Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава пятая.

Трамплин для броска

Мне не хочется в этой книге вдаваться в глубокий военно-исторический анализ событий, что читатель, видимо, заметил и сам. Но, не обрисовав общей военной ситуации, часто просто невозможно воссоздать атмосферу тех дней, показать значение некоторых действий, нельзя понять ни чувств, ни настроений, ни поступков отдельных лиц, участвовавших в той или иной операции. Это относится и к тому, что я хочу рассказать о событиях, связанных с захватом сандомирского плацдарма.

В первых числах мая 1944 года были выведены соединения 5-й гвардейской армии в резерв 2-го Украинского фронта в Румынию, в район Ботошаны.

Совершив с 5 по 15 мая 300-километровый марш, 13-я гвардейская стрелковая дивизия вышла в назначенный район.

Как и всегда в таких случаях, дни проходили в непрерывных учениях, в хлопотах по доукомплектованию личным составом и пополнению боевого снаряжения. Дивизия - большое и сложное хозяйство. Это не просто несколько тысяч вооруженных солдат и офицеров, но и решительно все, что необходимо для поддержания их жизни и боеспособности. В дивизии свой медсанбат, своя хлебопекарня, прачечная, полевая почта, газета, ремонтные мастерские и многое, многое другое. Причем скажу откровенно: от всех этих, казалось бы, подсобных, второстепенных, как говорят, тыловых подразделений зависит самочувствие, настроение, состояние тех, кто идет в бой, а следовательно, зависит и успех боевых действии.

В конце июня 1944 года совершенно неожиданно пришел приказ, по которому наша 5-я гвардейская армия переходила в распоряжение 1-го Украинского фронта. [170]

К этому времени сменились командующие фронтами: 1-м Украинским фронтом теперь командовал Маршал Советского Союза И. С. Конев, а командующим 2-м Украинским фронтом был назначен Р. Я. Малиновский.

Переход в 1-й Украинский фронт, естественно, поставил перед армией новые задачи. Нам предстояло передислоцироваться в район Скалата, что восточнее Тернополя. При этом мы попали во второй эшелон наступающих на Львов армий и находились в резерве командующего фронтом, так что непосредственно в освобождении этого города участия не принимали.

Мы измерили немало прифронтовых дорог, прошли через Перемышль, Ярослав, Жешув. Войска 1-го Украинского и 1-го Белорусского фронтов выходили к рубежу реки Вислы.

Мы выходили к Висле в районе города Сандомир. Сам по себе Сандомир, небольшой старинный город в Келецком воеводстве, известный архитектурными памятниками X- XI веков, военного значения не имел. Но захват плацдарма на левом берегу Вислы в том месте, где стоял город, был исключительно важен.

Непосредственный захват сандомирского плацдарма осуществили танковая армия П. С. Рыбалко и 13-я армия Н. П. Пухова.

Так вот, наша армия получила приказ выйти на уже занятый советскими войсками сандомирский плац, расширить его и прочно закрепиться на левом берегу Вислы.

Немецкие соединения всеми силами препятствовали нашему выходу к переправе. Командование противника логично предполагало, что, если советские войска, находившиеся на плацдарме и изолированные от основных сил фронта, не получат серьезного подкрепления, их нетрудно будет уничтожить. С этой целью утром 2 августа немецкие части 4-й танковой армии из района Сандомир, Тарнобжега и части 17-й армии из Мелец, Падева стали продвигаться на Варанув, где была наша переправа через Вислу.

Продвигаясь к сандомирскому плацдарму, мы, если память не изменяет мне, 4 августа вступили в тяжелый бой. Нашей дивизии, которая была в армии головной, противостояло не менее двух дивизий немцев. Еще до непосредственного соприкосновения с противником, продвигаясь лесом к берегу Вислы, вдоль которого тянулась [171] широкая местами засеянная, местами луговая полоса, мы услышали впереди и слева шум боя, грохот артиллерийской канонады, клацанье пулеметов, треск автоматных очередей, характерный звук минных разрывов. Разведчики авангардных батальонов 42-го полка, вышедшие на опушку леса, увидели артиллеристов 1-й гвардейской дивизии генерала Хусида, которые в одиночку вели огневой бой с наступающими фашистами.

Командир 42-го полка подполковник И. К. Половец развернул два батальона, которые пришли на помощь артиллеристам. Мой заместитель полковник П. И. Шумеев по радио договорился со штабом 3-й гвардейской танковой армии о взаимодействии.

Немцы наступали крупными силами пехоты, поддерживаемой артиллерией, танками и авиацией. До реки оставалось еще семь-восемь километров. Чтобы пробиться к ней, надо было немедленно разворачивать свои войска фронтом к противнику и вступать в бой. Прибывшие в дивизию генералы А. С. Жадов и А. И. Родимцев, оценив обстановку, решили развернуть 32-й корпус к противнику, идущему вдоль берега, и занять оборону.

Два дня мы отражали мощнейшие контрудары врага, подвергаясь сокрушительным артналетам и почти непрерывным бомбежкам. Было очевидно, что гитлеровцы стремятся не только деморализовать, но и просто уничтожить наши войска, с тем чтобы полностью изолировать части, находившиеся на сандомирском плацдарме. Казалось, такой мощный натиск невозможно выдержать. Но мы выдержали. Выдержали и нанесли немцам ответный удар, заставивший их откатиться на юго-запад. Мы же вышли к Висле в том самом районе, где и предполагалось по плану, - неподалеку от города Баранув.

Поздним вечером 5 августа, утомленные тяжелыми боями и изнуряющей жарой, мы начали переправу через Вислу у самого городка.

Мост через Вислу, широкую и многоводную в этой части ее течения, немцы разбили в нескольких местах во время бомбежек последних дней, но нам удалось восстановить его, и войска медленно потянулись на ту сторону реки. Переговариваясь и помогая друг другу, солдаты, не то чтобы привыкшие к опасным переправам - привыкнуть к угрозе смерти трудно,- а, скорее, уже имевшие определенные навыки и понимавшие значение организованности [172] и слаженности действий, успешно переправляли орудия, боеприпасы, снаряжение.

Моя машина была примерно на середине моста, когда в небе над переправой, словно зажегся подвешенный невидимой рукой фонарь, вспыхнул ядовитый свет осветительной бомбы. В тот же миг как по команде движение остановилось.

- Миша, - сказал я своему адъютанту, капитану Склярову, - давай быстро проберись вперед и узнай, в чем дело. Самое главное - цел ли мост. Если цел, любой ценой восстанови движение. Если что-то подбито и мешает, сбрасывай в воду, не жалей. Потом вытащим.

- Будет сделано, - ответил Скляров и начал ловко пробираться вперед.

А немецкие самолеты уже шли над переправой, сбрасывая десятки бомб. Их тупоносые тушки, вздымая огромные фонтаны воды, падали справа и слева от моста. Одна из бомб проскользнула совсем рядом со стоявшим на краю моста «виллисом» и окатила нас с ног до головы холодным душем.

- Вот сволочи! - бурчал Федоров. - Всю машину залили.

Может показаться смешным, что в то время, когда каждой следующей бомбе ничего не стоило разнести нас в куски, Федорова беспокоила промокшая одежда (он и говорил это «для смеху», мой юморист водитель), но мне было не до того. Я прикидывал, что произойдет в следующий момент, и мысленно приговаривал, как в какой-то далекой, детской игре: «Попадет - не попадет, попадет - не попадет...»

Медленно, почти незаметно колонна начала снова двигаться к противоположному берегу. Там в машину подсел Скляров, вытирая мокрое лицо, сказал:

- Двух лошадей убило осколками. И дышло у орудия перебило.

- Бросили пушку-то? - спросил Федоров.

- Ты что? - обиделся Скляров. - На руках ребята вытянули. Как же иначе? Так и пробросаться можно.

К тринадцати часам 6 августа дивизия сосредоточилась на сандомирском плацдарме, а затем мы пошли вперед, не встречая сопротивления гитлеровских войск. Правда, немецкие самолеты шныряли над нами и стаями и поодиночке, сбрасывали бомбы, обстреливали на бреющем [173] полете, камнем сваливались в глубоком пике. Но мы шли вперед и вперед, стараясь как можно реже делать привалы, чтобы покормить лошадей и дать им отдохнуть. И вдруг 9 августа 1944 года к вечеру мы получили приказ, который нас несколько обескуражил. Дивизии приказывалось перейти к обороне в полосе Скробачув, Подлясек, Тополя, Пуланки, Метель, Чижув.

- Что за черт! - почесал в затылке Бельский. - Вы, Глеб Владимирович, какую-нибудь логику видите? Противник даже не сопротивляется, а мы должны обороняться от него!

- Трудно сказать, в чем тут дело, - ответил я. - Может, линию фронта выравниваем. А может, имеются разведданные, что противник готовит мощное контрнаступление. Во всяком случае, раз нам поставлена задача занять оборону и удерживать плацдарм, будем готовиться.

- С чего начнем, Глеб Владимирович?

- Как всегда, с рекогносцировки. Давайте прямо завтра с утра проедем вдоль переднего края предполагаемой линии обороны.

Так мы и поступили. Нам пришлось изъездить не один десяток километров, побывать во многих польских деревнях, селах и поселках: в Стшельцах, Низинах, Стопнице, Пацануве, Новы и Стары Контах, Метели, Борках и во многих других населенных пунктах, названия которых уже стерлись в памяти. Забылись названия. Но как живые стоят перед глазами лица людей, встречавших нас. Улыбки, слезы радости, выражение надежды, благодарности, восхищения - вот что видели мы на этих лицах, таких незнакомых и разных, молодых и старых, красивых и некрасивых, опустошенных тяжкими ударами судьбы и отмеченных следами великих страданий.

Помню маленькое польское село в низинке, с бедными домишками, выглядывавшими из густой зелени садочков, и пожилую крестьянку, которая обняла меня натруженными, корявыми руками и зарыдала горько, безутешно, прижимая лицо к моей пыльной шинели. Я гладил вздрагивающую спину, седые волосы и непрерывно повторял:

- Не плачь, мать! Все хорошо! Все хорошо! Мы пришли, все хорошо!

Женщина давилась слезами, губы ее прыгали, а руки судорожно сжимали меня. Она силилась что-то объяснить [174] мне, говорила бессвязно, горько, жарко, и сначала я разобрал только:

- Поздно, сын, поздно!

- Что поздно, мать? - спросил я.

- Ты пришел поздно, сын. Они уже не увидят тебя, они ничего не увидят, а я всегда буду видеть глаза маленького Стаха. Ему было так страшно! - С трудом успокоившись, женщина рассказала свою страшную историю. Всего два дня назад отступавшие гитлеровцы на ее глазах застрелили мужа и маленького внука, голубоглазого Станислава, Стаха. - Отомсти им, сын, отомсти. И за моего Стаха, сын.

Как можно мягче освобождаясь от трясущихся рук, я сам ощущал глубокое волнение, когда отвечал ей:

- Да, мать, да! Мы отомстим! Мы за все отомстим. Они больше никогда де вернутся к вам, ты будешь свободна, мать.

Увы, военная судьба распорядилась иначе. Через несколько дней линия фронта вновь отрезала от нас эту женщину и ее родное село, отрезала на несколько месяцев.

Первые дни на занятом нами плацдарме прошли спокойно. Боев, в сущности, не было совсем. Наши разведчики забирались довольно далеко, доходили до рек Нида и Пилица, которые могли бы стать более или менее надежными рубежами для гитлеровцев, однако никаких признаков организованной обороны или значительных скоплений противника мы не встречали.

Иногда к нам в штаб приходили крестьяне окрестных сел и деревень, подробно рассказывали о расположении небольших гарнизонов и передвижениях фашистов. Информация эта была для нас интересной и ценной.

Наше поначалу казавшееся непонятным бездействие имело глубокие причины, которые в свою очередь явились следствием предыдущих военных событий. Дело в том, что войска 1-го Украинского фронта в этот момент, в сущности, не могли продолжать наступательные действия. Львовская операция, о которой я лишь упоминая, потребовала огромных усилий и материальных средств, Войска с тяжелыми боями прошли сотни километров. На исходе были боеприпасы и горючее. При этом, уйдя далеко [175] вперед, мы частично оторвались от баз снабжения. Возросло время, нужное для подвоза, усложнились его условия.

Сегодня, отдаленный от тех событий тридцатью с лишним годами, я с улыбкой вспоминаю свою горячность, свое, правда, не высказанное вслух желание наступать во что бы то ни стало после успешного форсирования Вислы. Однако командующий фронтом И. С. Конев не только располагал более полной информацией, но и обладал большим опытом, был отличным стратегом и тактиком. Его решение перейти к обороне было во всех отношениях оправданным. При этом маршал И. С. Конев предпринял интересный и смелый тактический ход: по его непосредственному распоряжению несколько наших стрелковых батальонов, усиленных артиллерией, выдвинулись вперед, километров на 18- 20 за передний край занятого нами рубежа обороны, и перехватили важные узлы дорог, в том числе населенные пункты Хмельник и Буско-Здруй. С этим самым Буско-Здруем у меня вышло целое приключение,

В Буско-Здруй был выдвинут один из стрелковых батальонов нашей дивизии, и дня через два после его ухода мы с начальниками разведки и контрразведки решили съездить в городок, чтобы проверить, как обстоят дела в батальоне.

Выехали незадолго до полудня. Начавшие желтеть нивы, полинявший ситец неба, рощицы, перелески, холмы - все так мало отличалось от нашего, привычного, все выглядело так тихо и мирно, что на какой-то период, правда очень короткий, мне удалось отрешиться от военных тревог.

Вскоре показались невысокие домики Буско-Здруя, типичного польского провинциального городка, сонно застывшего в полуденном зное. Очарование, испытанное дорогой, сияло как рукой. Я, как и мои товарищи, с настороженным вниманием вглядывался в каждый поворот улицы, в каждый дом.

Разыскав командира нашего батальона, мы проверили все полевые караулы, выставленные на дорогах, не то разбегающихся из города, не то сбегающихся в него.

- Ну что ж, - сказал я, - как будто бы все в порядке. - И обратился к комбату: - Доложите об обстановке в городе. Какие данные удалось собрать разведке? [176]

- Данные, товарищ генерал, довольно интересные, - ответил комбат. - И тревожные.

Мы с разведчиками переглянулись. Комбат, хмуря выгоревшие брови на молодом симпатичном лице, продолжал:

- В городе находится штаб Армии Крайовой. Но конкретных данных о его деятельности не имеем

Сообщение, что в городе находится штаб Армии Крайовой, заставило насторожиться еще больше. Нам было известно, что соединения этой армии формировались на территории Польши под руководством антинародного правительства, находившегося в Англии (оно известно как правительство Миколайчика), которое дало указание своим солдатам оказывать вооруженное сопротивление советским войскам.

