, где разместился штаб армии, тоже сильно разбит немецкими бомбами. Меня встретили командарм В. Д. Крюченкин и члены Военного совета Ф. П. Лучко и Г. Е. Гришко. Генерал-лейтенант Крюченкин фактически уже сложил с себя полномочия командующего, и нам оставалось лишь пожелать ему счастливого пути.

Лучко с грустью смотрел вслед удалявшейся машине.

- Что, тяжело расставаться?

- Да, - живо откликнулся бригадный комиссар. - Сколько тысяч километров стремя в стремя прошли... И в каких боях!

Высокий, с резкими морщинами на худом лице, с орлиным профилем под кубанкой, в бурке, накинутой на плечи, он как будто сошел на крыльцо этой саманной хаты с полотна одной из грековских картин. Вскоре мы сблизились и дружно работали, но я хорошо понимал, что не занял и не мог занять в сердце Филиппа Павловича Лучко того места, которое занимал генерал Крюченкин. Боевые походы 3-го гвардейского кавалерийского корпуса он вспоминал с горящими глазами, а про Крюченкина говорил: «Мой Чапай».

- Что ж, будем браться за дела, комиссар?

- С чего прикажете начинать, товарищ командующий?

- Да хотя бы вот с чего: будем называть друг друга по имени-отчеству, если не возражаете.

- Всегда согласен, - открыто улыбнулся Лучко. На Военном совете докладывал обстановку начальник штаба армии полковник И. С. Глебов. В его небольших глазах светился ум, волевое лицо отражало уверенность человека, знающего и любящего свое дело. С первых же минут доклада стало ясно, что штаб крепко держит в руках управление войсками, представляет место армии в системе фронта.

Примерно в 100 километрах от Волги Дон делает петлю, выгибающуюся на север. Это так называемая малая [157] излучина. Затем река круто поворачивает на юг, образуя большую, обращенную на восток дугу, на которой находятся крупные населенные пункты Вертячий, Песковатка, Калач с переправами через Дон. Наша армия занимала 80-километровую полосу обороны (Клетская - Трехостровская) на малой излучине. Левый сосед - 24-я армия генерала И. В. Галанина оборонялась в районе Паньшино - Гниловская на расстоянии 20 километров от Вертячего. Таким образом, весь этот участок фронта потенциально угрожал коммуникациям вражеской группировки, увязшей под Сталинградом, и гитлеровцы не пожалели лучших соединений, чтобы обезопасить себя здесь от возможных ударов. По всей малой излучине Дона они поставили в оборону только немецкие части, в том числе против нашей армии находились испытанные в боях немецкие дивизии - 44, 376 и 384-я. Лишь правому нашему флангу противостояли румынские части 1-й кавалерийской и 15-й пехотной дивизий. Дальше, в среднем течении Дона, где стоял наш правый сосед - 21-я армия генерала И. М. Чистякова, - оборону держали исключительно румынские соединения. Полковник Глебов справедливо видел в этом слабость оперативного построения всей вражеской группировки. Само немецкое командование, должно быть, не очень верило в боеспособность своих союзников. В результате вылазок с клетского плацдарма наша разведка установила, что противник держит в тылах за румынскими частями немецкие подразделения.

4-я танковая армия имела в своем составе девять дивизий. Среди них - 40-я гвардейская, 4-я гвардейская, 27-я гвардейская, знаменитая в истории нашей Родины 24-я Железная Самаро-Ульяновская дивизия, которую теперь водил в бои один из замечательных командиров - Федор Александрович Прохоров, представитель старого в русской армии и тем не менее вечно прекрасного типа командира - командира-отца.

...Начальник штаба, продолжая свой доклад, называл одну стрелковую дивизию за другой. Я не выдержал и перебил его:

- Позвольте, а где же танковые соединения?

- Армия имеет четыре танка, - ответил Глебов.

- Должно быть, потому наша армия и называется четвертой танковой? - в порядке шутки спросил я. [158]

- Да, - принял шутку начальник штаба, - четыре танка и те на охране КП... словом, «четырехтанковая» армия!

Докладывая ночью К. К. Рокоссовскому о вступлении в командование, я рассказал и эту историю. Он рассмеялся: «На воине всякое бывает. Очевидно, армия получит новое наименование». Так и произошло. После доклада фронта в Ставку 4-я танковая была переименована в 65-ю общевойсковую армию.

С этих дней и ведет свою летопись наша славная шестьдесят пятая. От Волги до Одера пролег ее боевой путь, 27 раз ей салютовала Москва. Однако сейчас нам нужно бросить взгляд назад и отдать дань уважения тем товарищам, кто в самые отчаянные дни закладывал основы ее боевых традиций и ее организации. В начале 1942 года на Волге формировалась 28-я резервная армия. Она предназначалась для Калининского фронта и уже направила оперативную группу в Калинин для приема частей, как вдруг все поломалось: управлению армии на ходу дали несколько дивизий из Резерва Ставки и срочно двинули на юг, в Старобельск, для участия в наступлении Юго-Западного фронта на Харьков. Операция прошла неудачно, наши войска оказались в тяжелом положении. К счастью для 28-й армии, она действовала на северном крыле, нанося вспомогательный удар, успешно наступала два дня, вышла на железную дорогу Белгород - Харьков и здесь получила приказ немедленно вернуться в прежнее исходное положение. В июле, когда танковым тараном противника Юго-Западный фронт был расколот, 28-я армия, ведя упорные бои, отходила на правом крыле фронта к Дону и заняла оборону у станицы Вешенской. В это время штабу было приказано передать войска соседним соединениям и отправиться к Дону формировать 4-ю танковую армию. Командующим был назначен генерал-майор В. Д. Крюченкин.

Задачи, которые стремительное течение событий на Дону поставило перед Крюченкиным, перед Лучко, Радецким, Гришко, были исключительной трудности. 22 июля они начали формирование 4-й танковой, а через шесть дней армия была втянута в такие бои, где часто лишь самоотверженность и личный пример старшего начальника могли спасти положение. 23 июля северная ударная [159] группа армии Паулюса в составе пяти дивизий, ил них две танковые и две моторизованные, атаковала нашу 62-ю армию в излучине Дона, прорвала ее фронт, окружила две дивизии и вышла в район Верхне-Бузиновки. До переправ через Дон рукой подать... Навстречу вот этой ударной группировке немцев и была брошена в контрудар 4-я танковая армия, имевшая в своем составе лишь один корпус, наполовину укомплектованный танками, и два стрелковых соединения. Генералу Крюченкину пришлось вводить свою армию в бой по частям, по мере подхода, вести бой без предварительной разведки противника и средств его противотанковой обороны. Тем не менее армия совершила подвиг. Понеся значительные потери в людях и технике, она все-таки остановила своим контрударом наступление прорвавшихся в тыл 62-й армии вражеских войск; окруженные дивизии 62-й армии соединились с нашими контратаковавшими частями. План противника - захватить с ходу переправы в Вертячем - был сорван. В начале августа 4-я танковая оборонялась на рубеже Мало-Клетский - Больше-Набатовский, преграждая врагу дальнейший путь к Дону и Волге. Лишь 17 августа 6-я немецкая армия, подтянув резервы, вынудила ее отойти за Дон.

