Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава третья.

Гвардейцы

В конце апреля 1943 года 66-я армия, в которую по-прежнему входила наша дивизия, была переименована в 5-ю гвардейскую.

В 1е дни Генеральный штаб провел мероприятия с целью улучшить управление в общевойсковых армиях, сделать их более сильными. Я имею в виду создание внутри армий корпусов, объединявших чаще всего три дивизии.

Понятно, что при таком совершенствовании организационных форм должны были произойти и произошли перемещения командных и штабных кадров. Одно из них коснулось меня.

Тихим апрельским вечером я выехал в штаб армии по вызову командарма. Воздух показался мне прохладным. Озноб пробегал то по лицу, то по спине.

Генерал-лейтенант Алексей Семенович Жадов в своем кабинете озабоченно просматривал бумаги. Оторвавшись от них, бросил на меня быстрый взгляд. Я доложил, как полагается.

- Ты что, нездоров? Желтый какой-то, - внимательно разглядывая меня, спросил командарм.

- Здоров как будто. Познабливает немного.

Жадов снова, еще более внимательно посмотрел на меня и заговорил о делах. В конце нашей беседы он сказал:

- Готовься, Глеб Владимирович, принимать от Родимцева тринадцатую дивизию.

Это предложение было и неожиданно и, скажу прямо, не очень приятно. Во-первых, я столько сил вложил в свою 299-ю дивизию, знал и любил ее людей, с которыми вместе прошел через сталинградские бои. Во-вторых, нелегко было принять именно прославленную 13-ю гвардейскую [73] дивизию с ее уже сложившимися богатыми боевыми традициями и внутренним отношением, принять ее у героя комдива, пользующегося авторитетом и любовью всего личного состава. Как ни говорите, я был для них чужой, посторонний человек.

Конечно, в армии, где многое определяется жесткими требованиями воинской дисциплины, эти рассуждения могут показаться сентиментальными. Но это только на первый взгляд. Нельзя забывать, что в то время шла война, война страшная, кровопролитная, беспощадная, и эмоциональный настрой людей, их взаимоотношения, отношение бойцов к командирам играли совсем иную роль, чем в мирное время. Преданность Родине и народу на фронте выражалась не просто в сознательном подчинении приказам командиров, а, если хотите, в страстном желании идти навстречу приказу, сделать больше, чем можешь. При этом подчиненный, получая приказ командира, должен полностью доверять ему, должен знать, что командир не заставит его рисковать бессмысленно. А командир в свою очередь, дорожа этим доверием, должен быть уверен в своем подчиненном.

Все это особенно важно на войне. Со своей дивизией я сжился, мы проверили друг друга в тяжелейших боях под Сталинградом, и, признаться, хотелось бы продолжать войну именно с ними.

Вот почему на предложение генерала Жадова принять 13-ю дивизию я твердо ответил:

- Товарищ командарм, я хотел бы остаться в своей дивизии.

Жадов взглянул на меня недовольно:

- Двести девяносто девятая дивизия переходит в другую армию. Родимцев принимает корпус, в который, кстати, войдет и тринадцатая гвардейская. Конечно, если ты хочешь в другую армию, дело твое. Можешь оставаться командиром двести девяносто девятой.

- Все понял, товарищ командарм. Согласен, - ответил я, смутившись от собственной мысли, что, кажется, испугался трудностей. - Когда и кому прикажете сдать дивизию?

В последних числах апреля, сдав 299-ю стрелковую дивизию, я направился к новому месту службы. [74] По пути заехал в штаб армии, находившийся в большом мало пострадавшем от войны селе. Я приехал туда совершенно больным и с трудом переступил порог избы, занимаемой генералом Жадовым.

- Ну вот! - сказал командарм. - А еще говорил, что здоров. Кириллов! - приказал он своему адъютанту. - В постель его! Быстро! И врача немедленно.

У меня оказалась инфекционная желтуха, болезнь, которой в мирное время болеют месяцами. Я пролежал в полутемной деревенской хате три недели, предоставленный заботам моих подчиненных: адъютанта Александра Баранова и водителя Кронида Федорова. Помню, что они не очень доверяли медицинским познаниям друг друга и нередко спорили о том, что мне нельзя есть и что можно.

После выздоровления, в середине мая, я приехал в штаб 32-го гвардейского стрелкового корпуса, представился официально генерал-майору А. И. Родимцеву и в этот же день вступил в командование 13-й гвардейской стрелковой дивизией.