- Прошу ко мне на квартиру, товарищи, - сказал комбат.

- А что за квартира? - поинтересовался начальник контрразведки.

- Обыкновенный частный дом, хозяева довольно культурные. Муж, кажется, адвокат, а жена - просто жена, хозяйство ведет.

Начальник контрразведки, осторожный по долгу службы, спросил еще:

- А ты как туда попал, комбат? Сам попросился?

- Нет, товарищ майор, хозяева зазвали. Такие гостеприимные, прямо даже неловко.

- Чего там неловко? - вмешался в разговор начальник разведки. - Они нам, собственно, благодарны: мы их от оккупации освободили как-никак...

Я засмеялся:

- «Как-никак»! Еще вопрос, хотели ли они освобождаться! Как думаешь, комбат?

- Да похоже, люди порядочные, искренние.

- Ну ладно, - решил я, - веди нас к порядочным, искренним людям...

Квартира, в которой остановился комбат, оказалась весьма комфортабельной, уютной, несмотря на довольно большие размеры, и даже, я бы сказал, свидетельствующей о хорошем вкусе хозяев. Супруги же были само гостеприимство и любезность. Хозяин галантно шаркал ножкой, кланялся и мягким баритоном непрерывно [177] приговаривал:

- Просим, панове! То есть ваш дом! Просим, панове, просим!

Он вместе с нами зашел в комнату, которую занимал комбат. Тут обнаружилось, что наш хозяин неплохо понимает по-русски и весьма догадлив. Сообразив, что мы намерены перекусить, он сейчас же шепнул что-то своей жене, и та, мило улыбаясь, взялась за организацию нашего обеда. Не прошло и четверти часа, как стол был накрыт и хозяева с прежней любезностью и радушием посадили нас за стол. Пока жена, одаривая нас поочередно лучезарными улыбками, суетилась у стола, муж извинился и выскользнул из комнаты. Однако вернулся хозяин быстро, и исчезновение выглядело совершенно естественным.

Едва все взялись за вилки, в дверях появился мужчина с букетом цветов в руках.

- Ах пан Йожеф! - проворковала хозяйка.

Пришедший пан с чувством поцеловал ей ручку, поздравив с днем рождения, пожужжал что-то то ли нам, то ли хозяину дома, выпил рюмку вина и несколько театрально откланялся. Мы переглянулись. Чувствовалось, что в доме к приему гостей не готовились и визит был своего рода экспромтом. Еще до ухода гостя хозяин спросил меня:

- А как долго вы думаете пробыть в городе, пане генерале?

Не придавая еще вопросам хозяина особого значения, я небрежно ответил:

- Да, пожалуй, через часок надо бы уехать, хочется добраться засветло.

Уже потом, когда пан Йожеф удалился, я вспомнил механически зафиксированную памятью деталь: на то время, пока я отвечал, пан, только что жужжавший что-то хозяйке, замолчал и словно прислушивался, не поворачивая ко мне головы.

Вскоре пришли новые гости: супружеская пара - тоже с поздравлением. И тоже просидели очень недолго: минут шесть - восемь, не больше. Хозяин вышел проводить гостей. Едва он вернулся, в дверях показалась еще одна пара. Повторилась процедура поздравления и целования ручек.

Эти супруги просидели минут десять - пятнадцать. Разговор шел главным образом о положении на фронте, [178]

- Позвольте спросить, - по-русски, но делая неправильные ударения и произнося «ж» вместо «р», сказал гость. - Что есть за причина, что войско ваше стоит, не идет вперед?

- Ну, причин много, - уклончиво отвечал я, поймав настороженный взгляд начальника контрразведки.

Несмотря на мое видимое нежелание отвечать на этот вопрос, гость продолжал допытываться. Это становилось подозрительным. Когда же его супруга, явно по подсказке мужа, перед этим что-то негромко сказавшего ей по-польски, на ломаном русском языке спросила, как долго пробудут в их городе советские солдаты, на которых так засматриваются польские девушки, и зачем они вообще здесь находятся, я ощутил беспокойство и, посмотрев на товарищей, прочел в их глазах то же чувство.

Незаметно дав понять своим разведчикам, что я правильно оцениваю ситуацию, я позволил себе выпить несколько маленьких рюмочек водки за здоровье хозяйки, ее мужа, за скорую победу. После этого нетрудно было изобразить себя сильно уставшим и немного опьяневшим. Я откинулся на спинку стула, распустил лицо в блаженной улыбке и простодушно сказал:

- Да-а-а, теперь бы отдохнуть хорошенько... До чего не хочется ехать на ночь глядя...

На лице хозяина появилось какое-то напряжение, даже шея немного вытянулась. А может быть, это только показалось мне?

- А нельзя ли будет нам где-нибудь переночевать?- продолжал я. - А утром бы и поехали, часиков в семь-восемь...

Хозяева радостно закивали головами!

- Просим, пане, просим...

- Как вы, товарищи? - обратился я к своим разведчикам.

- Как прикажете, товарищ генерал, - за обоих ответил майор, - можно и переночевать.

- Мы вас очень просим, пане генерале, - обратился непосредственно ко мне хозяин, - воспользоваться нашим гостеприимством. Вам у нас будет покойно. А ваших спутников я попрошу разместить на ночлег наших соседей. Кое-кто из них уже был здесь, и вы с ними познакомились. Очень милые люди. [179]

Беспокойство, которое зародилось во мне раньше, еще больше усилилось. Мгновенно в сознании пронеслись, словно зафиксированные стоп-кадром, картинки: сухая фигура хозяина, склонившегося в учтивом поклоне, чрезмерно любезная улыбка на лице хозяйки, странные визитеры, назойливо задающие вопросы о времени нашего отъезда из города... Уж не хотят ли устроить нам на дороге засаду? Чем черт не шутит... Война научила нас предвидеть худшее.

Мгновенно созрел четкий план действий.

- Ну что ж, - по-прежнему благодушно сказал я,- раз вы так любезны, мы, пожалуй, останемся до утра. На лице хозяина расцвела очередная улыбка:

- Просим, пане, просим. Я сейчас же все организую. И он поспешно вышел.

- Пошли покурим на улице, - предложил я своим товарищам.

Мы вышли. Я коротко поделился своим планом, который состоял в следующем: сделать вид, что мы останемся ночевать, для большего правдоподобия и убедительности отогнать машины от дома, а как только начнет смеркаться, но еще будет достаточно светло, чтобы ехать, не зажигая фар, неожиданно покинуть город. Товарищи план одобрили. Я подозвал своего водителя Федорова и сказал ему:

- Как только начнет смеркаться, подъедешь к дому. Это и будет сигнал на выезд. Но, смотри, никому ни слова. Хорошенько проверь автоматы и гранаты. И еще: ничему из того, что сейчас мы будем говорить, не верь. Мой единственный приказ - подъехать к дому, как только начнет смеркаться.

- Ясно, товарищ генерал, - шепнул Федоров. - Все будет сделано.

- Ну вот, - радостно говорил хозяин, подходя к дому,- я все устроил, для всех есть прекрасный ночлег...- И он начал объяснять, кто где должен провести ночь.

Мы не могли не обратить внимания, что всех нас устроили поодиночке, хотя, как нам казалось, в доме, например, наших хозяев разместились бы и трое. Это еще больше усилило наши подозрения. Но, разумеется, ведя свою игру, мы сделали вид, что очень довольны, и весьма душевно поблагодарили хозяев.

- Федоров, - громко сказал я, - отгоните машины [180] на ночевку в хозяйственный взвод. Здесь быть ровно в семь ноль-ноль.

Все вернулись в дом. Остатки обеда уже были убраны, стол покрыт шелковой скатертью, хозяйка по-прежнему лучезарно улыбалась.

- А не желают ли паны сыграть в карты? Винт? Преферанс?

- С огромным удовольствием, - согласился я. - Если позволите, преферанс.

Предложение хозяина было как нельзя более кстати. До сумерек еще часа два, и нам очень важно было остаться на это время всем вместе.

Время за игрой пролетело незаметно. За окном начали сгущаться сумерки. Хозяйка зажгла лампу. В этот момент под окнами заурчали моторы машин. Я поднялся:

- Позвольте вас сердечно поблагодарить за гостеприимство, вас и вашу милую жену. Все было чудесно, но, увы, мы не сможем воспользоваться вашей любезностью далее. Я изменил свои планы, и мы немедленно должны выехать.

Лицо хозяина вытянулось.

- Как так! - с искренним удивлением воскликнул он. - Это невозможно! Я так все хорошо организовал... Пане генерале, вы же сами говорили, что вам будет удобнее ехать утром... Нет-нет! Вы не уедете! Мы... мы... будем еще ужинать.

Он был явно растерян, видимо, искал довода в пользу своего предложения относительно нашего ночлега и не нашел ничего более убедительного, чем ужин.

- Война, - сказал я, пожимая плечами, и через полминуты мы уже мчались по тихим улицам городка.

Выехали за наш пост на дороге. Уже заметно стемнело. Машины сухо шуршали дорожной щебенкой. Впереди надвигался лес. В сгущавшихся сумерках он казался сплошной стеной, однако на опушке можно было различить контуры большого двухэтажного дома. Временами мертво поблескивали его неосвещенные окна. Дом этот, стоявший метрах в шестидесяти от дороги, казался абсолютно необитаемым. И вдруг, едва машины поравнялись с ним, из окон раздались длинные автоматные очереди, злобно залязгал зубами пулемет.

- Гони, Федоров!- крикнул я. - Все внимание на дорогу! Фар не зажигай! [181]

Со второй машины нападавшим ответили огнем солдаты охраны и мой радист. Через минуту дом остался позади, а машины нырнули в спасительную темноту леса, хотя, впрочем, после того, что произошло, мы вполне допускали, что и здесь нас может поджидать опасность. Однако все обошлось благополучно. Возможно, нас спасла от прицельного огня спустившаяся темнота, и, отправься мы раньше, все могло бы обернуться для нас крайне неприятно.

- Отделались легким испугом, - пошутил Федоров и сердито добавил: - Ишь ты! «Просим, пане, просим, пане», и на тебе.

Видимо, мой водитель находился в полной уверенности, что засада была организована не без участия наших любезных хозяев. Однако на этот счет мы могли лишь строить догадки.

На следующий день фашисты подтянули к этому участку свои резервы. С ночным боем отошел к основным силам наш батальон, выдвинутый в Буско-Здруй. Начались шестидневные ожесточенные бои на сандомирском плацдарме.

Немцы двумя большими группировками начали свое контрнаступление утром 12 августа. Здесь они впервые применили свои новые тяжелые (68 тонн) танки Т-VIВ - «королевские тигры» - с мощной лобовой броней, 180 миллиметров, с бортовой - 80 миллиметров. Наша батальонная и полковая артиллерия не могла пробить ее, и стальные чудовища, сокрушая все, что попадалось им на пути, неудержимо двигались на наши позиции. Толпы автоматчиков, устремлявшихся вслед за ними, казались почтительной свитой, сопровождавшей особ королевской крови. Нам пришлось выдвинуть на прямую наводку орудия более крупных калибров.

К вечеру фашисты потеснили части 118-й стрелковой дивизии, оборонявшейся левее нас. Я решил выдвинуть на открывшийся левый фланг из второго эшелона 39-й гвардейский полк, который не только отбил все атаки врага, но и помог 118-й восстановить положение.

Тогда противник бросил части 20-й механизированной, 3-й и 1-й танковой дивизий на рубеж Ястшенбец, Стопница, обороняемый 42-м гвардейским полком.

Словно огромное живое море в часы приливов и отливов - туда, сюда, - волнами наступали и отступали боевые [182] порядки. К исходу пятых суток на участке нашего 32-го гвардейского корпуса противник в двух-трех направлениях потеснил нас и вклинился в линию обороны на 12- 13 километров.

Еще в первый день мы вынуждены были отдать несколько населенных пунктов, в том числе город Стопницу. Правда, особого значения этот городок не имел, потому что лежал в лощине, но отступать всегда тяжко, ибо в вынужденном отступлении есть нечто, оказывающее деморализующее действие, отнимающее веру в себя и в свои силы. К тому же немцы начисто снесли населенный пункт, где находился штаб нашей дивизии, и сбили нас с выгодного рубежа. Все пять суток я не смыкал глаз и не оставлял наблюдательного пункта, лишь изредка выдвигаясь в боевые порядки.

Было заметно, что фашисты делают неимоверные усилия, идут, как говорится, ва-банк, лишь бы вытеснить советские войска с занятого ими плацдарма.

- Ишь натужился, гад! - услышал я в одном из окопов на передовой, куда мы пробрались после очередной немецкой атаки. Говорил немолодой солдат в помятой каске. - Того и гляди, кровь из глаз брызнет, а он все лезеть и лезеть...

- Ты про кого, отец? - спросил я, отрываясь от бинокля.

- Про кого? Да про немца, какой на нас сёдни семь разов в атаку ходил. И не можеть уж, а все преть и преть. Я усмехнулся:

- А ты откуда знаешь, что не может, если он «преть»? Прет - значит, может, а?

- Да уж нет, это мы понимаем: из последних сил преть. Ему что назад, что вперед - одинаково чижало...

Однако удерживать этих рвущихся из последних сил гитлеровцев нам было также нелегко. Но нельзя было и оставить сандомирский плацдарм. Повторяю, он имел огромное стратегическое значение, и нашим боям командование фронта уделяло серьезное внимание. В тот кульминационный момент битвы за плацдарм нашей армии, сыгравшей, могу сказать, решающую роль, были созданы просто невиданные условия, позволявшие нам маневрировать мощным артиллерийским огнем и наносить массированные артудары. В качестве примера приведу хотя бы такие данные. В ходе этих пятидневных боев мне, как [183] командиру дивизии, для обеспечения перелома в ходе боя командармом были последовательно приданы и подчинены взятые с других участков и непосредственно из резерва фронта семь истребительных противотанковых полков, две артиллерийские бригады, полк реактивной артиллерии, танковый батальон.

Не остался я без поддержки и в самый острый момент, когда противник, пытаясь вырваться на шоссе Стопница - Станцуви, разрезать дивизию на две части и овладеть переправой на реке Сходня, в районе Стшельце, ценой огромных потерь вклинился в нашу оборону на во семь километров. При этом острие фашистского удара пришлось как раз на тот участок, непосредственно за которым находился мой наблюдательный пункт. Фактически НП остался без всякого прикрытия: у нас за спи-пои стоял лишь медсанбат. Мы не покидали своего наблюдательного пункта до последней возможности и ушли только тогда, когда танк противника начал стрелять прямой наводкой и мы увидели вспышку у стрелявшего танка, а за спиной разрывы перелетевших снарядов. Один из них едва не угодил прямо в куст, за которым в машине сидел поджидавший меня водитель Федоров. Вот тогда-то командир корпуса ввел в бой свой второй эшелон - 97-ю гвардейскую стрелковую дивизию, силами которой удалось предотвратить попытку немцев разрезать дивизию пополам и уничтожить ее.