Вот в каком огне закалялись кадры, составившие в октябре основной костяк управления новой, 65-й армии. Начальники основных отделов штаба, начальники родов войск и служб прошли большую фронтовую школу. И. С. Глебов до назначения в 65-ю армию был заместителем начальника штаба фронта. Подполковник Ф. Э. Липис - начальник оперативного отдела - раньше был помощником начальника оперативного отдела штаба Юго-Западного фронта. Этот молодой офицер с 1931 года прошел все ступеньки: командир взвода, командир роты, батальона, заочно окончил Академию имени М. В. Фрунзе. Теперь это был хорошо подготовленный штабной работник. Начальник разведывательного отдела армии подполковник И. К. Никитин - тоже молодой, пришедший в полевое управление армии из дивизионной разведки, - отличался исключительной работоспособностью, прекрасно знал разведывательные подразделения каждой дивизии и был неутомим в изучении противника. В штабе его любили как беззаветно [160] преданного товарища, жизнерадостного, умеющего скрасить шуткой трудную фронтовую жизнь. Начальник войск связи капитан А. И. Борисов окончил военное училище и до назначения в армию командовал подразделением связистов. Когда Глебов, приметивший способного молодого офицера, попросил направить его к нам, в штабе фронта удивились: «Он же операцию не знает!» Глебов ответил: «Бог с ней, с операцией, мы в ней сами разберемся, дал бы связь!» Боевые порядки армии тогда беспрерывно бомбили немцы, бывало, что штаб не имел связи с дивизиями по нескольку суток. С прибытием Борисова работники штаба вздохнули свободнее. Связь стала действовать бесперебойно, в отделах штаба появились рации. И сам капитан Борисов прямо-таки расцветал на глазах, приобретая необходимый оперативный. кругозор.

Знакомясь со штабом, я прежде всего сказал капитану: «Ведите, показывайте свое хозяйство». Армейский узел связи - зеркало управления. Было приятно видеть, что он организован действительно образцово. Борисов, повернувшись к дежурному телефонисту, с неожиданной мягкостью в голосе сказал: «Товарищ командующий, а это наша волжаночка...» Перед нами стояла зардевшаяся от смущения девушка в солдатской шинели. Маруся Келеберда пошла в армию добровольцем, когда фашисты осадили ее родной город. Службу несла с комсомольской страстью, ее любили и знали не только у нас в штабе. Бывало, звонит Рокоссовский: «Маруся! Достань-ка мне скорее командарма...» И где бы я ни находился, Келеберда ухитрялась меня «достать». Среди коллектива офицеров и служащих штаба армии нельзя не отметить полковника А. Д. Мокшанова, майора Г. Ф. Тарасова, его супругу Л. Е. Тарасову - неутомимых, скромных тружеников, занимавшихся обобщением опыта войны. Этот небольшой коллектив много сделал по описанию боев и операций, проведенных 65-й армией за период 1941 - 1945 гг., их благородный труд не пропал даром. Ветераны 65-й армии и после демобилизации плодотворно трудятся. Чета Тарасовых работает в одном из военных учреждений в Луганске, а Мокшанов проживает в Ташкенте, где ведет большую общественную работу.

Дружный, сколоченный коллектив штабных офицеров многим был обязан прежде всего своему начальнику. [161]

Иван Семенович Глебов тянул как вол весь штаб, по делал это умеючи, то есть так, что каждый его подчиненный рос. В свои 39 лет полковник Глебов успел окончить два высших учебных заведения - Артиллерийскую академию и Академию Генерального штаба. Его обширные военные познания в соединении с опытом работы в высших штабах снискали ему общее уважение, несмотря на суховатость натуры. Такой человек был неоценимой находкой для командарма. Можно было спокойно отдаваться работе в войсках, зная, что принятое решение будет осуществлено творчески, со скрупулезной точностью.

Покончив с делами, все сели ужинать. В управлении армии стало обычаем - обедать вместе, ужинать вместе. Товарищество во фронтовом быту играет не последнюю роль, отнюдь не нарушая норм строгой военной субординации... Начальник штаба обвел стол вопросительным взглядом, но мой ординарец Геннадий Бузинов с обиженным лицом уже тащил попыхивающий паром самовар. Геннадий был хорошим солдатом и преданным боевым другом, однако у нас было непримиримое расхождение во взглядах. Он считал ниже своего достоинства потчевать офицеров чаем, предпочитая фляжку и «положенные сто грамм».

В сенях раздался шум и приглушенные голоса.

- Радецкий вернулся из триста четвертой, - сказал Лучко.

В избу вошел невысокий, широкоплечий, неторопливый в движениях бригадный комиссар, представился и присел к нашему столу. Этот человек меня особенно интересовал. От организаторской работы политическою отдела зависело, насколько успешно удастся новому командующему развернуть подготовку войск к активным наступательным действиям, мобилизовать и управление армии, и штабы соединений, и всю массу солдат и офицеров. Радецкий докладывал о 304-й дивизии, в которой провел минувший день с группой политработников. Снайперы дивизии вели попутно наблюдение за тем, что делается у противника. Политотдел, оценив этот опыт, подхватил его и готовил армейский слет разведчиков и снайперов.

- Если вовлечем всех снайперов в разведку, то наш Никитин получит сотни новых пытливых глаз и массу важных сведений о переднем крае обороны немцев... [162]

Слушая начальника политотдела, я проникался к нему симпатией. Думалось, что в этом спокойном и уравновешенном офицере, умеющем уловить новое в жизни частей, всегда найду надежную поддержку. Обучить снайперов разведке? Прекрасная инициатива! Как раз то, что было нужно в то время.

- Когда же будет слет?

- Думаю, дня через два в Ново-Григорьевской, у Меркулова.

- Меркулов? Его не Серафимом ли Петровичем звать?

- Да, это он, - ответил Глебов. - Ваш сослуживец?

- Пожалуй, больше, чем сослуживец!

Когда-то в полковой школе был у меня Меркулов курсантом. Способный, жадный до знаний. Любимый ученик. Так хотелось вырастить из этого крестьянского юноши настоящего красного офицера!.. Лютой зимой сорокового года мы снова встретились с ним в Финляндии на реке Тайполен-Иоке. Меркулов уже командовал полком, который прославился при разведке и штурме дотов. Каков-то он теперь на дивизии? Радецкий, почувствовав, какие волнующие воспоминания у меня на душе, улыбался одними глазами и рассказывал, что 304-я дивизия на хорошем счету.