Оказалось, что генерал Родимцев добился назначения в формируемый штаб корпуса многих ветеранов 13-й дивизии, опытных и талантливых командиров. Я понимал необходимость подобных перемещений. Но тем не менее жалел об уходе из дивизии таких одаренных офицеров, как бывший командир 39-го полка, а затем заместитель командира дивизии Иван Аникеевич Самчук, начальник артиллерии дивизии полковник Петр Яковлевич Барбин и других.

Однако в этих перемещениях была и своя положительная сторона.

Посоветовавшись с заместителем командира дивизии по политчасти полковником Михаилом Михайловичем Вавиловым и начальником штаба дивизии полковником Тихоном Владимировичем Бельским, прекрасно знавшим боевые и человеческие качества офицеров соединения, мы смело выдвинули на повышение талантливую молодежь. Так командующим артиллерией дивизии впоследствии был назначен бывший командир 32-го артиллерийского полка полковник Александр Владимирович Клебановский, а командиром артполка - майор М. 3. Войтко. Начальником тыла дивизии стал бывший начпродснабжения Сичной, начальником инженерной службы - подполковник Н. И. Барышенский и т. д. [75]

Вообще же дивизия к моему приходу была полностью укомплектована и пополнена оружием и боеприпасами. Значительная часть личного состава прибыла сюда совсем недавно. Оставшихся ветеранов-сталинградцев нетрудно было узнать но особой манере держаться с большим достоинством и, пожалуй, с некоторой горделивостью, а также по орденам и медалям, украшавшим их гимнастерки. Ну что ж, они заслужили и эти награды, и право гордиться своим боевым прошлым, это были действительно настоящие герои, люди огромного мужества.

Не буду подробно касаться планов военной кампании лета 1943 года. Все это очень детально описано многими авторами. Напомню лишь, что советское командование уже весной располагало сведениями о том, что вермахт готовится нанести мощный удар под Курском. С наибольшей вероятностью можно было ожидать, что две крупные ударные группировки врага, стоящие у основания Курского выступа, наступая навстречу друг другу, попытаются прорваться к Курску, окружить, а затем уничтожить войска Центрального и Воронежского фронтов.

План нашего Верховного Главнокомандования в общих чертах сводился к тому, чтобы во всеоружии встретить наступление немецких войск, нанести в оборонительном сражении значительные потери, остановить противника и разбить затем мощным контрнаступлением.

Наша 5-я гвардейская армия с 16 мая готовила мощный оборонительный рубеж на участке Заоскалье, Белый Колодезь - на случай, если немцам удастся прорвать оборону войск Воронежского фронта. Одновременно мы должны были готовиться к летнему решающему контрнаступлению.

К тому времени, когда я прибыл в 13-ю дивизию, оборонительные сооружения, рассчитанные на значительную глубину обороны, были уже в основном готовы. Я знакомился с ними, объезжая полки для выполнения официальной церемонии представления. При этом, естественно, имелась неплохая возможность познакомиться с личным составом полков: командирами и бойцами.

Как я и предполагал, дивизия, которая на протяжении многих месяцев вела в Сталинграде жестокие оборонительные [76] бои, обладала значительным опытом обороны. Теперь следовало учиться наступать, одерживать победы по возможности малой кровью. И дивизия училась. Напряженные занятия шли круглые сутки. Командарм А. С. Жадов придавал им огромное значение.

По каждой теме проводились показные учения, на которых часто присутствовали сам командарм, Военный совет, армейские начальники, командиры других частей и соединений. Жадов входил во все детали, был чрезвычайно требователен и никогда не упускал случая поделиться опытом, помочь молодым командирам. Это было особенно важно, потому что многие молодые офицеры занимали свои должности после недавнего повышения. Чтобы учить подчиненных, им нужно было учиться самим.

Именно здесь, под Старым Осколом, началось практическое обучение личного состава тактической новинке, получившей в военном искусстве название «наступление за огневым валом».

Коротко говоря, суть огневого вала заключается в следующем. Сначала почти, вся имеющаяся артиллерия с максимальной плотностью ведет огонь по переднему краю обороны противника, то есть по первым трем траншеям. В это время наши танки и атакующая пехота подходят на предельно близкое расстояние к линии разрывов своих снарядов, приблизительно метров на 80 или 100. Тогда артиллерия по сигналу пехоты или танкистов переносит свой огонь в глубь обороны противника, метров на 50 (или на одно деление прицела). Танки и пехота неотступно следуют за огневой завесой и опять приближаются к рубежу своего артиллерийского огня, который вновь переносится вперед на 50 метров. В это же самое время специально выделенные батареи ведут огонь по артиллерии противника, не давая ей стрелять по нашей пехоте, а орудия, двигающиеся непосредственно в передовых цепях наступающих, и танки поддержки пехоты прямой наводкой уничтожают уцелевшие огневые точки противника.