Не могу не отметить, что в ходе боев на сандомирском плацдарме еще раз блестяще проявился военный талант командарма Жадова, который лично распоряжался вопросами распределения и использования резервов, перемещения частей на наиболее уязвимые участки фронта и концентрации в нужный момент и в нужном месте большого количества артиллерии с целью нанесения массированных артударов.

Разумеется, помимо умелого, я бы сказал, талантливого руководства, помимо маневрирования артиллерийскими частями, вернее, вместе с этим в успешном завершении пятидневных боев на сандомирском плацдарме огромную роль сыграл подлинный героизм личного состава артиллерийских частей и пехоты. Не привожу конкретных примеров лишь потому, что тогда пришлось бы либо писать решительно обо всех, чего не позволит объем этой главы, либо не упомянуть слишком многих героев, что [184] было бы просто несправедливым. Не боясь выглядеть излишне патетичным, скажу, как командир: «Спасибо вам, артиллеристы и пехотинцы, так безупречно сражавшиеся под Сандомиром, честь вам и слава на вечные времена!»

Возвращаясь к рассказу о пятидневных боях за сандомирский плацдарм, отмечу, что солдат, который уверял меня, что немец «преть» из последних сил, был совершенно прав. Видимо, в самом деле танковые и мотострелковые дивизии, которые гитлеровцы вводили в бой, пытаясь отбросить нас за Вислу, были изрядно обескровлены. Атаки постепенно теряли остроту, а затем противник перешел к обороне. Мы же нашли в себе силы в течение двух суток вернуть шесть - восемь потерянных километров и заняли ранее отведенный нам участок обороны.

Таким образом, к концу августа линия фронта стабилизировалась. Сандомирский плацдарм остался за нами

Побежали дни и недели, до краев заполненные трудоемкой и кропотливой работой по укреплению нашей обороны. Главная задача заключалась в обеспечении глубокого эшелонирования наших рубежей.

Создание прочной линии обороны не являлось само целью. Оно обеспечивало нам возможность серьезно подготовиться к будущему наступлению. Ради этого наступления мы работали день и ночь. Главным образом - ночь.

Едва из низинок навстречу опускающейся откуда-то с неба ночи начинал подниматься туман, наша линия обороны странно оживала. Почти такая же бесшумная, как и днем, она начинала шевелиться, двигаться, тормошить засыпающую землю. Тихо переговариваясь, бойцы готовили огневые позиции для артиллерии, которые она должна была занять к началу наступления, маскировали их молодыми березками и осинами.

Узкие лесные тропинки превращались в дороги, ведущие к складам боеприпасов, ремонтировались разбитые бомбежками другие подъездные пути, подвозились снаряды, подгонялась боевая техника.

И все-таки главным оставалась работа с людьми, настоящая боевая подготовка. Пользуясь ночной темнотой, мы снимали полки, занимавшие первую линию обороны, выводили их в тыл своих дивизий и там учили наступать, наступать смело, но расчетливо, подчиняясь приказу, но и проявляя личную инициативу. Во время учений, когда [185] в «боевых» действиях участвовали не только пехота, артиллерия и танки, но и штурмовая авиация, создавалась полная боевая обстановка. Мы требовали от личного состава предельного напряжения сил, выполнения всех заданий на максимуме возможностей. Конечно, мы очень уставали. На сон часто оставалось не более двух-трех часов в сутки.

Но и в эти часы не всегда удавалось заснуть вследствие нервного напряжения этих дней и физического переутомления. Ворочаясь без сна с боку на бок, я думал: «А как же трудно бойцам и командирам?» - и находил успокоение в знаменитом суворовском афоризме «Тяжело в ученье - легко в бою». Конечно, те учения, которые мы проводили, были совершенно необходимы. Полученное пополнение часто составляли новобранцы, мало обученные и необстрелянные. Пустить их в бой без нужной подготовки значило поставить под угрозу результат задуманной операции и понести потери, которых можно было бы избежать.

Здесь, на сандомирском плацдарме, осенью 1944 года у меня произошла одна из самых дорогих фронтовых встреч - с любимым другом детства Колей Шуруповым.

Но прежде чем рассказать об этой встрече, мне следовало бы вернуться во двор большого каменного дома на Ново-Басманной улице в Москве. И вернуться на пятьдесят лет назад, в первые послереволюционные годы, чтобы читатель знал, кто такой Колька и кем он был для меня в годы нашего детства.

...Мы жили в одном дворе. Дома наши, три одноэтажных деревянных флигеля, стояли позади большого здания бывшей Торговой школы, выходившего непосредственно на Ново-Басманную улицу. В первую мировую войну в школе был госпиталь, а затем, после революции, - военная школа.

Между школой и нашими флигелями находился двор, за флигелями тянулся большой сад, заросший боярышником, бузиной и бог весть какими еще кустами и деревьями. Все это было нашими безраздельными владениями. Здесь мы играли в «чижика» и в прятки, здесь дрались и мирились.

Во время драк больше всего доставалось мне, потому [186] что я рос болезненным и был слабее всех во дворе. Задиристые мальчишки пользовались этим и не упускали случая дать подзатыльник, дернуть за волосы или больно ущипнуть. Это было обидно. И часто обида бывала так нестерпимо горька, что я кидался на сильного обидчика, заведомо зная, чем это кончится. Но еще обиднее бывало, когда, заступаясь за меня, кто-нибудь из старших ребят с презрительной снисходительностью говорил моему обидчику:

- Ну чего к хиляку пристал? Охота тебе руки марать? Его же даже от физкультуры в школе освободили. За хилость.

И было это правдой.

И именно Колька, друг мой Коля Шурупов, отличный гимнаст, помог мне стать сильным, соорудив во дворе перекладину и долгие месяцы прозанимавшись со мной. Изо дня в день подходил я к нашей перекладине, вцеплялся в нее и не разжимал рук до тех пор, пока мне не удавалось подтянуться хоть на сколько-нибудь.

- Еще. Еще немного. Еще чуть-чуть. Можешь, можешь! - требовательно, но мягко, с сочувствием и верой в меня говорил мой друг Колька.

И я десятки раз выполнял показанные Николаем элементы. Я повторял их до тех пор, пока не чувствовал, что тело становилось послушным.

А через несколько лет мы с Николаем за один коллектив выступали на первенстве Москвы по спортивной гимнастике. И там нас ждали переживания, победа, сторицею вознаградившая меня за годы упорных тренировок: мы вместе стали чемпионами Москвы.

Вот этого своего любимого друга Кольку, с которым, по существу, была связана вся довоенная жизнь, я и встретил в те дни, когда мы стояли в обороне на сандомирском плацдарме. И было это так.

Поздним сентябрьским вечером, холодным и дождливым, я возвращался с рекогносцировки местности (нам предстояло передислоцироваться). Машина остановилась перед домиком. Из темноты к самой дверце машины вынырнула фигура красноармейца.

- Товарищ генерал, а вас тут хороший друг разыскивал. Передай, говорит, что очень повидаться хочу. Надо, мол, повидаться. Шурупов ему фамилия! Передай, говорит, что его разыскивает друг, военврач Шурупов. [187]

В груди у меня что-то дрогнуло, и щемящая теплота заполнила ее до отказа. Колька! Колька Шурупов!

На следующий день я поручил своему адъютанту во что бы то ни стало найти военврача Шурупова.

Капитан Скляров выяснил, что Николай Шурупов служит полковым врачом в дивизии нашего правого соседа генерала Гладкова.

Через несколько дней, когда положение на фронте стабилизировалось, я объезжал расположение своих частей, проверяя, как идут оборонительные работы. К концу дня мы оказались на правом фланге, откуда до соседней, 12-й дивизии было, как говорится, рукой подать. Не раздумывая ни минуты, я отправился туда, легко разыскал Николая и увез его к себе.

Хотя мы не виделись несколько лет, Николай, как мне показалось, внешне изменился мало. Да, это был все тот же милый, надежный, обстоятельный, дорогой мой друг Колька. К сожалению, в этой книге я не могу рассказать обо всем, что мы вспоминали в ту длинную осеннюю ночь. Это были воспоминания о нашем трудном и прекрасном детстве, прошедшем в первые послереволюционные годы, о нашей трудовой и военной юности, богатой событиями, а еще больше - молодыми, свежими чувствами и переживаниями.

Наутро мы с Николаем расстались, чтобы встретиться уже после войны.

В конце сентября 1944 года я неожиданно был назначен на должность командира 34-го гвардейского стрелкового корпуса нашей же армии. Слово «неожиданно» при рассказе о продвижении по службе пишу уже не в первый раз. Возможно, это кому-либо может показаться странным. Тем не менее это факт. Признаюсь, что на каждой из должностей, которые мне приходилось занимать во время войны, я чувствовал себя хорошо, так сказать, на своем месте, с подчиненными и товарищами отношения всегда были прекрасными, дело занимало меня целиком, я им жил, и, естественно, мысли об изменении положения, о перемещении, повышении по службе просто не возникали, не успевали возникать в том непрерывном, почти круглосуточном водовороте, каким была война.

Соединения 34-го корпуса по-прежнему совершенствовали глубоко эшелонированную оборону, по-прежнему [188] усиленно занимались боевой подготовкой у себя в тылах с задачей подготовить войска и штабы к умелому ведению наступательного боя.

Приближалась зима. Днем в холодном воздухе над нашими позициями плавала звонкая тишина. Лишь изредка то там, то здесь раздавалась короткая очередь автомата или одиноко бухал артиллерийский выстрел.

Итак, скрывая свои рекогносцировки и маскируя перегруппировки, мы накапливали силы для мощного броска. Самым напряженным временем были, безусловно, ночи. Под их покровом к передовым линиям подтягивались свежие резервы; приглушенно урча, двигались тягачи и бронетранспортеры; подвозились боеприпасы. Днем же над окопами, как я уже говорил, стыла тишина.

По мере того как накапливались силы, активизировались действия всех видов разведки, участились визиты на передовую командования, усилилась партийно-политическая работа, направленная на поддержание в войсках предельной бдительности, высокой дисциплины.

Но, как известно, жизнь - самый удивительный корректировщик любых предельно продуманных и, казалось бы, все предусмотревших планов...

Дня за два до нового, 1945 года ночью мне приснился страшный, непрерывно нарастающий гул, причину которого я мучительно, как это бывает всегда во сне, пытался разгадать. Выпутавшись из липкой паутины сна, я понял, что меня разбудил усиливающийся артиллерийский огонь. Он, как шапка, накрыл все вокруг, и трудно было разобрать, кто и откуда стреляет. Не вставая, я поднял телефонную трубку и соединился с оперативным дежурным штаба корпуса.

- В чем дело? Что за стрельба?

Неуверенный и слегка виноватый голос дежурного ответил:

- Ничего не могу доложить точно, товарищ генерал. Запрашивал уже дивизию генерала Чиркова и наших дежурных на наблюдательном пункте. Никто толком ничего объяснить не может. Стреляют и немцы и наши.

- Постарайтесь срочно выяснить и доложите мне,- приказал я, а сам начал связываться непосредственно с командирами дивизий. С генералом Русаковым не мог соединиться довольно долго. Тем временем огонь продолжал нарастать. Во весь голос заговорила наша дивизионная [189] артиллерия. Немцы отвечали мощным огнем. Было ясно, что огневой бой разгорелся в полосе, занятой дивизиями генералов Русакова и Чиркова. Русаков наконец ответил.

- В чем дело, товарищ Русаков? Что делают немцы? Атакуют они вас или нет? - допытывался я, пытаясь разобраться в том, что происходит на участке корпуса.

- С передовой докладывают, что нет, - неуверенно ответил Русаков. - Но огонь очень сильный. Я думаю...

Что думает комдив, мне узнать не удалось скороговоркой прозвенел высокий голос телефонистки:

- Вас вызывает командарм.

И сразу, без малейшей паузы, встревоженно заговорил Жадов:

- Что там у вас происходит?

- Идет сильный огневой бой в полосе дивизий Русакова и Чиркова. Как они докладывают, пехота противника активности не проявляет. Наши занимают свои позиции.

- Уточните и немедленно доложите подробно, в чем дело. Меня вызывает Конев. - Командарм бросил трубку.

Действительно, что же происходит? Тут мало было уточнить сами факты. Следовало их оценить и сделать какие-то прогнозы. Собрав сообщения из дивизий и полков, я уяснил, что артналета как такового не было. Хотя бой и разгорелся внезапно, но сила огня нарастала постепенно: сначала гитлеровцы начали стрельбу из автоматов и пулеметов, довольно сильную. Потом их поддержали минометы. За минометами вступила артиллерия разных калибров. Нет, это не было похоже на шквальный артналет, за которым может последовать ночная разведка боем или какая-нибудь частная операция с целью улучшить занимаемые позиции. Собственно, у врага, как мне казалось, не было ни оснований, ни необходимости, ни возможности начать сейчас наступление. Да и полученные с передовой сообщения подтверждали, что фашисты сидят в своих окопах и попыток атаковать не делают.

Чтобы выяснить намерения врага, думал я, следует дать ему возможность проявить полную инициативу и ничем не провоцировать его активность. Приняв решение, я позвонил по телефону командующему артиллерией корпуса полковнику Дубову и отдал [190] распоряжение:

- Немедленно прекратить огонь из всех видов оружия. На огонь противника не отвечать. Усилить наблюдение на переднем крае.

Едва я начал дублировать это распоряжение командирам дивизий, как телефонистка вновь разъединила меня. Спокойный голос Конева со знакомыми интонациями приказал:

- Товарищ Бакланов, доложите обстановку в полосе корпуса.

Зная, что командующий фронтом не любит многословия, я кратко доложил о происходящем и о принятом мною решении, подчеркнув, что все войска корпуса в боевой готовности и управление не нарушено. После короткой паузы Конев ответил:

- Решение одобряю. Будем ждать.

Потом опять короткая пауза и:

- Вы сами-то где?

Скажем прямо, вопрос застал меня врасплох: из-за непрерывных телефонных звонков, начавшихся буквально в ту минуту, когда меня разбудила артиллерийская канонада, я не только не успел одеться, но все еще продолжал лежать в постели. Однако постель моя находилась в двух шагах от рабочего места, и я с довольно чистой совестью ответил командующему фронтом:

- Я на командном пункте.

- Добро, - заключил разговор маршал.

Прошло три-четыре минуты. Наша артиллерия замолчала совершенно. Немцы продолжали стрелять. Однако минут через десять - двенадцать начал стихать и огонь противника. После минутной паузы одиноко рявкнула гаубица крупного калибра, а затем наступила тишина, полная, мертвая. Текли минуты, и это полное отсутствие звуков вдруг породило тревогу, еще более острую, чем отзвучавшая канонада. Я оделся и вышел на улицу.