Я его сразу узнал, как только вошел в большой сарай, где собрался цвет наших дивизий. Он стоял у стола, покрытого куском красной материи, такой же, как запомнился мне, - стройный, с зычным командирским баском. Только седина уже легла на виски. Меркулов стремительно пошел навстречу, хотел доложить по всей форме, но не вышло. Мы обнялись и расцеловались, как отец с сыном, оба растроганные. Вокруг слышался одобрительный шепот солдат. Нет ничего в мире красивее солдатской дружбы.

- Показывай своих учеников! Командир дивизии повернулся, широким жестом охватывая собравшихся:

- Вот они все, наши орлы, товарищ командующий...

На слете выступали разведчики, рассказывали мастерам меткой стрельбы о приемах и технике наблюдения. Выступали снайперы, уже овладевшие второй военной [163] профессией. Подполковник Никитин сидел среди бойцов и, положив на колени планшет, что-то рисовал, должно быть, показывал, как наносить на карту все, что замечено у врага. Поблизости от стола президиума разместилась кучка артиллеристов. Меркулов объяснил, что это снайперские расчеты из 27-й гвардейской дивизии.

- Гвардейцы нас в этом деле опередили, но и у нас в дивизии орудийные расчеты усилили тренировку. В здешней местности одиночное орудие сопровождения пехоты должно сыграть большую роль.

Плодотворная мысль! Мы постарались ее осуществить при подготовке к наступлению.

Настали торжественные минуты. В присутствии всех собравшихся два лучших снайпера армии - Максим Пассар и Александр Фролов - были сфотографированы под боевым Знаменем. Они стояли перед алым полотнищем, два неразлучных друга: рослый русский юноша с непокорным бобриком светлых волос и смуглый, похожий на мальчугана, весь как пружина, нанаец. На груди поблескивали ордена Красного Знамени. Зал аплодировал. Эти два бойца истребили к ноябрю 1942 года около 250 фашистов, из них 177 гитлеровцев уничтожил Пассар. Имя его было известно всему Донскому фронту. Немцы сбрасывали листовки с дикими угрозами в адрес Максима Пассара. Я знаю еще только одного человека, тоже снайпера нашей страны, на которого тогда фашистские пропагандисты с такой же ненавистью обрушивали свою злобу, - это Илья Эренбург.

Фролов говорил:

- Мне, товарищ командующий, за Максимом не угнаться.

Пассар утешал его:

- У нас, Саша, общий счет. - И, полуобернувшись к залу, добавил: - У всех один общий счет!

Фотографией у Знамени Пассар очень дорожил:

- Пошлю отцу, пусть гордится народ.

В устах русского подобные слова, вероятно, показались бы неуместными, а у нанайца Пассара в них выразился весь символ веры. Маленький народ, униженный и забитый в царской России, получил от Советской власти свободу, равноправие, благополучие. Отсюда [164] обостренное чувство национальной гордости, столь характерное для нашего знаменитого снайпера.

Александру Фролову некуда было посылать фотографию. В родном Городище у Волги хозяйничали гитлеровцы.

- Вот мы освободим мою родину, приезжайте в гости, товарищ командующий!

- Непременно, товарищ Фролов. За немногим дело - надо только разбить немцев.

В освобожденном Городище в январе 1943 года я действительно встретил снайпера Фролова. И Максим Пассар был с нами. Он лежал под мерзлыми комьями земли, захороненный руками боевого товарища. В последнюю свою атаку Максим шел, как всегда, неистово. Треух развевался на бегу. Полушубок нараспашку. Гимнастерка расстегнута, обнаженная грудь подставлена навстречу обжигающему ветру. Таким я хотел бы видеть памятник этому замечательному солдату. (К 25-летию Сталинградской битвы в Городище был открыт монумент в честь Пассара и других воинов, погибших при штурме находившегося здесь вражеского опорного пункта.)

Под вечер «виллис» доставил нас с Меркуловым к Дону. Днем на плацдарм не перебраться, убьют ни за грош. У причалов возились понтонеры и саперы, покачивался на мелкой волне паром. Быстро приготовили резиновую лодку. До середины реки доплыли благополучно, но вдруг над головами провизжало несколько снарядов. Один разорвался метрах в пятидесяти, плеснув в пашу скорлупку добрую порцию воды.

- Заметили, - пробасил усатый понтонер. Противник вел огонь батареей из четырех орудий. Лодка прыгала на волнах, как во время шторма.

- Оставил завещание? - спросил я комдива.

- Дела плохи... Погибнешь - и добрым словом не помянут. Дурак, скажут, командарма потопил!

Лодка уже вошла в старое русло, скрытое от наблюдения противника.

Клетский плацдарм держали части 304-й и 27-й гвардейской дивизий. Они глубоко зарылись в землю. Передний край протянулся по низине, заросшей редкими кустами вербы. Впереди, подобно крепостям, возвышались занятые противником высоты. В свете ракет поблескивали их крутые меловые скаты. Слева угрожающе [165] навис над нашими позициями крупный узел сопротивления Логовский, в центре и чуть правее - высота 135,0 и Мало-Клетский. За ними, в глубине вражеской обороны, в направлении к Ореховскому, опять шли сильно укрепленные высоты. Противник готовил этот рубеж в течение полутора месяцев. Плацдарм наш был невелик - до пяти километров глубиной и примерно столько же по фронту. Этот «пятачок» во всех направлениях простреливался неприятельским огнем.

Всю ночь мы с С. П. Меркуловым, а затем и с командиром 27-й гвардейской дивизии полковником В. С. Глебовым лазили по траншеям. С чувством невольной радости я думал, что 304-ю дивизию вполне можно поставить рядом с прославленным гвардейским соединением.

К утру первое знакомство с плацдармом закончилось. Каждая позиция подсказывает решение. Клетский плацдарм говорил об одном: здесь успех возможен лишь при безусловной тактической внезапности. Требовалось большое искусство, чтобы подготовить эту лежащую на глазах у противника площадь к скрытному размещению и сосредоточению ударной группы войск. Наши люди справились с этим. В течение месяца на плацдарме кипела горячая работа. Копали ночи напролет, к утру - все замаскировано, нигде не заметишь никаких признаков оживления. Противник ни разу даже поиска не провел на этом направлении.

Знакомство с войсками приносило не только радости. Однажды вместе с Липисом мы нагрянули на НП артиллеристов 24-й дивизии. Начальник дивизионной артиллерии полковник Ёлкин отрапортовал весьма браво. Последовал приказ: открыть огонь 3-й батареей по высоте в полосе обороны противника. Полковник засуетился. Ждем. Нет огня!

Ёлкин докладывает, что командир батареи куда-то отлучился. Пришлось строго сказать:

- Бой не ждет командира. Наоборот, командир должен ждать боя. Дать огонь!

Батарея заработала с недопустимым опозданием. Разрывы легли в стороне от указанной цели: командир перепутал ориентиры. Бедный Ёлкин! С него слетела вся самоуверенность. Признал, что засиделись в обороне.

- Простите, товарищ командующий... [166]

- Мне-то простить не трудно, да ведь пехота не простит, а она здесь главный судья.