Но ничего не происходило. Только над линией фронта, брызгая огнем, висели осветительные ракеты, взлетавшие то с нашей, то с немецкой стороны.

Звон наступившей тишины перестал ощущаться, тревога исчезла. Все кругом выглядело так, как вчера и позавчера и позапозавчера. Будто ничего и не было. В чем же все-таки дело?

Ко мне подошел живший рядом начальник политотдела полковник Волов, На его лице я прочитал тот же [191] вопрос: что случилось? Ответ следовало искать в войсках, находившихся на передовой.

Зайдя с Воловым в дом к начальнику штаба корпуса полковнику Ф. Г. Миттельману, мы приказали разослать офицеров штаба и политотдела в войска с заданием собрать исчерпывающие сведения о том, что произошло.

- Соберите также сведения о потерях и расходе боеприпасов всех видов, - добавил я, обращаясь к полковнику Миттельману. - Командарму я доложу сам.

Утром картина ночной дуэли прояснилась, и оказалось вот что.

Предыдущей ночью два немецких разведчика пытались приблизиться к нашей линии обороны на левофланговом участке, который занимал один из батальонов полка Рогова, входившего в 58-ю гвардейскую стрелковую дивизию генерал-майора В. В. Русакова. Разведчики были убиты, а трупы их остались лежать на нейтральной полосе. На следующую ночь командир роты того же левофлангового батальона (фамилия его уже забылась) послал трех своих бойцов забрать у убитых документы, хотя я и сомневаюсь, что у разведчиков могли быть какие-либо документы. Это была личная инициатива ротного командира. Случайно или не случайно, фашисты засветили на этом участке ракеты, обнаружили наших людей и открыли по ним автоматный и пулеметный огонь. Тогда наш командир роты прикрыл отход своих бойцов огнем пулеметов.

А дальше началась настоящая цепная реакция: гитлеровцы ответили минометами, по минометным батареям шарахнула наша артиллерия, фашисты не остались в долгу и тоже ударили из пушек. Так и разгорелся настоящий огневой бой, начатый противником и поддержанный нами, хотя это отнюдь не входило ни в чьи планы. Причина была одна: не выдержали перенапряженные нервы.

Но в армии существуют приказы и дисциплина, которые, как и во многих других случаях, в этот раз оказались в состоянии прекратить артиллерийскую истерику. Однако эта ночная дуэль обошлась нам дорого: несколько убитых и не один десяток раненых, не говоря уже о том, что было израсходовано немало боеприпасов всех видов,- вот цена нервного срыва, вызвавшего огневой бой.

Конечно, как у каждой медали, здесь тоже была своя оборотная сторона. Во-первых, мы получили возможность [192] проверить, какие рубежи, участки и цели были пристреляны фашистами. Во-вторых, наш ответный огонь, по-видимому, нанес тоже немалый ущерб врагу, так же, как и мы, растратившему порядочно боеприпасов. Но... но утром мне пришлось выслушать от командарма отнюдь не поздравления и слова благодарности. Должен сознаться, что генерал А. С. Жадов порой был щедр на сердитые, горячие слова. Однако в данном случае он имел все основания обрушить их на мою голову.

Наконец мне и другим командирам корпусов - генералам Родимцеву и Лебеденко - стала известна задача нашей армии в наступательной операции, подготавливаемой 1-м Украинским фронтом. Армии предстояло наступать в составе главной группировки фронта с задачей прорвать оборону противника на участке Дольне, Метель протяжением 13 километров, нанося главный удар в общем направлении Стопница, Буско-Здруй, Пинчув, Щекоцин, Ченстохов. Теперь командирам и штабным работникам надо было провести сложнейшую работу по изучению рубежей обороны противника в своей будущей полосе наступления. У нас имелись карты аэрофотосъемок этих рубежей, охватывавшие большую территорию, вплоть до реки Одер. Но карты картами, а нужны были самые свежие и точные данные с переднего края. Немцы ведь тоже не сидели это время сложа руки, в их обороне могли произойти не предвиденные нами изменения.

По всей полосе наступления мы организовали сотни наблюдательных пунктов, как правило выдвинутых в первую траншею. Я не мог довольствоваться донесениями разведчиков и сообщениями командиров и нередко, переодевшись в солдатскую шинель, повесив на плечо автомат и прицепив, как это делали бывалые солдаты, котелок к поясному ремню, пробирался на эти наблюдательные пункты. Обычно со мной отправлялись кто-либо из командиров дивизий и командующие артиллерией, а позже - кто-нибудь из командиров - танкистов и саперов. Это все были, так сказать, заинтересованные лица, те, кто должен был обеспечить успех первого наступательного броска.

Как-то мы тихонько пробирались по узким ходам сообщения, то и дело задевая плечами промерзшие глинистые [193] стенки. Бледный рассвет неуверенно опускался на землю с посветлевшего неба. Впереди проход расширялся, образуя глиняное гнездо с небольшим выложенным заиндевевшим дерном бруствером. Там виднелась серая спина солдата, дежурившего у ручного пулемета. Когда мы подошли совсем близко, мягко ступая по влажной глине, солдат резко повернулся, не столько услышав, сколько почувствовав за спиной неосторожное движение. На бледном лице мелькнули темные впадины глаз.

- Товарищ генерал? - неуверенно и удивленно сказал он, приближая свое лицо к моему, должно быть, чтобы лучше рассмотреть. - Вы ли это?

- Да, - ответил я. - А ты что, не узнал? Стараясь скрыть растерянность, он объяснил:

- По лицу-то узнал. Похоже лицо-то. А только солдата такого в нашей роте нет, вот я и засомневался. Да и никто не предупредил, что комкор быть у нас должен.

- Это хорошо, что не предупредили. И сам не говори, что здесь встретились. А ведь и мне лицо твое знакомо...

Солдат подтянулся и, хоть с опозданием, представился по всей форме:

- Рядовой Михайлов, ручной пулеметчик первого взвода второй роты.

Я вглядывался в казавшееся, безусловно, знакомым лицо: настоящее русское, открытое, с широко поставленными глазами, большим носом и упрямым подбородком.

- Где встречались, товарищ Михайлов? Или путаю я...

- Никак нет, не путаете, товарищ генерал. Две недели назад, когда наша рота в тылу стрельбой занималась, вы мне благодарность объявляли. За отличные действия.- Он улыбнулся широко и радостно.- Видать, запомнился я вам, товарищ генерал?

- Видать, что так, - улыбнулся в ответ и я. - Прошлая наша встреча и мне и тебе приятна была. Ну, рад встрече со старым знакомым и сегодня.

Я подошел к брустверу и осторожно выглянул. Солдат ойкнул и дернул меня за рукав шинели вниз.

- Что такое? - невольно пригнувшись, спросил я Михайлова.

- Так, слава богу, ничего, - обеспокоенно сказал он. - Но только, товарищ генерал, вы уж больше не высовывайтесь. Здесь нет-нет да и пролетит шальная. [194]

- Ничего, - успокоил я пулеметчика, - еще темновато. А скажи-ка мне лучше, товарищ Михайлов, хорошо свое направление, свой сектор обстрела знаешь, да и вообще расположение противника?

Солдат немножко подумал и с усмешливой обстоятельностью ответил:

- Да неплохо знаю, товарищ генерал. Мы с этими немцами, что напротив, каждый день друг на друга смотрим. А другой раз ракеты засветим, так и ночью как днем видать. Так что с их расположением знакомы.

- Это хорошо, - одобрил я. - Вот как светать по-настоящему начнет, ты мне все, что знаешь у противника, покажешь. Да и расскажешь поподробнее. Пока мы в блиндаж к вашим солдатам пойдем. Покурим да и поговорим

Непосредственно в подразделения, в солдатские блиндажи и землянки я старался заходить как можно чаще. Должен сказать, что тесный контакт командиров, какое бы высокое положение они ни занимали, с подчиненными, с теми, кто непосредственно сталкивается с противником, совершенно необходим. Чтобы меня правильно поняли, поясню, что я имею в виду не только знакомство командира с тем, как и чем живут подчиненные, каковы их настроения и интересы, хотя и это дело, безусловно, необходимое и полезное. Но сейчас речь о другом.

На войне те национальные качества простых людей, которые складываются в процессе исторического развития: наблюдательность, смекалка, мудрость и, может быть, несколько наивная хитрость, выработанные за века вечной борьбы с трудностями, - обостряются и позволяют рядовым и сержантам изучать конкретного, стоящего перед ними врага так, как это просто недоступно для командира, особенно занимающего высокое, руководящее положение.

Каждый бывалый воин, выражаясь словами хорошо знакомого мне немолодого сержанта, крестьянина из-под Рязани, «знает свой маневр», то есть, если хотите, может спланировать свои действия, так как он предвидит действия своего противника, повадки, режим дня и ночи, привычки, возможную реакцию и тактику которого в той или иной ситуации он изучил в совершенстве.

Никто, как старые, опытные, бывалые воины, не делился со мной такими тонкими и точными наблюдениями [195] над врагом, ни от кого не слышал я таких остроумных и хитрых предложений относительно того, как взять «языка», как спровоцировать противника на то или другое действие. Ото был подлинно народный, солдатский опыт, накопленный за годы ожесточенной борьбы с ненавистными захватчиками.

Вот и сейчас, когда мы готовились к новому наступлению, я не упускал случая поговорить с солдатами.

Блиндаж, в который мы вошли, был большим и «сработанным», как говорил мой адъютант капитан Скляров, основательно: стены обшиты тесом, к ним в два этажа прилажены нары. На нарах сидели и лежали свободные от дежурства бойцы. Едва мы вошли, как дежуривший у входа громко скомандовал:

- Встать!

Все по привычке с оружием в руках бросились к выходу, думая, что объявлена боевая тревога, и натолкнулись на нашу группу генералов, переодетых в солдатскую форму. Кто-то, ничего не понимая спросонок, чертыхнулся, кто-то сдержанно засмеялся. Наконец минутная неразбериха окончилась, и мы услышали официальный доклад. Я сел сам и предложил всем садиться.

- Как жизнь, гвардейцы? - спросил я, оглядывая знакомые и незнакомые лица. Ответ раздался не сразу. Одни смущенно улыбались, другие, видимо ранее не встречавшиеся с нами близко, разглядывали своих генералов во все глаза. За всех ответил маленький сухой солдат в шапке, спросонок надетой боком, ухом вперед, что придавало ему немножко смешной вид. Да, наверное, он и действительно был ротным балагуром и весельчаком. Хитро поблескивая быстрыми глазами, солдат бойко заговорил неожиданно басовитым, может быть, простуженным голосом:

- Да что за жизнь, товарищ генерал? Скучноватая жизнь. Сидим да сидим. Думали, уж ходить разучились.- Он весело подмигнул сразу заулыбавшимся красноармейцам. - Вот только и размялись несколько, когда в тылу недельку учениями занимались.

Генерал Русаков, командир 58-й гвардейской стрелковой дивизии, в расположении которой мы находились, принял предложенный тон и, прищурившись, спросил:

- Что, понравилось в тылу-то «наступать»? Задорный голос из-за спины сидевшего впереди плотного [196] сержанта с вислыми, порыжевшими от махорки усами выкрикнул:

- А мы и по-настоящему можем. Да скоро ли?

Сержант, не оглядываясь, ткнул сидящего сзади локтем и, расправляя могучие плечи, пробурчал по-украински в прокуренные усы:

- А ты не лезь поперед батьки в пекло. Русаков, теперь уже серьезно и участливо, сказал:

- Значит, скучаете, гвардейцы? А ведь в обороне-то сидеть легче. Да и спокойнее.

- Какой спокой, товарищ генерал, - ответил самый пожилой из красноармейцев. - Уж добить бы поскорее проклятых, тогда бы и посидели дома в спокое... Конечно, у кого дом остался да кто сам живой к семье вернется, - после маленькой паузы горько закончил он.

- Да... дом... Где он сейчас, дом-то? - раздумчиво сказал кто-то из генералов.

И сразу заговорили несколько голосов. Все стало удивительно просто, непринужденно, как будто тот факт, что и у нас, командиров, есть дома, о которых мы помним и скучаем и в которые можем не вернуться, сразу сблизил, сроднил всех присутствующих.

По нашей просьбе солдаты наперебой начали рассказывать о своих наблюдениях за противником, охотно и подробно отвечали на наши вопросы, интересовались, что делается на других участках фронта, как идут дела у союзников.

- Товарищ генерал, - спросил все тот же маленький, с простуженным голосом, - скажите честно, скоро уж наступать-то будем?

Ответить «честно» я не имел права и потому уклонился от прямого ответа:

- Да уж будем! В свое время. А сам-то как думаешь?

- Мы думаем, что скоро.

- Ишь ты, шустрый! А почему так думаете?

- Да как же. - Из-за широкого плеча усатого сержанта выглянуло круглое лицо с высоко поднятыми бровями. - А в тылу-то мы были, на занятиях, так сами видели: войска подходят и подходят. И танки и артиллерия.

- Да-а-а! Войск позади нас сила. Сами видели, - поддержал молодого паренька сержант. А тот все не [197] унимался:

- Не зря же это, товарищ генерал?

- Нет, не зря, - улыбнулся я его горячности. - Но поживем, увидим. А сейчас здесь в оба глядите. Службу надо нести безупречно, бдительно. А то, чего доброго, фрицы кого-нибудь в плен утащат.

Все засмеялись, оживленно зашумели, хрипатый маленький солдат, на этот раз степенно и солидно, сказал:

- Ну уж нет, этого не будет! Не дадим! Скорей сами «языка» словим. Вчера вот тут, чуть левее нас, перед соседним взводом наши семерых ихних разведчиков ухлопали. Жаль, живого никого не осталось, а то и был бы «язык»...

О бдительности я предупреждал не случайно. Конечно, наступление наших войск с сандомирского плацдарма не могло ошеломить немецкое командование стратегической или оперативной внезапностью: на то и существуют плацдармы, чтобы с них наступать. Каждая сторона использует их как трамплин для прыжка. Но немцев, безусловно, очень интересовало, когда именно, в какой день и час начнется наступление советских войск. Этот день и час и были главной военной тайной, которую надо было сохранить во что бы то ни стало.

Для этого войска жили на сандомирском плацу необычной, скрытной, преимущественно ночной жизнью. Днем мы должны были создать для противника иллюзию, будто армии ушли в глухую оборону. Так оно по преимуществу и было.

Спустя несколько дней после злополучной дуэли с противостоящими гитлеровцами стало известно, что в соответствии с общим планом военных действий сроки подготовки к наступлению нашего фронта сильно сократились. И без того высокий темп, в котором проводилась вся подготовительная работа, возрос еще больше, он стал просто лихорадочным. Поздние зимние рассветы смешались с ранними сумерками. Все жило в непрерывном движении и напряжении.

Хмурым утром, которое и не воспринималось как утро, потому что ни я, ни мои помощники не ложились спать в ту ночь, командование корпуса ожидало приезда командарма генерал-полковника А. С. Жадова, члена Военного совета армии генерал-майора А. М. Кривулина, командующего артиллерией генерал-майора Г. В. Полуэктова и другого армейского начальства. [198]

Я вышел из своего блиндажа. Низкое небо было пухлым и серым. Толстые тучи деловито топтались, слегка смещаясь то в одну, то в другую сторону, словно примеривались сделать что-то над нашим участком или искали место, чтобы совсем опуститься на землю.

Через несколько минут приехали те, кого я встречал, и на командном пункте корпуса состоялось совещание, определившее роль и задачи корпуса в предстоящем наступлении. Они были нелегки, эти задачи. Чтобы выполнить их, командование корпуса должно было добиться, можно сказать, идеальной организации и безупречной слаженности действий всех входящих в корпус соединений и частей.

Основная задача корпуса заключалась в том, чтобы, расположив дивизии в три эшелона, в первый же день силами двух дивизий последовательно прорвать оборону противника на всю ее тактическую глубину. Этим прорывом мы должны были обеспечить ввод в сражение частей и соединений 59-й армии генерал-лейтенанта И. Т. Коровникова и 4-го гвардейского танкового корпуса генерала Полубоярова. Говоря другими словами, корпус должен был создать условия для того, чтобы войска Коровникова и Полубоярова могли быстро и неожиданно выйти на направление к Кракову, освобождение которого и составляло их главную задачу.

Далее нашему корпусу следовало, сохраняя чрезвычайно высокие темпы наступления, прикрывать открытый левый фланг нашей 5-й гвардейской армии, действующей в направлении Ченстохова.

- Главное, - закончил совещание командарм Жадов, - развить предельно высокие темпы наступления. Таково требование командующего фронтом. Это понятно всем?

Последнего вопроса генерал Жадов мог бы и не задавать: стремительное продвижение наших войск лишало немцев возможности занять заранее подготовленные оборонительные рубежи, закрепиться на них, выиграть время, подтянуть резервы. Высокие темпы наступления были залогом победы, гарантировали уменьшение наших потерь.

Числа 9 или 10 января, точно не помню, на наш командный пункт снова приехало командование: маршал [199] Советского Союза И. С. Конев, генерал-полковник А. С. Жадов и еще человек пять-шесть генералов. Когда мне сообщали о совещании, я знал, что там будут командиры всех корпусов нашей армии: генералы А. И. Родимцев, Н. Д. Лебеденко и я, а также наши командующие артиллерией. Однако оказалось, что Конев приказал пригласить несравненно большее число генералов и офицеров. Здесь были и корпусные начальники, командиры танковых корпусов, артиллерийских дивизий прорыва.

При таком большом числе участников совещания можно было предполагать, что собравшиеся получат какую-то информацию, важную для всех и каждого. На деле же все получилось совсем иначе. Даже не знаю, как назвать то, что происходило на совещании, хотя теперь уже и само совещание назвать совещанием очень трудно. Больше всего, пожалуй, здесь подходит слово «экзамен».

Принимал «экзамен» командующий фронтом И. С. Конев, а «сдавали» его все присутствующие. Маршал Конев потребовал, чтобы каждый командир стрелкового корпуса подробно доложил свою боевую задачу и порядок ее выполнения. Отдельные вопросы им по ходу задавались и корпусным инженерам, и командующим артиллерией, и начальникам разведки, связи, и другим.

«Экзамен» длился не менее семи часов, без какого-либо перерыва. Внимание Конева не ослабевало ни на минуту. Он задавал внезапные вопросы, требовал детальных уточнений, входил в подробности, выясняя точку зрения начальников различных родов войск и служб, интересовался состоянием артиллерийской и танковой техники. Честное слово, я просто затрудняюсь перечислить все вопросы, которые настойчиво и продуманно поднимал командующий фронтом. Наверное, никогда и никому ни в одной академии не приходилось сдавать экзамен в таком колоссальном объеме.

Я командовал корпусом, который должен был наступать на левом фланге армии, поэтому мне пришлось докладывать, то есть «экзаменоваться», последним. Все уже устали. Многим хотелось закурить. В сравнительно небольшой комнате было душно и жарко. Но маршал был неутомим.

«Экзаменуясь» последним, я думал, что нахожусь в лучшем положении, чем остальные. Во-первых, мне уже было известно, какие вопросы особенно интересуют маршала. [200] Во-вторых, я мог учесть ошибки и промахи «экзаменовавшихся» ранее меня. В-третьих, пока И. С. Конев разговаривал с другими, я имел время еще и еще раз продумать все, что делал и собирался делать в полосе своего будущего наступления.

Мне в самом деле удалось сделать довольно исчерпывающий доклад. Командующий фронтом не спускал с меня внимательного, пронизывающего взгляда. Казалось, что маршал не только видит тебя насквозь, но еще и рассматривает что-то позади тебя, так что я во время доклада несколько раз поборол искушение обернуться и посмотреть на стену позади себя.

Надо сказать, что, хотя лицо И. С. Конева не отличалось ни тонкостью, ни красотой, оно было исключительно выразительным именно за счет глаз. Я докладывал и видел, как меняется выражение лица маршала. Взгляд то строго застывал где-то на моей переносице, то добрел и становился мягким, то излучал нескрываемую удовлетворенность моими ответами.

Заканчивая свой доклад, я испытывал некоторое чувство облегчения, полагая, что на этом мой «экзамен» закончился, потому что и думать не мог, что у командующего в запасе еще масса вопросов. Оказалось, что своим докладом я «вспахал почву», и это позволило теперь маршалу Коневу забираться в такую глубину, интереса к которой с его стороны я даже не предполагал. Мы все, признаться, были просто ошеломлены тем, что военачальник, решающий стратегические и оперативные вопросы в масштабе фронта, держит в голове огромное количество мелких деталей и стремится сам, лично не упустить ни одной еще более мелкой.

Но, разумеется, все это подвергалось обсуждению, вытягивалось на поверхность для того, чтобы, с одной стороны, у маршала была полная уверенность, что каждый командир не упускает эти детали из поля зрения и придает им надлежащее значение. С другой стороны, часто мысли того или другого командира, где-то подспудно зревшие в его сознании, именно здесь, перед маршалом Коневым, получали свое четкое оформление, так сказать, из идей превращались в реальную силу.

Итак, мой главный «экзамен» начался как раз после того, как я закончил свой доклад.

- Товарищ Бакланов, какими калибрами артиллерии [201] вы будете подавлять и уничтожать вот эти цели? - Широкая рука комфронта концом карандаша уперлась в объект на карте разведданных.

Я ответил.

- Уверены, что снаряды данного калибра уничтожат эту цель?

- Думаю, что да.

- «Думаю»! Уверены или не уверены? - В голосе появилась строгая нотка.

- Уверен.

- А какова плотность подавления?

Я ответил.

И вдруг вопрос, казалось бы, совсем о другом:

- Что вы лично видите со своего наблюдательного пункта в полосе корпуса?

Это значит, маршала интересует, смогу ли я сам лично контролировать действия наших войск и противника на поле боя.

- Какие участки местности вы не просматриваете? Кто их просматривает?

Отвечаю, а вопросы продолжают сыпаться:

- Как вы выводите танки для непосредственной поддержки пехоты к тем батальонам и ротам, с которыми они должны действовать в наступлении?

И сразу вопрос, свидетельствующий о большой человеческой мудрости, о понимании чисто психологических моментов, которые могут оказать влияние на настроения командиров, их решения, на сам ход боя:

- Знакомы ли лично командиры стрелковых и танковых подразделений? Хорошо знают друг друга?

И вновь чисто деловое, профессионально военное:

- Знают ли пехотинцы и танкисты суть своего взаимодействия при атаке? А во время боя в глубине обороны? Вы лично проверили знание сигналов? Как будут ночью обозначены маршруты выхода танков?

Чтобы отвечать в том же темпе, в котором задавались вопросы, мне приходилось держать себя в крайнем напряжении. Но под конец мы словно представляли одну систему, работавшую бесперебойно: вопрос - ответ, вопрос - ответ. Не сводя с меня внимательного взгляда, комфронта спросил в заключение:

- Если противник разобьет ваш наблюдательный пункт, кто и откуда будет осуществлять управление боем? [202]

Собственно, это был вопрос о том, что будет, если я погибну. Но я настолько втянулся в работу нашей «безотказной системы», что не ощутил ничего личного, никакого волнения, которое, естественно, возникает у человека, говорящего или думающего о своей смерти, и ответил так же четко и деловито, как и на все предыдущие вопросы.

Когда все закончилось, Конев медленно поднялся, значительно, как мне показалось, оглядел присутствующих и, обращаясь к нашему командарму, четко сказал:

- Товарищ Жадов, считаю, что войска 5-й гвардейской армии к наступательной операции готовы.

И, снова обведя всех внимательным взглядом, произнес короткое напутствие, которое я постарался запомнить, хотя, думаю, и без особых стараний с моей стороны оно наверняка запечатлелось бы в памяти, так как содержало принципиально важные указания, сформулированные маршалом Коневым четко и лаконично. Я же хотел запомнить их дословно, чтобы потом сказанное командующим фронтом довести до сведения всех солдат и офицеров своего корпуса.

- Товарищи! - заговорил Конев, легонько пристукивая ладонью по столу после каждой фразы, словно «припечатывая» ее в подтверждение значительности и обязательности сказанного. - Помните, что все вы несете высочайшую ответственность не только за подготовку и ход операции, но и за ее последствия. Оберегайте города и села от разрушения сами и не допускайте их уничтожения противником. По-братски, внимательно и заботливо относитесь к местному населению. Каждый из вас, каждый ваш солдат должен помнить, что, добивая немецко-фашистских оккупантов, Советская Армия выполняет великую интернациональную миссию: миссию освобождения порабощенного фашистами польского народа. Польский народ ждет от нас своего освобождения и готов помочь нам. На 1-м Белорусском фронте плечом к плечу с советскими войсками сражается 1-я армия Войска Польского, в немецком тылу действуют отряды польских партизан.

Завтра вы узнаете день и час начала наступления. Еще и еще раз проверьте свою готовность. Воодушевите своих солдат, сержантов и офицеров на новые боевые подвиги, на новые победы.

Успехов вам, товарищи, здоровья и благополучия! [203]

Маршал Конев сразу же уехал, отказавшись даже пообедать с нами.

Наступление войск 1-го Украинского фронта с сандомирского плацдарма началось 12 января.

Теперь уже всем известно, чем было вызвано перенесение срока наступления, первоначально назначенного на 20 января: у союзников, ведущих сражение на западном фронте, в Арденнах сложилось критическое положение, что заставило их обратиться к Советскому правительству с просьбой ускорить начало нашего наступления. Конечно, изменение срока потребовало громадного напряжения всех сил для быстрейшего проведения большого объема организационной работы.

В ночь на 12 января все силы фронта были приведены в боевую готовность. К четырем часам утра командиры заняли свои наблюдательные пункты. Ровно в пять утра был нанесен короткий, но мощный артудар. Сплошной рев и гул артиллерии, в котором тонули все прочие звуки, словно гигантский колпак, накрыл плацдарм. Невозможно было выделить ни отдельных залпов, ни видов, ни калибров орудий, ни места или направления, откуда велся огонь.

Затем поднялись в атаку передовые батальоны и заняли первую траншею. Стало ясно, что противник принял наш мощнейший артиллерийский удар за общую артподготовку, а действия передовых батальонов за общее наступление наших войск. Этого только мы и ждали. Передовые батальоны, овладев первой траншеей, залегли перед второй. Тогда-то и началась артиллерийская подготовка.

Под прикрытием бешеного артиллерийского урагана к нашему переднему краю начали выдвигаться танки непосредственной поддержки пехоты. В чуть поредевшей ночной темноте в диком реве и грохоте они бесшумными белыми тенями скользили вперед. На заснеженных пространствах едва заметно шевелились маленькие фигурки саперов. Они поспешно заканчивали подготовку проходов в минных полях. Ожили тоненькие ниточки окопов, в которых накапливалась пехота. Словом, вся громада сконцентрированных на плацдарме войск пришла в движение, как большой слаженный механизм, пущенный в [204] нужный момент в соответствии с заранее составленным и тщательно продуманным планом.

Находясь на своем наблюдательном пункте, я ежеминутно получал доклады и донесения о ходе последних приготовлений к броску вперед. Все шло нормально. Неприятным и даже вызвавшим тревогу было лишь сообщение о том, что ввиду нелетной погоды авиация не сможет поддержать наступление с воздуха. Это означало, что плотность подавления обороны противника будет несколько ниже запланированной.

Наступило пасмурное утро. Временами из низких набухших туч шел густой снег. Все расположение противника было окутано гигантским одеялом сплошного дыма от разрывов снарядов нашей артиллерии и непрерывных залпов «катюш». Шутка сказать, по каждому километру линии прорыва обороны гитлеровцев вели огонь 250 орудий, не считая танковых и орудий прямой наводки!

И расчет, и выполнение артподготовки, продолжавшейся час сорок семь минут, были так безупречны, что, когда на нашем участке батальоны первого эшелона пошли в атаку, ошеломленные фашисты в течение полутора или даже двух часов не могли открыть по нашим боевым порядкам ответного огня. Управление и связь вражеской обороны были полностью нарушены. Окопы и траншеи оказались разбитыми и исковерканными. Бревна землянок и дотов превратились в щепки, разметавшиеся по земле вперемешку с искореженными пулеметами и орудиями.

К полуночи дивизии корпуса прошли, преодолевая ожесточенное сопротивление противника, около 15 километров. Надо было во что бы то ни стало воспользоваться моментом и оттеснить врага как можно дальше. Поэтому наступление передовыми отрядами и вторыми эшелонами полков продолжалось и ночью. На следующий день в восемь часов, после 20-минутной артподготовки, главные силы корпуса возобновили наступление, прорвали вторую полосу обороны противника и вскоре форсировали реку Нида в районе населенного пункта Хробеж.

Задачи, поставленные командующими фронтом и армией на первые два дня боя, были выполнены. Части корпуса продолжали успешно развивать наступление.

Снова и снова военные дороги вели нас мимо маленьких серых домиков, затаившихся в низких палисадничках. [205]

Снова счастливые лица, радостные улыбки, снова слова искренней благодарности за избавление от фашистского рабства. Польские крестьяне, жители небольших городов и местечек выбегали из домов, теснились вдоль улиц, протягивали к нам руки, плакали и смеялись.