Из этого случая были сделаны выводы. Штабные офицеры во главе с боевыми артиллеристами полковниками З. Т. Бабаскиным и А. М. Манило переселились из штабных армейских землянок в позиционный район артиллерии. Все завертелось, активизировалось. Исчезли сонливость и настроение бездеятельного выжидания, которые зачастую развиваются при длительном пребывании частей на спокойном, устоявшемся участке фронта. Переход от обороны к наступлению требует, помимо прочего, психологического перелома, и он должен произойти до того, как будет подписан боевой приказ. Мы добивались этого общими силами командования, штаба и политотдела армии. Пришлось заменить двух командиров полков. Они не смогли оправиться от шока после тяжелых неудач минувшего лета, преувеличивали силы противника и больше всего боялись окружения. Но в массе солдат и офицеров настроение было решительное. Люди готовы к любым боям, лишь бы помочь товарищам в Сталинграде.

Темными осенними ночами, часто под артиллерийским и минометным огнем, прислушиваясь к пулеметной перекличке, пробивалась из батальона в батальон первого эшелона группа офицеров, проверяя боевые порядки, устраняя недостатки организации и изучая людей. Моими постоянными спутниками были молодые операторы Росинский, Горбин, Элъгорд. Между ними даже установилось что-то вроде соревнования: кто быстрее и точнее приведет в расположение роты. Заблудившемуся присваивалось звание «блудмейстера 1-й степени». Шутка, как и песня, помогает на войне!..

Офицеры наши благодаря стараниям И. С. Глебова не привыкли засиживаться за бумагами в штабе, знали людей подразделений первой линии. Лишь однажды Я. X. Эльгорд заплутался и признался, что не сможет выйти к блиндажу командира роты. Тут я вспомнил солдатскую старину, когда служил еще линейным надсмотрщиком, и показал ему нехитрый прием: бери телефонный провод в руки и иди по нему, он наверняка приведет к пункту управления. Офицер, замечу кстати, должен как губка впитывать навыки бывалых солдат. Это может служить [167] мерилом при определении творческого начала в характере того или другого командира.

20 октября, вернувшись из частей, застал на КП армии командующего фронтом. Около него стоял сияющий Лучко. Рокоссовский, положив ему руку на плечо, говорил со своей располагающей искренней улыбкой:

- Мы - старые друзья!

Оказывается, они были сослуживцами в сороковом году: Филипп Павлович служил в 5-м кавалерийском корпусе, когда командование им снова принял Рокоссовский. На вопрос, чем интересовался командующий, Лучко ответил, что расспрашивал, каков боевой дух войск, и намекал, что предстоят большие дела. Подготовка к контрнаступлению проводилась столь скрытно, что пока даже члены военных советов армий не были о ней осведомлены. Мне Рокоссовский сказал:

- На днях получите указания для разработки армейской операции. Всего в наступлении будет участвовать семь армий. Думаю, начнем в праздники... А сейчас поедем на плацдарм, хочется поглядеть на ваших орлов.

Машина петляла по отвратительной, разбитой и размокшей, дороге. Думалось о том, что вот приближается великий момент, ради которого живет каждый военный человек. Недели напряженной тренировки войск, организаторская работа среди тысяч людей, послушных твоей воле, работа мысли, применение всяческих хитростей для дезориентировки противника - все будет подытожено и проверено в момент решающего удара по врагу. Командующий фронтом был, как всегда, спокоен, немногословен, по чувствовалась в нем особая приподнятость. Так бывает, когда принято смелое, увлекающее своими масштабами решение.

В операции Донского фронта, сказал Рокоссовский, нашей 65-й армии предназначено наносить главный удар. Это объяснялось ее правофланговым положением. Ставка еще в сентябре, когда Рокоссовский только что был назначен командующим Донским фронтом, настойчиво рекомендовала осуществлять прорыв вражеской обороны не там, где стоят немецкие части, а на участках, обороняемых румынами, так как они менее стойки и боеспособны. Таким участком и был район клетского плацдарма, не говоря уже о том, что наступление с этого [168] плацдарма давало фронту возможность охватить задонскую группировку противника встречными действиями 65-й и 24-й армий и являлось весьма перспективным с точки зрения взаимодействия нашего и Юго-Западного фронтов. Поэтому-то командующий так интересовался нашим маленьким плацдармом. В течение двух часов он проверял передний край, говорил с командирами дивизий, познакомился с одним из лучших наших командиров полков - Константином Петровичем Чеботаевым. На Дону в 65-й армии было, на мой взгляд, два командира полков, наиболее полно воплотивших идеал офицера-коммуниста, это Николай Романец в 23-й дивизии и Константин Чеботаев в 304-й. Майор Романец - горячий, порывистый, с украинским упорством; подполковник Чеботаев был постарше, очень спокойный, рассудительный, действовавший по правилу: «Семь раз отмерь - один раз отрежь». Своим характером он напоминал Радецкого: этакий глыба-человек, с которым охотно разделишь любую опасность. Полк свой Чеботаев держал строго. Должен сказать, солдат на войне уважает в офицере именно строгость, был бы делен да справедлив.

Мы шли по ротам. Видя, как ревностно исполняют бойцы приказания командира полка, Рокоссовский сказал мне негромко:

- Любят здесь своего командира.

- Да... ветераны зовут себя чеботаевцами.

- Вот высшая награда офицеру, - задумчиво проговорил командующий и уже громко, обращаясь к стоявшим в траншее бойцам, спросил:

- Не надоело, товарищи, в окопах сидеть? Завязалась одна из тех задушевных бесед, которые приносят огромное чувство удовлетворения. В ответ на вопрос командующего послышалось, что сидеть в окопах, конечно, надоело, что не дождемся, когда погоним фашистов, и так далее. Солдаты спрашивали, как бои в Сталинграде, и командующий фронтом отвечал, что бои там крайне обострились, идут и днем и ночью, но чуйковцы бьются как герои. Старший сержант, старшина роты, подал голос:

- Разрешите спросить, товарищ командующий...

- Пожалуйста!

- А нельзя фрицев там прихлопнуть? [169]

- Как так?

- Вдарить наперерез с тылу и прихлопнуть, как мыша в мышеловке... А чуйковцы - навстречу!.. Рокоссовский рассмеялся хитро и довольно:

- Быть вам, товарищ старший сержант, маршалом!

Стоявшие вокруг люди тоже засмеялись, но сержант без смущения смотрел на командующего фронтом. Повизгивая приближалась мина; на слух можно было определить, что она для нас неопасна. Рокоссовский, продолжая беседу, говорил:

- Надо готовиться к большим боям...

Вторая мина завизжала угрожающе.

- Ложись! - крикнул Рокоссовский и присел вместе со всеми на дно траншеи. Мина разорвалась невдалеке. Сверху посыпались комья земли. Вставали, отряхиваясь молодцевато, и чувствовалось - товарищам приятно, что большое начальство делит с ними опасности окопной жизни.