Уж сколько лет прошло с тех пор, сколько лиц промелькнуло, сколько других переживаний было - и радостных и горестных, - а не могу забыть всего этого, не могу спокойно вспоминать те дни, когда слезы чужих матерей, радость ребячьих глаз, скупые слезы мужчин на нет сводили собственные страдания и горе военных лет.

Выполняя жесткие графики, установленные командующим фронтом, мы продолжали двигаться на запад, делая в день по 20 - 30 километров и не давая противнику закрепляться на заранее подготовленных рубежах. Гитлеровцы оказывали серьезное сопротивление. Ожесточенные схватки происходили непрерывно и повсеместно.

Это в полной мере относится к нашему корпусу, соединения которого вели бои буквально круглые сутки. Я уже упоминал, что в состав корпуса входила 58-я гвардейская стрелковая дивизия, которой командовал генерал-майор В. В. Русаков. Мы ее нередко, кто в шутку, а кто и всерьез, называли «ночной дивизией». Уж не знаю, в силу каких особенностей - самого командира или личного состава дивизии - она действовала особенно удачно в ночное время. Правда, иногда при этом возникали несколько рискованные ситуации, однако, как правило, «дневная» 15-я гвардейская дивизия генерал-майора А. М. Чиркова в таких случаях вносила коррективы. Но бывало и наоборот.

Так, очень скоро после прорыва, начавшегося 12 января, произошел такой весьма характерный случай. 118-я стрелковая дивизия генерал-майора М. А. Суханова в это время находилась во втором эшелоне, прикрывая корпус с открытого левого фланга. Генерал Чирков же со своей дивизией с первого момента наступления был в боях, занимая левый фланг. Справа от него находился со своей дивизией генерал Русаков. И вот одному из полков дивизии А. М. Чиркова ночью удалось в районе населенного пункта Жарки значительно выдвинуться вперед, пересечь линию обороны противника, угрожавшего нам о [206] фланга, и нанести ему фланговый удар. Произошло это в момент, когда отброшенные назад фашисты собрались занять подготовленные для обороны траншеи, но еще не успели расположиться в них и вообще плохо ориентировались в расположении советских войск и направлении нашего удара.

За полком, естественно, устремилась вся дивизия, а уже после того фашисты заняли свои траншеи, так что дивизия генерала Чиркова фактически оказалась по ту сторону линии фронта. Это, может быть, не было бы страшно, если бы наше дальнейшее наступление планировалось в том же направлении. Тогда немецкие части оказались бы между двух огней, что позволило бы просто-напросто уничтожить их. Но нам полагалось наступать несколько правее, в направлении восточнее Ченстохова. Таким образом в окружении могла оказаться дивизия генерала Чиркова. Это понимал и сам комдив, на следующее же утро принявший все меры, чтобы прорваться обратно к своим.

Все это было не так просто, потому что фашисты, занявшие к тому времени оборону, видимо, успели сориентироваться и пытались задержать чирковцев. Но они прорвались, и я, услышав по телефону голос генерала, очень обрадовался и спросил:

- Вернулись?

- Не то слово, - ответил комдив. - Выпрыгнули.

- Ну, с благополучным исходом вас, - пошутил я.

Двигаясь к Ченстохову, наши части, приближались к границе германского рейха.

Недалеко от города и восточнее его мы пересекли прекрасно оборудованную линию немецких укреплений: глубокие, я бы сказал, благоустроенные траншеи, внушительно выглядевшие доты и дзоты. Но гитлеровцев там не оказалось, так что несколько десятков километров мы прошли, так сказать, беспрепятственно, страдая главным образом от того, что все время значительно опережали свои обозы и нередко оставались без горячей еды.

Труднее пришлось 32-му корпусу генерала Родимцева, которому противодействовали немецкие соединения, непосредственно защищавшие Ченстохов. 17 января сильный передовой отряд этого корпуса под командованием заместителя комкора полковника Г. С. Дудника ворвался в город и удержал его до подхода основных сил. [207] В этот день, пожалуй, лишь 15-я гвардейская стрелковая дивизия выдержала вместе с артиллеристами 10-й истребительно-противотанковой и 8-й самоходно-артиллерийской бригад жаркий бой за сильный опорный пункт врага город Жарки. В этом бою подвиг Александра Матросова повторил гвардии сержант А. В. Ростомян из 44-го гвардейского стрелкового полка дивизии.

От Ченстохова направление нашего наступления шло через густой заснеженный лес, и к исходу 18 января корпус вышел на рубеж Каменица Польска, Жарки. Мороза большого не было, и, хотя мокрый снег мешал продвижению, на рассвете серого зимнего дня, 23 января, мы вышли основными силами к берегу реки Одер севернее Оппельна (Ополе).

Тут погода совсем раскисла. От реки расползался седой туман, из-под снега на каждом шагу проступала вода, сырой воздух был холодным и липким.

Одер стоял подо льдом, но, как мне донесли командиры передовых частей, лед оказался таким слабым, что не выдерживал никакой техники: едва первые машины осторожно вышли на лед, как он, слабо кряхтя, начал проминаться, покрываясь серой водой.

Мы оказались перед сложной проблемой: каким образом форсировать Одер? То ли следовало прорубать лед и наводить понтонные мосты, то ли было целесообразней каким-то образом укрепить его...

Времени, чтобы думать и гадать, а тем более экспериментировать, не было. Приказано было в ночь на 23 февраля с ходу форсировать реку и захватить плацдарм. Решили, что проще и надежнее всего перебираться по льду, прикрыв его деревянными настилами. Первыми начали форсировать реку части 58-й гвардейской дивизии.

Пехота и легкая артиллерия переправились вполне благополучно. 15-я гвардейская дивизия вместе с танкистами 3-й гвардейской армии завязали бой за мощный опорный пункт врага город и крепость Оппельн. К вечеру я решил, что все и дальше обойдется хорошо, и отправился к себе на командный пункт, который оборудовал примерно в полутора километрах от переправы в поселке со странным названием Америка. Собственно, это даже не был поселок. Населенный пункт, носивший общее название, представлял собою десятка два хуторов, раскинувшихся [208] вдоль берега Одера и стоявших совершенно обособленно друг от друга. Место показалось мне очень удобным, потому что оттуда я легко и быстро мог в случае необходимости выскочить и на переправу, и в расположение любой из дивизий корпуса.

Само форсирование Одера проходило относительно спокойно. Особого сопротивления противник не оказывал. Это означало, что главные силы его мы потрепали основательно, а резервы еще не подошли.

Наступила ночь. В маленьком домике, где мы расположились на ночлег, в печке уютно светились догорающие угли. После многих дней наступления в бешеном темпе это была, по сути, первая передышка, первая ночевка в тепле.

Я закрыл глаза, и, прежде чем сон бросил меня в черное освежающее небытие, как всегда, в голове хороводом закружились обрывки дневных впечатлений, поплыли лица виденных днем красноармейцев и офицеров. На мгновение мелькнула мысль, что уж больно гладко сложилось все сегодня. За свою тогда еще короткую, но богатую событиями жизнь я успел сделать наблюдение, что стоит тебе порадоваться, как все-де хорошо и благополучно, как вдруг обязательно свалится на голову какая-нибудь совершенно неожиданная неприятность. С этой мыслью я и заснул.

Среди ночи я проснулся от беспорядочной, но интенсивной стрельбы и, натягивая сапоги, сказал сам себе в ответ на ту, последнюю перед сном, мысль:

- Ну вот! Пожалуйста, получай!

- Что вы сказали? - переспросил капитан Скляров.

- Говорю: что за черт там лупит из автоматов во весь дух! Как думаешь?

- Трудно сказать. Надо полагать, не наши. Фашисты, должно быть.

- Это ты прав, должно быть, фашисты. Но откуда их принесло и сколько их?

Судя по характеру стрельбы, напавших на нас было немного. Вероятнее всего, это пробивалась к своим, на противоположную сторону Одера, какая-либо из отставших групп противника, не сумевшая даже отступать в том темпе, который мы поддерживали при наступлении.

Красноармейцы из взвода охраны заняли оборону. Мы со Скляровым поднялись на чердак, открыли окошко. За [209] ним плавала тяжелая, влажная темнота, навалившаяся на заснеженную поляну, которая окружала наш домик. Глаза долго не могли привыкнуть к темноте. Постепенно из нее начали проступать смутные силуэты отдельных деревьев и кустов, разбросанных тут и там. Стреляли по-прежнему беспорядочно и не густо. Стрелявшие явно располагались по дуге, с противоположной от Одера стороны.

Я всматривался в слабо проступающие тени, метавшиеся между деревьями, и пытался разгадать намерения противника. Создавалось впечатление, что штурмовать нас немцы не собираются и, возможно, сами не рады, что наткнулись на наш наблюдательный пункт, так как мы оказались препятствием на их пути к Одеру.

Однако шел час за часом, а перестрелка продолжалась. Все, кто находился в нашем домике, превратились в рядовых красноармейцев и отстреливались от гитлеровцев, то обтекавших нашу «крепость» и нападавших со всех сторон, то вдруг открывавших довольно сильный огонь почти из одной точки.

К утру стрельба стала затихать, и вялый рассвет открыл нашим глазам истоптанную поляну с кучками стреляных гильз почти у каждого дерева. Трудно было сказать, куда делись немцы: вернулись ли туда, откуда пришли, или выбрались на берег Одера. Да, признаться, мы не очень и задумывались над этим. Бродячих, отбившихся от своих и фактически оставшихся в нашем тылу групп гитлеровцев было более чем достаточно, и столкновения с ними происходили чуть ли не каждый день.

Утомленный ночным боем, я лег, когда уже стало совсем светло, чтобы поспать хоть два-три часа.

Должно быть, я проснулся от скрипа половиц. У дверей нерешительно топтался капитан Скляров.

- В чем дело? - спросил я, неохотно садясь на постели. - Случилось что-нибудь?

- Да нет, товарищ генерал. Ничего не случилось,- сипловатым голосом ответил Скляров. Видимо, он тоже только что проснулся. - Просто спрашивают тут вас.

- Кто спрашивает?

- Полковник авиации. Фамилию не сказал.

- Проси подождать. Я сейчас.

Одевшись, я вышел в соседнюю комнату. Навстречу мне поднялся плотный, широкоплечий летчик в комбинезоне [210] поверх кожаной летной куртки. Лицо простое, открытое, мужественное и - встревоженное.

- Командир истребительной дивизии полковник Покрышкин, - представился гость.

Он представился так быстро и решительно, что я не успел узнать прославленного летчика. Правда, мы никогда ранее не встречались, но уже вся страна знала о беспримерном мужестве и геройстве талантливого летчика и авиационного командира, трижды удостоенного звания Героя Советского Союза, Александра Ивановича Покрышкина. По лицу полковника, расстроенному и утомленному, я решил, что случилась какая-нибудь беда, и поспешил спросить:

- Чем могу быть полезным, товарищ Покрышкин?

- Туман! - Покрышкин кивнул на окно. - Вы видели этот проклятый туман?

Я посмотрел в окно. За ним действительно стояла белесая пелена.

- Честно говоря, тут, кроме господа бога, вам никто не поможет, - улыбнулся я.

- Ну вот, шутите! А мне совсем не до шуток! Мои аэродромы километрах в ста пятидесяти отсюда, связи нет, видимости нет. Болтаюсь всю ночь вдоль переднего края. Да и в расположении противника в этом проклятом тумане разобраться невозможно.

От всего, что говорил Покрышкин, веяло таким простодушием, такой искренностью, он был так обеспокоен сложившейся ситуацией, что я мгновенно вошел в его положение и тоже встревожился.

Удивительный человек, думал я, разговаривая с Покрышкиным. Можно сказать, легендарная личность, а не представься он, так и не догадаешься: прост, скромен, приветлив.

Я, как мог, разъяснил Покрышкину по карте расположение наших войск и предполагаемую дислокацию противника. Он еще раз попытался связаться со своими аэродромами и, увидев, что туман не поредел, хотел ехать дальше. Но я чуть не насильно усадил его завтракать и с удовольствием слушал, как горячо и заинтересованно высказывал Покрышкин свою точку зрения на военные действия здесь, на Одере. Прикидывая, как упростилось бы дело, если переправу прикрыть с воздуха или ударить по немецким аэродромам на том берегу, комдив прямо-таки [211] винился, что не может сделать этого. Прижимая широкие сильные ладони к могучей груди и наклонясь ко мне через стол, он проникновенно говорил:

- Я же специально сюда, на самую передовую, выехал, чтобы точно определить, где что нужно. А тут этот туман, будь он неладен. Но все равно, надо и сейчас что-то делать, любой ценой вызвать сюда эскадрильи. Так что, извините, товарищ генерал, буду трогаться. Спасибо за хлеб-соль.

И Покрышкин снова сел в свою машину.

Гитлеровцы в это время находились в районе Бреслау и Брига, где у них были неплохо оборудованные аэродромы с достаточным количеством самолетов. До нас им было рукой подать, не заблудишься. Так что, несмотря на туман, они со свойственной им педантичностью два-три раза в день прилетали бомбить переправы.

Мы же уже вторые сутки переправляли на тот берег Одера живую силу и технику по ноздреватому тонкому льду. Немецкие самолеты, собственно, не очень мешали нам. Прилетали они обычно поодиночке, бомбили наспех и, обстреливаемые зенитчиками 29-й зенитной дивизии полковника А. Д. Вялова, спешили убраться подобру-поздорову.

Хуже обстояло дело с нашими «мостами». Настил из досок и нетолстых бревен был жидковат и ненадежен. Он ходил ходуном под колесами машин, прогибался, покрываясь слоем воды; тонкие жерди расползались; лед испуганно трещал и подламывался.

Тем не менее все обходилось до тех пор, пока на ту сторону Одера не пошли танки. Настил колыхался, словно он был на плаву, лед трещал и гулко постреливал, во все стороны по нему бежали предательские трещины. Пришлось еще и еще усиливать настилы.

На западном берегу, в районе города Оппельна и села Оттозее, противник вдруг начал оказывать такое яростное сопротивление, какого мы уже давно не встречали. Гитлеровцы то и дело контратаковали позиции 58-й и 15-й дивизий нашего корпуса свежими силами, которые они успели перебросить сюда, пока мы в тумане форсировали Одер. То в одной, то в другой дивизии возникали острые ситуации. Я не мог усидеть на своем командном пункте, метался из одной дивизии в другую, чтобы на месте скоординировать и скорректировать действия [212] корпуса. Оппельн и Оттозее надо было удержать во что бы то ни стало.