- Надеюсь, что скоро услышим о подвигах вашего славного полка! - такими словами закончилась эта беседа с чеботаевцами.

Ночью вернулся в Озерки. Тишина. Накрапывает вялый дождик. Из блиндажа члена Военного совета слышится невыносимо мирный мотив: «Черные очи, карие очи...» Лучко любит песню. Его живой баритон тревожно звучит над развалинами станицы. Часовой, прильнув к винтовке, задумался о чем-то далеком-далеком. Увидев меня, вздрогнул и отдал честь, пропуская к двери.

Филипп Павлович еще находился под впечатлением вечерней встречи с командующим фронтом и со свойственной ему непосредственностью рассказывал, как они вместе служили на Украине последним летом перед войной.

- Как был он скромным, таким и сейчас остался, хотя стал известен всей стране и занимает большую должность, - говорил Лучко. - Нет у него вельможности. А ведь это дорого, Павел Иванович... Сами знаете, есть у некоторых наших кадров манера - если выдвинулся, то уже к нему не подступишься, только и слышно «я» да «я». А про «мы» он уже и забыл. Партийные корни у таких слабы. А тут - корни прочные, вот что дорого... [170]

Часа два мы поработали над картой. Потом член Военного совета позвонил нашему главному разведчику подполковнику Никитину и спросил, нет ли чего нового. Политотдел армии уделял много внимания изучению настроений противника. Лучко и его помощники вели работу среди пленных, устраивали выступления по радио с переднего края, составляли листовки, обращенные к немецким солдатам. Тщательному анализу подвергалась продукция фашистских пропагандистов. Вот и сейчас Никитин принес целую пачку немецких листовок. Меня они тоже заинтересовали. Просматриваю их. Как всегда, беспардонно лживы, страшно убоги по мыслям, аляповаты по форме. Рассчитаны на людей, давно разучившихся думать. Другого и ждать нечего от геббельсовских подручных. Но в этих мерзких листках, если в них вглядеться, как в капле мутной воды увидишь отражение расчетов и просчетов немецко-фашистского командования. На разные лады листовки твердят одно: у русских нет больше резервов, они исчерпаны в результате летнего наступления фашистских армий на юге страны. Этот основной просчет гитлеровского генералитета и обернулся для него невиданным поражением под Сталинградом.

Конечно, к ноябрю 1942 года экономическое положение у нас было нелегкое. Но страна под руководством партии справилась с трудностями и смогла дать армии то, что было нужно для разгрома захватчиков. На берегах Волги были созданы крупные стратегические резервы. Мы, фронтовики, с каждым днем в эту историческую осень ощущали нарастающую помощь страны. Только 65-я армия в ходе подготовки ноябрьской операции получила четыре артиллерийских полка усиления и пять гвардейских минометных полков и мы смогли выставить на километр фронта прорыва до 61 ствола среднего и крупного калибра - плотность, весьма высокая для той поры.

Прошло несколько дней, и штаб армии впрягся в разработку плана наступления. Глебов и Липис превратились на это время в затворников. Хата. У дверей часовой. На полу карта, над которой работают начальник штаба и главный оператор. Чай приносится и ставится в сенцах, чтобы не было лишних глаз. Только командарм и члены Военного совета были вхожи сюда. Для соблюдения полной тайны отключили в оперативной комнате [171] все телефоны, поставили под строгий контроль переговорный пункт, ввели особую таблицу скрытого управления войсками. В основном же перешли на личную связь: штабного офицера на машину и прямо к комдиву с тем или другим приказанием, связанным с контрнаступлением.

Задачи, которые предстояло решить, были весьма сложны, и я рад отметить, что все штабные офицеры показали и надлежащую квалификацию и исключительную преданность делу. Работали с энтузиазмом. Никто не жалел сил. Только Николай Антонович Радецкий с присущей ему заботой о людях заставлял иногда того или другого офицера передохнуть. Однажды я слышал, как он говорил комиссару штаба А. М. Смирнову: «Видите, Горбин с ног валится. Вот вам поручение: обеспечить, чтобы человек часа два поспал... Я проверю!»

Каждый из нас жил одним чувством, может не до конца тогда еще осознанным, но именно оно двигало поступками людей. Это чувство ответственности момента, чувство нарастающего перелома в войне, участниками которого все мы имели счастье быть.

Общая идея ноябрьского наступления - концентрированный удар силами трех фронтов со стороны среднего течения Дона и из района межозерных дефиле южнее Сталинграда для окружения немецко-фашистской группировки, увязшей в боях на волжском берегу. Эта идея известна читателю, и мне не нужно подробно на ней останавливаться. Но необходимо для выяснения роли нашей армии воспроизвести некоторые детали, ибо суть всей операции, ее, если будет позволено так выразиться, внутренняя красота состояла во взаимодействии как фронтов, так и армий и отдельных соединений.

В системе трех фронтов основной удар наносили с севера войска Н. Ф. Ватутина, в их числе и наш правый сосед - 21-я армия. Цель у И. М. Чистякова - прорвать оборону, ввести в прорыв крупные подвижные соединения и быстрее выйти на Калач. Но при этом левый фланг 21-й армии оказывался под опасной угрозой удара сильной немецкой группировки (я называю ее сиротинской), стоявшей в малой излучине Дона. Тут-то и начиналось дело 65-й армии. Наступая с клетского плацдарма, ее дивизии должны были принять на себя удар немецких танковых и пехотных частей и надежно прикрыть фланг [172] армии И. М. Чистякова, которая в это время будет громить румын. Такова была наша первая задача. Потом нашим дивизиям вместе со стрелковыми частями Чистякова предстояло выйти в район Песковатки и тем самым уплотнить кольцо вокруг отрезанной группировки противника, довершив дело, начатое подвижными соединениями. Наконец, третья и последняя задача, которую паша армия решала уже в интересах своего фронта: являясь его главной ударной группировкой, мы охватывали с юго-запада сиротинскую группировку немецко-фашистских войск, в то время как генерал И. В. Галанин должен был перехватить переправы в Вертячем. Таким образом, 65-я и 24-я армии отрезали несколько отборных дивизий немцев, не говоря уже об армейском корпусе румын.

Этот замысел штаб армии и вкладывал в строгие рамки плана армейской операции, руководствуясь следующим решением оперативного построения войск: из девяти дивизий четыре ведут активную оборону на фронте шириной 74 километра, а пять - образуют на 6-километровом участке прорыва ударную группу в двухэшелонном построении - три дивизии в первом эшелоне и две во втором.

Второй эшелон был у нас в те дни предметом серьезных забот и тревог. Современная наступательная операция не мыслится без наличия подвижных соединений, а они нам не были даны. В начале ноября в армию пришли лишь две танковые бригады - всего 28 машин, которые по условиям местности в районе плацдарма и характеру обороны противника нужно было использовать, по крайней мере в первые дни прорыва, как танки непосредственной поддержки пехоты. Второй эшелон армии, наносившей главный удар на Донском фронте, составляли лишь стрелковые дивизии. Это был серьезный просчет во фронтовом планировании. Дело в том, что Михаил Сергеевич Малинин не критически относился к данным о потерях противника в предыдущих боях, легко принимал преувеличенные их цифры, и поэтому штаб фронта неправильно представлял наличные силы врага. Фактически, как это впоследствии и подтвердилось, численность окружаемой группировки занижалась раза в четыре!

Эта большая оплошность была исправлена лишь в [173] конце Сталинградской битвы, она сказалась в планировании сроков окончания операции и состава ударных групп.

Командование 65-й армии отчетливо представляло всю сложность будущего наступления с прорывом обороны немцев, занимавших господствующие высоты и создавших сильные опорные узлы сопротивления - Мало-Клетский, Логовский, Сиротинский, Хмелевский и Трехостровский - с законченной системой артиллерийского и пулеметного огня. Мы старались найти наиболее правильное решение, а позже, в ходе операции, вносить необходимые коррективы.

Донской фронт имел в резерве 16-й танковый корпус (105 машин), который был сосредоточен в полосе действий 24-й армии, то есть на направлении вспомогательного удара. При этом учитывалось, что 24-я армия стоит на восточном берегу Дона и при движении на Вертячий танкам не нужно будет форсировать реку. Но против такого решения были веские основания. Во-первых, участок, избранный для прорыва в полосе 24-й армии (высота 56,8), пользовался особым вниманием противника, укреплялся почти три месяца; он был насыщен противотанковыми препятствиями и имел хорошо организованную систему огня. Во-вторых, этот участок обороняли немецкие части, а опыт левого крыла Донского фронта в сентябре и октябре показал, что немецкая противотанковая оборона весьма эффективна - сбить немцев с высот в коридоре, отделявшем тогда наши части от дивизий армии Чуйкова, никак не удавалось.

Наконец, еще один вопрос из области фронтового планирования. Мне и по сию пору непонятно, почему начало боевых действий ударной группы у Галанина было перенесено на три дня позже нашего. Ведь в наметках наступательной операции красной нитью проходила мысль: одновременный прорыв на нескольких направлениях с целью дезориентировать противника, дезорганизовать его руководство и лишить возможности маневрировать резервами. Войска же Донского фронта, действовавшие в малой излучине, вынуждены были на первых порах поступать совсем иначе, что, конечно, затрудняло взаимодействие между 65-й и 24-й армиями.

А вот с правым соседом у нас сразу же установилось самое тесное взаимопонимание, и, на мой взгляд, совместная боевая деятельность 21-й и 65-й армий и в ноябре, [174] и в январе может служить хорошим примером взаимодействия. Генерал-лейтенант И. М. Чистяков - опытный военачальник, участник тяжелых героических боев на подступах к Сталинграду. Спокойный, волевой человек, он с большим пониманием требований современного боя относился к организации взаимодействия. Чистяков всегда стремился всем, чем можно, помочь соседу, чтобы общими усилиями добиться успеха. При совместном прорыве обороны противника под Клетской командующий 21-й армией оказал нам существенную поддержку, так же как позднее под Карповкой наши войска помогли дивизиям Чистякова сломить на этом важном участке сопротивление врага.

Личный контакт командармов, доверие к опыту и способностям друг друга имели, конечно, немаловажное значение. Особенно же ценным было то, что наши штабы шли, как говорится, в ногу. У И. С. Глебова с начальником штаба 21-й армии В. А. Пеньковским быстро наладилось творческое сотрудничество: живая постоянная связь, обмен данными, все согласовано на карте, организованы встречи на стыке; словом, на прорыв обе армии шли, чувствуя дружеский крепкий локоть соседа. Помню, наша ударная группа переживала затруднения в связи с переправой через Дон артиллерии и танков. Как-то утром, едва протиснувшись в узкие невысокие двери блиндажа, появляется Швыдкой и докладывает... Однако читатель еще не знает, как оказался в шестьдесят пятой этот офицер, и здесь будет простительно следующее отступление.

Авиация противника оставила в покое Озерки, но переправы наши бомбила основательно. Во время очередного налета офицер, временно исполнявший обязанности начальника инженерной службы, так поспешно нырнул в укрытие, что его пришлось отправить в госпиталь с тяжелой травмой головы. «Сам себя отбомбил», - мрачно шутили офицеры. Мы остались без инженера. Тут мне и вспомнился богатырь-майор с Брянского фронта. Рассказал о нем Радецкому. Тот живо откликнулся:

- Паша Швыдкой? «На саперный глаз сойдет»?

- Вот, вот, он самый!

- Знаю его. Еще по Московской инженерной школе...

В этой инженерной школе коммунисты выбрали Николая Антоновича секретарем парторганизации. Так началась [175] его карьера уже в качестве военно-политического работника.

Радецкий согласился, что Швыдкой будет подходящей кандидатурой на должность армейского инженера, несмотря на то что его опыт пока ограничивается масштабом бригады. У нас в шестьдесят пятой, как я уже говорил, смело шли на выдвижение талантливых кадров, и не было случая, чтобы нам пришлось раскаиваться.

Соответствующий рапорт командующему фронтом был подан. Радецкий с помощью начальника политуправления фронта С. Ф. Галаджева помог поскорее протолкнуть это дело, и незадолго перед наступлением Павел Васильевич Швыдкой (в звании подполковника) прибыл в Озерки. За несколько дней он уже был в коллективе управления на правах старожила, чему помог добродушный характер, развитое чувство товарищества, а главное - преданность своему делу. Даже наш суховатый начальник штаба вполне благосклонно отнесся к молодому инженеру, видя, что тот с охотой и открытой душой приходит поучиться, посоветоваться по тем вопросам инженерного обеспечения операции, в которых чувствует себя недостаточно уверенно. Через день съездил я с новым инженером к саперам. Вижу, командир бригады докладывает, а сам уже косит глазами на армейского инженера: так ли, мол, докладываю командарму? Ну, значит, дело пойдет. Берет саперов в руки новое начальство! Вскоре Швыдкой попросил разрешения съездить к соседу, и вот на следующее утро, едва протиснувшись своей могучей фигурой в дверь блиндажа, он доложил, что познакомился с инженером 21-й армии Е. И. Кулиничем. Товарищи понимают наши затруднения на Дону и готовы выделить время для переправы части нашей техники по мостам своей армии. Оставалось поблагодарить командарма Чистякова и его инженерно-саперную службу за братскую поддержку.