Так прошло два дня, в течение которых мы отбивали атаки фашистов, в то же время подтягивая на плацдарм артиллерию, чтобы организовать мощный артзаслон. Не знаю, удалось ли бы мне это сделать, если бы не помощь 17-й артиллерийской дивизии прорыва, которой командовал генерал-майор С. С. Волкинштейн. Мало того, что дивизия располагала значительной мощью. Ее командир был исключительно высококвалифицированным специалистом и талантливым военачальником, человеком очень сложной и интересной судьбы, о котором мне хотелось бы рассказать поподробнее. И останавливает меня только то, что, чем дальше работаю я над этой книгой, тем больше убеждаюсь в невозможности вместить в нее всех интересных людей, рассказать на ее страницах обо всех и обо всем, о ком и о чем хотелось бы. Сначала я усмотрел в этом определенное везение, что ли: мне, подумал я, повезло, что вокруг меня было так много замечательных людей.

Но, вдумавшись посерьезнее, понял, что дело вовсе не в везении. Во фронтовых условиях люди полнее и глубже раскрывались друг перед другом, показывая такие душевные глубины, до которых в мирное время и не докопаться. Так что дело не только в том, что обстоятельства требуют от человека поступков, бескомпромиссно показывающих, кто чего стоит. Во фронтовых условиях обостряется еще и способность понимать друг друга, рождается своего рода особое видение, позволяющее глубже и точнее оценить другого человека. Вот чем, мне кажется, объясняется и исключительная глубина взаимных чувств, родившихся на войне, и надежность, нерушимость фронтовой дружбы, которую люди, воевавшие вместе, сохраняют не просто на долгие годы, а на всю жизнь.

Итак, вместе с Сергеем Сергеевичем Волкинштейном мы планировали мощнейший артиллерийский огонь, стремясь использовать также те восемь или девять танков, которые уцелели от танкового корпуса, приданного нам во время боев на сандомирском плацу. Я с удовольствием смотрел на рослого, статного генерала, склонившегося над картой. Выразительное, приятное лицо его было переменчиво: то засомневается - и нахмурится высокий лоб, [213] прищурятся умные серые глаза; то найдет удачное решение - и разгладятся морщинки у глаз, мягче станет рисунок губ. Право, это огромное удовольствие - наблюдать за лицом человека мыслящего и душевно богатого.

Мы едва успели привести наш план в действие и не познали еще, так сказать, плодов своего труда, как я получил приказ передать занимаемый корпусом плацдарм войскам 21-й армии. Сами же мы должны были сменить корпус генерала Акимова соседней с нами армии на плацдарме у города Олау, где уже вел бой корпус генерала Родимцева.

Мы совершили ночной марш, днем уже были на восточном берегу Одера, а с наступлением сумерек 118-я и 15-я гвардейская дивизии приступили к смене войск Акимова на плацдарме, глубина которого достигала километров десять-одиннадцать. Обстановка при этом была очень сложной. Немцы продолжали контратаки, акимовцы, по существу, беспрерывно вели бой. Однако к рассвету все встало на свои места.

Ранним утром я отправился к генералу Родимцеву, чтобы уточнить расположение его войск и как-то согласовать наши действия.

Родимцев оказался на наблюдательном пункте и выглядел крайне озабоченным.

- Что происходит? - спросил я неохотно оторвавшегося от стереотрубы командира корпуса. - Глубоко продвинулись?

- Плацдарм глубиной километров шесть. Похвастаться нечем, - раздраженно ответил Родимцев. - Лезут с таким упорством, какое и предположить трудно. Видно, совершенно свежие силы ввели. Контратакуют непрерывно. И буквально по всей протяженности нашего участка. А у тебя как?

Я рассказал.

- Все ясно, - кивнул головой Родимцев. - Хотят во что бы то ни стало вытеснить наши войска с плацдарма и вновь занять оборону по Одеру. Как ни говори, а водный рубеж - преграда серьезная. Второй раз эту реку форсировать будет тяжко. Надо удержаться здесь.

С этим нельзя было не согласиться. 16 февраля 1945 года 5-я гвардейская армия перешла в наступление с целью расширения занятого плацдарма и окружения вражеских войск в городе Бреславль (Бреслау). Нашему [214] корпусу предстояло развернуться на север. Но таким образом мы открывали свой левый фланг. Пришлось на это направление выдвинуть 58-ю дивизию и наступать на Бреслау с юга.

Непосредственно на город наступала 6-я армия нашего фронта, которой командовал генерал В. А. Глуздовский. Сначала она действовала очень успешно, и над Бреслау нависла угроза окружения. Поняв эту опасность, гитлеровцы усилили бреславскую группировку 19-й и 8-й танковой и 254-й пехотной дивизиями.

Несколько дней мы вели трудные бои на подступах к городу. Каждый фольварк с его каменными строениями был превращен немцами в настоящую крепость. Толстые стены не поддавались даже снарядам средних калибров. Артиллерийские орудия, танки, автомашины вязли в весенней грязи. Но поначалу сильно растянутое кольцо окружения постепенно сжималось и сжималось.

Начались бои на окраинах Бреслау. И опять каждый дом, яростно отплевывавшийся пулеметными и автоматными очередями, надо было брать как крепость.

13 февраля танковые и механизированные корпуса, приданные 6-й и 5-й гвардейской армиям, наступавшим навстречу друг другу, соединились западнее Бреслау. Подошли гвардейцы-танкисты Рыбалко, и кольцо окружения полностью и надежно замкнулось. Только тогда наш корпус, измотанный боями, сменил корпус генерала Захарова из 6-й армии.

Мы сдавали свою полосу наступления ночью, как это делалось обычно, чтобы скрыть перемещение войск от противника. В сырой весенней темени смачно чавкали по грязи тысячи солдатских сапог, глухо гудели тягачи, раздавались тихие команды. Мы уходили с сознанием хорошо выполненного долга, а где-то невдалеке навстречу нам в ночи двигались те, кому мы уступали позиции.

Рано утром мне позвонил по телефону генерал Захаров, мой, так сказать, «сменщик».

- Глеб Владимирович, - услышал я мягкий, приятный голос, - у тебя нет желания заскочить ко мне? Если, конечно, твои дела позволяют. Я бы хотел, чтобы ты меня поподробнее сориентировал, что да как в твоей бывшей полосе.

- Почту за приятный долг, - пошутил я. [215]

Вообще, у нас было принято, сменяя друг друга, снабжать командира вновь прибывающего соединения возможно более подробной информацией. Это нередко помогало избежать серьезных затруднений.

- А как ваш командный пункт найти? Давайте адрес.

- Адрес, стало быть, будет такой. Автостраду, думаю, знаешь?

- Само собой.

- Ну вот и езжай прямо по ней. Как пересечешь железнодорожный переезд, сразу направо, вдоль домов. Третий дом слева мой. Не заблудишься?

- Постараюсь,- ответил я и, не откладывая, тут же сел в машину. На этот раз это был почти новый трофейный «опель».

Выехали на автостраду. Немного задержались, объезжая разбитый снарядами участок. Чтобы наверстать упущенное время, на большой скорости проехали оставшуюся часть пути, проскочили через переезд и повернули направо. Тут я несколько удивился, увидев лежащих в кювете автоматчиков. Было похоже, что они держат оборону. Не успел я подумать, что бы это значило, как послышалась автоматная стрельба. Одна очередь срикошетила по крыше «опеля», другая, видимо, прошила багажник.

Я успел заметить, что лежавшие в кювете солдаты делали нам какие-то знаки: махали руками, показывали куда-то налево и, вероятно, кричали что-то, чего за шумом мотора и стрельбы мы, разумеется, не слышали. Впрочем, попав под обстрел, мы не могли ни остановиться, ни развернуться, не рискуя стать еще более удобной мишенью, и сделали то, что могли: промчались до первого домика, свернули за него и остановились под прикрытием его кирпичных стен.

- Чудеса какие-то, да и только! - сказал Федоров, вытирая со лба выступившие капельки пота. - Вот и соображай теперь, где немцы, а где наши.

Долго соображать не пришлось. В дверях домика показался наш автоматчик. Я сразу спросил его:

- Где наблюдательный пункт командира корпуса?

- Наблюдательный пункт рядом, товарищ генерал. Через дом от нас. Только... - Солдат замялся.

- Что «только»? [216]

- Да уж и не знаю, следует ли вам туда ехать. Оно хоть и рядом, а немцы все вокруг простреливают.

- Откуда они тут взялись, немцы-то? - не выдержал, подал голос водитель Федоров.

- Откуда они взялись, не скажу. А только знаю, что в лесочке, за поляной, - солдат показал куда-то себе за спину, - все время наши были, а сейчас немцы.

- Проскочим, - решил я. - Не обратно же ехать.

Мы вырвались из-за угла дома, который прикрывал нас, промчались мимо следующего и снова юркнули под прикрытие небольшою каменного строения. Во дворе нас встретили автоматчики и проводили к генералу Захарову в подвал, куда он перебрался вместе с несколькими офицерами своего штаба.

- А у нас, как видите, новоселье, - невесело пошутил Захаров, пожимая мне руку, - из бельэтажа сюда пришлось перебраться.

- У вас тут вообще полная перемена декораций, - поддержал я шутку комкора. - Немцы откуда-то взялись...

- Взялись, - посерьезнел генерал. - И потеснили нас. Остановить не удалось. Я попытался позвонить тебе, чтобы не приезжал, да ты уж, видно, в дороге был.

- Это не так страшно, - успокоил я Захарова. - У моего Федорова уже сложился план, как обратно «задами», по его выражению, проскочить. А вот у вас командный пункт оказался расположенным не очень удобно. И опасно. Тут до немцев, как я понял, метров четыреста?

- Ты угадал, - улыбнулся генерал Захаров. - Луговину, тянущуюся вдоль домов, видел?

- Видел.

- Она у нас вроде нейтральной полосы получилась. По ту сторону, в лесочке, - немцы, а по эту - мы. Так что ты, считай, прямо на передовую попал, вдоль переднего края прокатился. Все изменения так быстро произошли, что и наблюдательный пункт командующего нашей армией тут же оказался.

- Как?! - удивился и в то же время обрадовался я. - Глуздовский здесь?

- Здесь. Видал рядом с нами длинное серое здание, бывшую немецкую казарму, первое за забором? Вот там его командный пункт. [217]

- Ну, теперь я и вовсе не жалею, что приехал, и, конечно, воспользуюсь случаем, чтобы повидаться с Владимиром Александровичем.

Владимир Александрович Глуздовский накануне Великой Отечественной войны был заместителем командира Московской мотострелковой дивизии. Вместе с ним мы дрались на Березине в первые дни войны, вместе пережили горечь отступления. Потом военная судьба разметала нас, как это нередко бывает, в разные стороны, и теперь чистейшая случайность вновь свела нас не только на одном фронте, но и в соседних домах.

Обговорив все вопросы, мы попрощались с Захаровым, который не преминул предостеречь меня:

- Ты уж поосторожней. Тут хоть и рядом, да горячо. А береженого, как говорится, и бог бережет.

- Я себе не враг, - успокоил я генерала Захарова. Через десять минут мы были уже у Владимира Александровича Глуздовского.

Бреслау... Обложенный кольцом блокады войск 6-й армии, он капитулировал лишь 6 мая 1945 года. Командующий фронтом маршал Конев предпочел избежать лишних жертв, которые, видимо, были бы немалыми, если бы пришлось штурмовать город и вести уличные бои.

Немного раньше, после того как мы, проведя несколько дней в боях на подступах к Бреслау, сдали свою полосу войскам 6-й армии, корпус был отведен на отдых в тыл. Затем последовал приказ: оставив 118-ю дивизию генерала Суханова в резерве нашей армии, двумя дивизиями, 15-й и 58-й, сосредоточиться в районе Гродкау и поступить в непосредственное подчинение командующего фронтом.

Явившись к маршалу Коневу, я встретил у него в приемной командира 4-го гвардейского танкового корпуса генерал-лейтенанта П. П. Полубоярова и командира 3-й гвардейской артиллерийской дивизии прорыва генерал-майора И. Ф. Санько. Мы были хорошо знакомы между собой со времени Висло-Одерской операции, относились друг к другу с симпатией и доверием и теперь весьма откровенно обсуждали вопрос о том, зачем всех нас вызвал маршал Конев, строя самые различные догадки.

Наконец из кабинета вышел начальник оперативного управления фронта генерал В. И. Костылев. [218]

- Прошу заходить, - сказал он, слегка кивнув головой в сторону двери кабинета.

Мы вошли и сели против маршала. Лицо командующего было непроницаемым. Разговор начался издалека.

- Ну, как дела? - обращаясь сразу ко всем нам, спросил Конев. - Как чувствуют себя войска?

Мы довольно дружно заверили маршала, что все нормально.

- А что можете, товарищи, сказать об укомплектованности вверенных вам войск?

Тут каждый ответил сам за себя, но оказалось, что и здесь у всех дело обстоит примерно одинаково - нормально.

- А настроение, настроение у личного состава как?- не унимался маршал. - Устали? Или уже отдохнули?

Пришлось каждому довольно подробно рассказывать о состоянии войск. Командующий фронтом слушал внимательно, наклонив голову к правому плечу и щуря свои острые, проницательные глаза. Выслушав каждого, маршал молча пожевал губами, легко коснулся рукой головы, у самого виска, словно прогоняя какую-то мысль или, может быть, головную боль, потом решительно заговорил:

- Противник накапливает силы с целью деблокировать Бреслау. Необходимо упредить его своими действиями, решительными и быстрыми.

Выдержав паузу, Конев четко сформулировал задачу нашему корпусу. Нас должны были поддерживать корпус Полубоярова и артдивизия Санько. Всю подготовку к наступлению следовало закончить через три дня.

Понимая, что срок очень невелик, а сделать придется много, я поспешил в расположение корпуса, и тут же началась напряженнейшая подготовительная работа.

В ночь перед наступлением маршал Конев снова вызвал нас троих к себе в штаб фронта, выслушал, какие приняты нами решения, и вновь спросил о степени готовности войск.

- Ну, удачи вам, - закончил разговор командующий фронтом.

Мы приступили к выполнению задачи.

Передний край обороны гитлеровцев в полосе обеих дивизий нашего корпуса шел по опушке леса. Это затрудняло использование танков в самом начале наступления. [219]

Однако лес, уходивший вглубь километра на четыре, был невелик, так что на обоих флангах танкам ничто не мешало. Более того, фланговые действия танкистов создавали для фашистов угрозу окружения в лесу. Вообще, этот лес доставил страшно много хлопот и при планировании боя, и в самом ходе атаки. Посудите сами, как можно было обеспечить поддержку пехоты артиллерийским огнем, когда практически вести наблюдение просто не представлялось возможным.

Не буду входить в подробности и описывать, какие головоломные задачи возникали перед комдивами Чирковым и Русаковым, а в особенности перед артиллеристами: командующим артиллерией корпуса Дубовым, его начальником штаба артиллерии подполковником Г. Т. Мацюком (кстати, я, кажется, не сказал, что Г. Т. Мацюка перевели из 13-й гвардейской дивизии в корпус вскоре после меня) и командиром 3-й артдивизии прорыва Санько. Скажу только, что наши совместные усилия увенчались успехом. Это, безусловно, вознаградило нас за все волнения и переживания, связанные с организацией наступательных действий.