Командующий артиллерией армии полковник И. С. Бескин прибыл позже, когда уже шли бои за Вертячий. Вся тяжесть подготовительной работы к операции легла на широкие плечи его заместителя Зиновия Терентьевича Бабаскина и начальника штаба Алексея Михайловича Манило. Мы их подпирали с двух сторон - Глебов вложил большую лепту в планирование артиллерийского огня, я же главное внимание уделял использованию артиллерии для ударов в глубине вражеской [176] обороны. Тогда это был вопрос вопросов, главное звено, ухватившись за которое предстояло вытащить всю цепь, то есть как можно лучше организовать взаимодействие родов войск в ходе нашей наступательной операции. Характерным недостатком первого периода войны являлось то, что наши пехотные командиры еще не поднялись до уровня общевойсковых начальников, которые знали бы как следует военную технику и умело руководили взаимодействием различных родов войск в процессе всего боя и операции. Битва на Волге убедительно показала, что такие кадры уже вырастают, уже овладевают необходимым опытом. В ударной группе нашей армии я смело назову как пример В. С. Глебова, С. П. Меркулова, отчасти и командира 321-й дивизии И. А. Макаренко. Командир гвардейцев Виктор Сергеевич Глебов с исключительной заботой относился к своим артиллеристам, отрабатывая у них навыки сопровождения огнем и колесами наступающей пехоты и танков. Он с командирами частей искал формы взаимодействия, наиболее отвечающие условиям предстоящего боя, когда на большую глубину простиралось множество укрепленных, связанных огнем высот с обилием дзотов. В частности, ему принадлежала инициатива подготовки «артиллеристов-охотников». В наступление они шли вместе с пехотой, поддерживая своими орудиями штурмовые группы при ликвидации дзотов и танки, когда те на переломе неровностей местности еще не могли взять цель. На одной из тренировок высокий класс показал снайперский расчет сержанта Счастливого, и мне доставило большое удовольствие поздравить командира орудия: «Не зря носишь такую фамилию, товарищ сержант!»

Командирские занятия помогли нам проверить и совершенствовать умение командиров дивизий и полков осуществлять взаимодействие и в планировании, и при прорыве обороны, и с выходом на оперативные просторы. Одновременно приходилось преодолевать определенную инерцию привычки среди артиллеристов. Некоторые из них отдавали все внимание планированию артподготовки, проведению ее, а затем говорили: «Мы свое отработали!» В борьбе с таким настроением Бабаскин оказался незаменимым помощником. Он был большим практиком артиллерийского дела и понимал природу общевойскового [177] боя. Вместе с ним мы сводили артиллерийских, танковых и пехотных командиров, добиваясь боевой дружбы, чтобы товарищи понимали друг друга с полуслова, умом и сердцем. На это никогда нельзя жалеть времени. В результате наблюдательные пункты артиллерии находились в боевых порядках пехоты: командир батареи - с комроты, командир дивизиона - с комбатом... Бабаскин учил артиллеристов видеть поле боя, садиться в танк с рацией и сопровождать пехоту и танки огнем, быстро подавлять огневые точки в глубине обороны противника. Не раз я слышал, как полковник, наставляя подчиненных, говорил с жаром:

- Не командарм, а вы должны заботиться о подавлении ключевых огневых точек.

Учитывая своеобразие условий предстоящего наступления с нашего плацдарма, мы заранее создали артиллерийские группы поддержки непосредственно полков первого эшелона. В каждой такой группе было от трех до семи дивизионов, образованных за счет дивизионной артиллерии, гаубичных, пушечных полков и истребительных полков Резерва Верховного Главнокомандования (РВГК); в них же включались 120-миллиметровые полковые минометы.

Для частей, расположенных во втором эшелоне, были спланированы полевые занятия. Отрабатывалось построение боевых порядков, взаимодействие и управление в наступательном бою. И здесь особое внимание уделялось умелому использованию артиллерийского огня.

Завершить всю эту напряженную работу я решил проигрышем операции на ящике с песком - на макете местности. Жизнь подсказала такую форму работы командарма на заключительном этапе подготовки к наступлению. Идея боя, воплощенная в решении командующего, должна стать достоянием всех - пехотинцев, артиллеристов, танкистов, летчиков, саперов. Но даже четко расписанная схема боя еще не имеет души. В ней нет ощущения динамики боя, в том числе динамики взаимодействия соединений, частей, родов войск. Проигрыш на макете полосы наступления как-то восполнит этот пробел. Соберемся у макета, и здесь каждый предметно видит содержание общей оперативной задачи войск армии на всю глубину операции и частные тактические задачи соединения [178] в общем оперативном построении сил и средств при прорыве.

Масштабный макет местности было решено устроить в непосредственной близости от наблюдательного пункта командующего армией на скатах высоты 90,3 у станицы Дружилинской. Эта высота находилась на стыке 304-й и 27-й гвардейской дивизий, километрах в полутора от переднего края. Здесь с небольшой группой саперов работал майор Н. М. Горбин. Он оборудовал НП, он же возился над ящиком с песком, строя из полупромерзшей земли красными от холода и воды руками рельеф местности, обозначая топографическими условными знаками силы и средства обороны врага. Горбин работал с увлечением. Все, что касалось организации управления, вызывало у него живой интерес и творческий подъем. В нем билась жилка настоящего оператора. Из штабной молодежи я знал этого офицера лучше и больше других, поскольку майор был заместителем начальника штаба по вспомогательному пункту управления; мы часто работали рядом и немало ночей скоротали вдвоем на НП.

Люди моего поколения помнят, какую выдающуюся роль сыграл комсомол в двадцатых - тридцатых годах в подготовке командных кадров для армии. Профессия командира стала для молодежи одной из самых почетных и увлекательных. Если нам, старым солдатам, путевку в армию рабочих и крестьян дали непосредственно Октябрь, гражданская война, логика развития революционных событий, то у многих боевых офицеров и генералов Великой Отечественной войны в начале военной биографии стоят простые, но много говорящие слова: «Вступил в военное училище по путевке ленинского комсомола». Одним из таких офицеров был и Николай Михайлович Горбин (ныне генерал-майор, преподаватель Военной академии имени М. В. Фрунзе). В 1928 году комсомол послал рабочего парня в Военное училище имени С. С. Каменева. Потом - погранзастава, учеба в Академии имени М. В. Фрунзе, и снова застава на границе Советской Литвы, где молодого капитана в должности начальника штаба отряда и застала война. Отряд принял первый удар, с боями отходил до Великих Лук. Здесь круто повернулась судьба. В великолукских лесах произошла встреча с командующим 29-й армией И. И. Масленниковым, бывшим [179] замнаркома внутренних дел. Увидев своего офицера-пограничника, генерал не терял времени даром:

- Ты академию кончил?

- Так точно...

- Завтра ко мне в Торопу!

Так наш капитан неожиданно оказался на высокой должности заместителя начальника оперативного отдела армии. Ему пришлось трудно. У И. И. Масленникова, как известно, отношения с военным искусством были чисто административные. Горбину попадало от него даже за попытку надежнее укрыть узел связи: Масленников усматривал в этом проявление трусости. В сентябре 1941 года большая группа молодых офицеров с высшим образованием была отозвана из действующей армии в Москву. Они слушали лекции преподавателей Академии Генштаба под шум воздушной тревоги и треск зениток. Отсюда Н. М. Горбин попал в штаб 28-й армии и с ним прошел весь трудный путь к Дону. Вся предыдущая практика безжалостно разрушала идеал штабного работника, сложившийся у молодого офицера. Как-то ночью на Дружилинском НП он говорил мне: «Надоело так воевать. Ведь отчего люди бежали? Оттого, что мы не могли оказать влияние на войска...» Вот почему, готовясь к первому своему наступлению в новых условиях, этот упрямый, самолюбивый офицер с такой готовностью и увлечением возился со всем, что было связано с улучшением организации управления.

Все данные на ящике с песком Горбин наносил после личной рекогносцировки командарма с офицерами штаба, после уточнения сведений разведки, проверенных и подтвержденных показаниями пленных. Контрольных пленных мы брали регулярно. Особенно посчастливилось в первых числах ноября, когда было решено организовать поиск в двух дивизиях ударной группы. Радецкий с Никитиным отправились на левый фланг в 321-ю к И. А. Макаренко, а я с Лучко - в 304-ю. В просторной землянке (комдив не отказывал себе в удобствах!) Меркулов что-то соображал над картой.

- Отложи свою науку, Серафим Петрович, мы к тебе по важному делу.

- Слушаю, товарищ командующий!

- «Язык» нужен.

- Свеженький, - сказал любивший шутку Лучко. [180]

- Достанем! У меня есть специалисты по этому продукту.

- Вот и отлично. Славная триста четвертая не подкачает? Давай сюда твоих специалистов!

Меркулов по телефону распорядился.

- Волкова ко мне. Одна нога там, другая - здесь!

В землянку вошел младший лейтенант, по-юношески звонким голосом доложил о прибытии и замер у притолоки. Статная фигура. Молодое раскрасневшееся лицо с черными грузинскими усиками.

- Это и есть твой мастер-зверолов?

- Так точно, - ответил комдив, - из-под земли достанет! - В его голосе слышалась гордость. Приятно чувствовать, когда командир гордится своими подчиненными. Верный признак настоящего офицера.

- Давно в армии, товарищ Волков?

- Пятый год...

- Ну? А я думал, вы моложе!

- Что вы, товарищ командующий, - сказал Меркулов. - Ему двадцать шестой год пошел. Отец семейства, два сына в Сибири с победой ждут. Вид у него, правда, комсомольский... Он вот и усы отрастил для солидности.

Разведчик так и вспыхнул.

- Ладно, полковник, чужих секретов не выдавай... Ставь задачу на поиск. Брать без шума. Будем ждать до утра.

Волков ушел. Вместе с ним вышел Филипп Павлович. Он хотел побеседовать с идущими в поиск людьми. Когда остались одни, я спросил комдива, не подведет ли разведчик. Меркулов ответил:

- Будьте спокойны. Он - коммунист, отличный офицер. Уже девять «языков» здесь достал.

- Девять? Что же у него наград не видно, полковник?

Меркулов молча опустил глаза. Да и как не смутиться: человек девять раз со смертью в прятки играл и ничем не отмечен!

- Вспомни, как написано о разведчике... Узкая тропа на гранитной скале, нависшей над пропастью; по тропе навстречу друг другу идут человек и смерть, пристально глядят друг на друга и... улыбаются. Говорю тебе, Серафим Петрович, как разведчик образца тысяча девятьсот шестнадцатого года. [181]

- Обстановка неподходящая, товарищ командующий, - оправдывался Меркулов. - Вот пойдем вперед...

- Для наград комдиву - неподходящая. Не заслужил еще комдив! И командарм не заслужил. А младший лейтенант Волков очень даже заслужил. И если комдив о нем не вспомнит, то кто же позаботится? Давай сегодня же исправим это дело.

На столе появились чайник, тоненькие ломтики хлеба, несколько кусков сахару. Меркулов пригласил разделить с ним спартанскую трапезу. После чая некоторое время поработали. В дивизии уже многое было сделано. Меркулов сказал, что он сейчас главным образом обеспокоен артиллерийской разведкой. Высота 135,0, находившаяся против стыка 321-й и 304-й дивизий, никак не хотела раскрыть свою огневую систему. «Молчит, проклятая! о - сетовал комдив и просил учесть это обстоятельство при планировании огня. Возвратился Лучко, возбужденный беседой с разведчиками.

- Хороши ребята! Они втроем пошли, только с ножами и гранатами...

- Это волковский стиль, - объяснил комдив. - Натренировал людей действовать без звука.

Я представил себе знакомую мне картину взятия таким способом «языка» и внутренне содрогнулся...

Филипп Павлович между тем продолжал:

- Я говорил с сержантом Машухиным, и вы знаете, какие он мне слова сказал? Пулей, говорит, легче бы, товарищ комиссар, а ножом больно уж противно. Тошнит! Но... приходится! До чего, говорит, фашисты людей довели!

Далеко за полночь я услышал сквозь дремоту басок комдива: «...Пока иди отдыхай. Пусть командующий немного поспит». Бойкий голос Волкова ответил: «Слушаюсь». Я тотчас поднялся:

- Как дела, герой?

- Ваш приказ выполнен!

- Кого взял?

- Унтера.

Трое разведчиков проползли за передний край. Притаились в воронке рядом с тропой. Кучки солдат с котелками они пропускали. Но вот показался одиночка. Тропа [182] у воронки петляла в сторону. Как только немец повернулся спиной, Машухин огромным прыжком настиг его. Сержант схватил немца за горло, Волков - кляп в рот, показал нож - «ферштейн?». Отсиделись до глубокой ночи в воронке и поползли.

От имени Президиума Верховного Совета я вручил младшему лейтенанту орден Красной Звезды. Меркулову приказал наградить обоих сержантов. Комдив самолично привинтил звездочку к гимнастерке разведчика, и Волков снова зарделся, как девушка. Поздравляя с первой, но не последней правительственной наградой, я пожал ему руку, с удовольствием ощущая железо мускулов запястья и пальцев. Такие в старину пятаки пополам сгибали. Офицер ответил как положено, что-то хотел еще сказать, но не решался, должно быть.

- Слушаю вас, товарищ Волков.

- Я действительную до войны на турецкой границе служил...

- Ах вот как!..

- А вы, товарищ генерал, тогда у нас в Закавказском военном округе замкомандующего были.

- Гляди, как хорошо! Значит, старые товарищи по службе? Так веселее воевать будет!

Забрав пленного унтер-офицера, мы с Лучко поехали на командный пункт армии. Тут нас уже ждал второй «язык», захваченный разведчиками 321-й дивизии. Данные допроса позволили, во-первых, убедиться в том, что силы противника остаются прежними; во-вторых - и это самое главное! - они свидетельствовали, что на клетском направлении находится стык левого фланга немецкой армии и правого фланга румынской.

Днем позже меня вызвали на командный пункт 21-й армии на хуторе Орловском. Здесь должно было состояться совещание, которое проводили представители Ставки с руководством Донского и Юго-Западного фронтов. [183]

Дальше