Мы довольно быстро выбили гитлеровцев из леса, пересекли широкую лощину, а к вечеру вдруг подверглись контратаке свежей мотострелковой дивизии противника. Удар был сильный. К тому же противник занимал господствующие высоты, наши же войска оказались внизу. Особенно тяжелые бои вела дивизия генерала Чиркова, на которую обрушился главный удар врага.

На следующий день рано утром мы с Полубояровым решили съездить на наблюдательный пункт Чиркова и вместе с ним решить, чем можно ему помочь.

Поскольку окапываться было некогда, да и трудно, так сказать, на глазах у противника, Чирков оборудовал свой наблюдательный пункт в поселке, на чердаке небольшого домика, метрах в трехстах от переднего края. Скажем прямо, далеко не самое безопасное место, потому что весь крошечный поселок, состоящий из десятка домишек, конечно, был хорошо пристрелян противником. Но, повторяю, у Чиркова выбора не было. Так что, устроившись на чердаке, он приказал выбрать несколько черепиц из крыши, установил стереотрубу и вел наблюдение за полем боя. [220]

Мы выехали затемно и взобрались по шаткой лесенке, ведущей на чердак к Чиркову, когда серенький рассвет едва пробивал темноту. И тут же начался мощный артобстрел. Пришлось спуститься в неглубокий подвал, стены которого подрагивали при каждом бухающем разрыве снарядов.

Двадцати минут, в течение которых над нашими головами бушевала вражеская артиллерия, оказалось достаточно, чтобы провести совещание, и, едва огонь поутих, мы с Полубояровым решили ехать на мой наблюдательный пункт, до которого, по моим подсчетам, было километра три. Собственно, готов ли этот пункт, я еще не знал, потому что лишь накануне отдал распоряжение отрыть его за ночь, показав место на карте. Но мы все-таки поехали.

Выбрались от Чиркова благополучно, проехали по прикрытой реденьким леском дороге километра два и собрались повернуть непосредственно к моему НП. Вдруг из-за поворота навстречу нам выкатилось несколько «виллисов» с высшим армейским начальством, их адъютантами и даже, как выяснилось потом, с корреспондентом одной из центральных газет. На первой машине мне сразу бросилась в глаза плотная фигура командующего фронтом, его до блеска выбритое широкое лицо и прищуренные глаза.

Мы выскочили из машины и по форме доложили маршалу, где были и что делали.

Конев слушал хмуро.

- Сколько, говорите, до этого самого чирковского наблюдательного пункта? - спросил он, немного помолчав.

- Километра два, товарищ маршал, - ответил я, еще не поняв, зачем Конев спрашивает об этом.

- Ну, разворачивайтесь, - решительно сказал командующий. - Поедем к Чиркову, поглядим оттуда, что немцы поделывают.

- Товарищ маршал, - возразил я,- туда вам ехать никак нельзя.

- Это почему же? - саркастически взглянул на меня Конев.

- Как я уже докладывал, это всего метрах в трехстах от переднего края. К тому же место немцами пристрелянное, и они бьют по поселку почти непрерывно.

- Ишь ты, бьют! А генералы уж и испугались!.. [221] Давно ли ты, Бакланов, трусом стал? Что-то раньше за тобой этого не замечалось.

- Товарищ маршал, - говорю, - я не за себя. Я вас туда везти не рискую. Опасно очень. Может быть, лучше на мой наблюдательный пункт поедем?

- Ах, вот оно что! За меня беспокоишься! За меня беспокоиться не надо. Я сам о себе побеспокоюсь. А вот если ты просто-напросто боишься, то так и скажи. Страшно, мол, мне ехать, товарищ командующий. И корпусом командовать страшно. Я тебе тогда быстренько помогу спокойное местечко подыскать.

Вижу, маршал рассердился. А тут еще оказавшийся в числе сопровождающих командующего корреспондент хитро и испытующе из-за маршальского плеча посматривает. Думаю, делать нечего, надо везти, а там видно будет.

В это время еще одна машина подъезжает. Смотрим - командующий нашей армией Алексей Семенович Жадов. Оказывается, меня разыскивает. Я уже говорил, что 42-й корпус в это время вышел из оперативного подчинения армии и подчинялся непосредственно командованию фронта, но Жадов решил все же проехать на мой наблюдательный пункт, посмотреть, как идут дела и что за обстановка на нашем участке.

Поехали все вместе. Предупредить Чиркова по рации успел только уже при въезде в поселок. На большой скорости подлетели к его домишку. Наблюдатели кинулись доложить Чиркову, что большое начальство на одиннадцати «виллисах» пожаловало. А он в это время брился. Так и выскочил нам навстречу, вытирая мыльную пену с невыбритой щеки. Докладывает. Маршал смотрит хмуро, светлые брови к переносью свел, на щеках желваки двигаются. А сопровождающие едва сдерживаются от смеха, до того у генерала Чиркова вид потешный: одна щека выбрита до блеска, а на другой черная щетина шевелится и клочья пены свисают.

Однако Конев насчет странного вида генерала ничего не сказал. Сердито обвел взглядом помещение и резко спросил:

- Где у вас этот самый наблюдательный пункт?

Ему указали на лестницу, ведущую на чердак. Маршал взялся за хлипкие перила. Ступеньки сердито заскрипели под весом его плотного тела, [222]

- Ну, откуда тут немцев посмотреть можно? - обратился к вытянувшемуся по форме офицеру, едва ступив на последнюю ступеньку.

- Вот, пожалуйста, взгляните в стереотрубу, - торопливо ответил офицер.

- «В стереотрубу»... - проворчал Конев. - До противника рукой подать, каких-нибудь триста метров, а они в стереотрубу...

И, отстранив предложенную офицером трубу, маршал прильнул к отверстию, проделанному в черепице.

Только Коневу стали было показывать расположение противника, как начался очередной налет артиллерии. Дававший объяснения офицер замолчал на полуслове. Маршал, слегка отпрянув от смотрового отверстия, стоял с каменным лицом. На чердаке воцарилось гробовое молчание. А снаряды рвутся совсем рядом с домиком: справа, слева, впереди.

Ну, думаю, следующий может прямо сюда пожаловать, место-то пристрелянное. Набрался смелости и, стараясь говорить просто и деловито, обратился к Коневу:

- Товарищ маршал, придется спуститься вниз.

- А что у вас внизу? Бомбоубежище, что ли?

- Бомбоубежище не бомбоубежище, а подвал есть. Все-таки не одна черепица над головой. И тут маршал возмутился:

- Устроили себе курятник какой-то, а не наблюдательный пункт! Сидят как куры на нашесте и от страха дрожат! Зачем забрались сюда, если боитесь? Не знаете, где наблюдательные пункты делать надо? Так хоть не тряситесь теперь, аники-воины.

Однако вниз спустился вместе со всеми.

В подвале пришлось просидеть минут сорок. Сначала Конев продолжал ворчать на нас, а потом уж было не до того. Снаряды рвались один за другим. По грохоту и содроганию земли мы понимали, что бьют прямо по нашему домику. Когда канонада несколько утихла, мы поднялись наверх. Один из снарядов отвалил угол дома, и внутренние помещения смотрелись как сцена из зрительного зала. Другой разорвался сзади дома, во дворе, разбив машину генерала Жадова. При этом были ранены шофер и автоматчик из охраны командарма.

Понимая, что медлить нельзя, все расселись по машинам, водители дали полный газ, и мы вырвались из зоны [223] обстрела. Когда, отъехав на приличное расстояние, машины остановились, командующий фронтом сказал как ни в чем не бывало:

- Ну что, генерал Бакланов, ты, кажется, к себе на наблюдательный пункт приглашал? Он у тебя тоже на курином нашесте?

- Как будто бы нет, товарищ маршал, не на нашесте... - неуверенно ответил я, потому что, хоть и знал, что для моего наблюдательного пункта должны отрыть землянку, но, насколько она приспособлена для наблюдения, мне было неизвестно. К тому же дорогу я мог определить лишь по карте, поскольку сам еще не был там.

- Чего мнешься? - резко спросил Конев.- Выезжай вперед, показывай дорогу.

Я пошел к машине, заранее представляя себе, что будет, если я собьюсь с дороги и не сразу найду свой собственный наблюдательный пункт.

Меня выручил генерал Жадов, видимо догадавшийся, что происходит со мной. Он сел в мою машину, так как его осталась подбитой у Чиркова во дворе, успев шепнуть:

- Поехали спокойно. Я уже побывал на твоем наблюдательном пункте. Дорогу помню. Поехали.

До моего НП добрались благополучно. Но маршал Конев никак не мог успокоиться. Выслушав сообщение, что и на нашем участке немцы усилили натиск, маневрируя мощным артиллерийским огнем, он опять обрушился на нас:

- Вот, понимаете, генералы! Сами залезут на нашесты, подставят головы под немецкий огонь, а потом со страху уж и не видят ничего! Недаром говорится, что у страха глаза велики. Так им и мерещится повсюду, что неисчислимый противник на них движется. Вы глаза-то протрите хорошенько да оглядитесь: где он, противник-то ваш? Сколько его? А потом уж панику поднимайте!

Мы понимали, что далеко не все упреки по нашему адресу справедливы, но знали, что командующий и сам не думает о нас так уж плохо. Было очевидно, что наши промахи и ошибки вывели его из равновесия, и теперь он не остановится, пока не выльет своего раздражения.

А он, осыпая нас упреками, уже завладел всеми телефонами сразу, слушая доклады о положении дел в других армиях. [224]

- Соедините меня с Красовским, - услышали мы. (Красовский - командующий воздушной армией).

И через две минуты:

- Слушай, что там у тебя есть в резерве? У меня генералы прямо погибают, немцы по ним прямой наводкой бьют. Сколько? Одна дивизия, говоришь? Ладно, давай ее Бакланову,

И ко мне:

- Куда тебе бомбардировщиков присылать?

Я быстро дал координаты, сообщил свои опознавательные знаки ракетами. Маршал снова обратился ко мне:

- Сколько тебе времени на подготовку надо?

- Думаю, часа будет достаточно, - ответил я и стал прикидывать, какие и кому мне следует дать распоряжения по телефону. Но командующий фронтом и не думал освобождать телефоны. Он связывался то с одним, то с другим, давал указания, требовал объяснений. А я уже сидел как на иголках: время шло, так сказать, из моего бюджета, и, если я не успею связаться со своими немедленно, могут произойти самые неприятные последствия.

Конев продолжал говорить по телефону. Тогда я не выдержал, набрался смелости и, чуть не перебивая командующего фронтом, взмолился:

- Товарищ маршал, разрешите мне воспользоваться телефоном, мне необходимо дать указания своим дивизиям.

Коне.в быстро закончил разговор, но зато снова заворчал:

- Пользуйся, пользуйся! Давай свои указания! Как дети малые! Ничего сами сделать не могут!

Тут в поле его зрения попал командующий артиллерийской дивизией генерал Санько, и маршал напустился на него:

- А вы, генерал Санько, что смотрите? Курам на смех! Один генерал сидит на нашесте и дрожит от страха, а другой всей своей артиллерией не может какую-то вонючую батарею подавить!

- Позвольте, товарищ маршал... - начал было Санько, и его смуглое худощавое лицо порозовело от обиды. В самом деле, при той обстановке, которая сложилась у генерала Чиркова, когда немцы потеснили его войска, [225] совершенно неожиданно обрушив на него ураганный огонь, и лишили возможности вести визуальное наблюдение, а грохот боя не позволял звуковой разведке определить расположение батареи, бившей непосредственно по его домику, артиллеристам сориентироваться было очень трудно, почти невозможно. Видимо, об этом и хотел сказать Санько маршалу. Но командующий ничего не желал слушать и продолжал бушевать:

- Нянька им нужна, нос утирать! Командующий фронтом должен им налаживать взаимодействие родов войск, авиацию им вызывать!

Мы с Санько переглянулись, и по его лицу пробежала легкая лукавая улыбка. Вероятно, мы подумали об одном и том же: мы бы и без маршала сумели воспользоваться авиацией, кабы она у нас была, и взаимодействие любое нам нетрудно было бы наладить, обладай мы той полнотой власти, которой пользуется командующий фронтом. Мне показалось, что у склонного к юмору Санько уже готова на этот счет какая-то шутка, но он смолчал и только выразительно поглядывал на меня.

Дальше все пошло как по расписанию. В назначенный час волна за волной прилетели бомбардировщики, обрушили на вражеские позиции свой смертоносный груз, подавили артиллерийские батареи, и соединения корпуса пошли в наступление, тесня противника по всему участку.

До сего времени помню выражение удовлетворения на широком лице командующего 1-м Украинским фронтом Маршала Советского Союза Ивана Степановича Конева, когда он уже совершенно спокойно и даже благодушно говорил мне:

- Ну вот, оказывается, для успешных военных действий надобно приехать командующему фронтом, выгнать своих генералов из курятников, где они сидят, трясясь от страха перед гнусными фашистами, и наладить взаимодействие войск. А дальше солдат свое дело сделает! Это вам не фриц какой-нибудь!..

Прежде чем уехать, маршал Конев отдал еще распоряжение о том, чтобы нам придали штурмовую дивизию, и распрощались мы самым сердечным образом.

Однако в тот же вечер в корпус прибыл приказ по фронту довольно неприятного содержания. Командующий фронтом жестко указывал на недопустимость устройства наблюдательных пунктов в строениях, тем более на чердаках. [226] Не называя, правда, фамилий, маршал Конев сослался при этом на имеющие место факты, когда командиры, избрав такие неприемлемые для наблюдения места, не обеспечивающие надежного укрытия, поддаются страху при виде опасности, впадают в панику, теряют способность объективно оценивать обстановку и руководить военными действиями. Далее в приказе предписывалось впредь неукоснительно оборудовать наземные наблюдательные пункты, обеспечивая максимальную безопасность для офицеров и генералов, руководящих боевыми действиями.

Тон приказа был беспощадно суров, но указания, содержащиеся в нем, безусловно, справедливы. И, я думаю, для многих командиров, в том числе и для генералов, они явились хорошим уроком основ воинского искусства.

- Да, пропесочил старик, - раздумчиво сказал генерал Чирков, когда мы при встрече обсуждали этот злополучный случай. - Ну да впредь наука! Лично меня теперь на чердак никакими калачами не заманишь...

А наступление советских войск продолжалось. Шли последние месяцы войны, последние бои. Но менее трудными, чем все предыдущие, они не были. Отчаяние поражения придавало фашистам силы, и они оказывали яростное сопротивление. Советские люди по-прежнему отдавали все для фронта, для победы... [227]

Дальше