Огневой вал может быть и двойным, когда артиллерия одновременно ведет огонь по двум рубежам обороны противника.

Как видно, организация огневого вала - дело серьезное и сложное. А самое главное, что при этом требуется значительная концентрация артиллерии: примерно 200 - 250 орудий [77] разного калибра на один километр фронта прорыва.

Не могу не отметить, что командующий артиллерией нашей армии Георгий Васильевич Полуэктов, человек высокой культуры, исключительно эрудированный и грамотный артиллерист, был одним из тех новаторов, кто крайне успешно выполнял этот сложный артиллерийский маневр. Генерал Полуэктов вообще зарекомендовал себя блестящим специалистом и великолепным педагогом, обучившим немало артиллеристов. Впрочем, мы, строевики, тоже получили от Георгия Васильевича немало ценнейших уроков относительно координации действий артиллерии и пехоты.

Все артновинки, если мне позволят так сказать, охотно поддерживались командармом А. С. Жадовым, который придавал большое значение артиллерийской тактике и грамотному использованию артиллерии.

Наступление за огневым валом требовало внимания, выдержки, смелости, трезвого расчета решительно ото всех. Особенно ответственной была задача артиллеристов. В июне мы проводили показные учения на тему: «Наступление усиленного стрелкового батальона за огневым валом» На это учение прибыли все командиры батальонов, дивизионов, полков и дивизий армии и офицеры 13-й гвардейской стрелковой дивизии до командира взвода включительно.

Прекрасно справились с задачей и наши артиллеристы, и офицеры стрелкового батальона. Мы получите благодарность командующего армией за отличную организацию учения

После учения, осматривая траншеи воображаемого противника, я увидел сидящего на бруствере окопа молодого красноармейца.

- Ходил сегодня в атаку? - спросил я.

- Ходил, товарищ генерал!

- Страшно?

- Страшно, конечно. А главное - обидно.

- Почему же обидно?

- Да уж как я в мишень целился, товарищ генерал, а, видать, не попал. Вот она, целая.

- Не огорчайся, - постарался утешить его я. - В следующий раз попадешь. Во врага попадешь.

- Да в немца-то другое дело. Я, если из винтовки но попаду, голыми руками задушу его. [78]

- Сердит на немцев-то?

- А как же не сердит? Дом сожгли, батю убили, сестру в неволю угнали. Душа горит, товарищ генерал.

- Терпи. Недолго осталось...

Очень много времени и сил отнимали учения с танками. Бойцы учились ходить за танками в атаку, а самое главное - без страха встречать танки «противника», поражать их гранатами и бутылками с зажигательной жидкостью. Учения проводились с предельным приближением к условиям боя. Не раз устраивались обкатки бойцов танками, когда тяжелые машины проходили непосредственно через окопы, занятые обороняющимися. Должен признаться, что это суровое испытание.

Но усилия наши не пропали даром. Это подтвердили самые ближайшие события.

Боевая учеба была такой напряженной, накал ее так возрастал с каждым днем, что совершенно невольно у всех бойцов и командиров рождалось чувство, что мы готовимся к чему-то небывалому, грозному. Это было как жарким летом перед грозой, когда накапливающееся в атмосфере электричество создает ощущение томительного ожидания чего-то, что вот-вот должно произойти. Это «что-то» произошло в ночь на 5 июля...

Где-то на горизонте невидимый музыкант гулко забухал в черный барабан неба. Большое расстояние, с которого доносились звуки канонады, не лишало ее грозной мощи.

- Началось! Началось! - проснувшись среди ночи, вполголоса заговорили кругом.

Почему-то все были уверены, что стреляет наша артиллерия.

- Наши! На Курской дуге! - с гордостью сказал мне маленький белобрысый красноармеец, пробегая мимо хаты, с порога которой я напряженно всматривался в черное июльское небо.

Приказа никакого не было, но все поднялись очень рано. А многие, как и я, услыхав канонаду, так больше и не ложились. Я сидел у телефонов и, как на живые существа, сердился на них за молчание Наконец уже под утро в аппарате что-то крякнуло - и раздался долгожданный звонок. Звонил командир нашего корпуса генерал А. И. Родимцев. [79]

- Глеб Владимирович, - сказал он, - слышал что-то?

- Да, - ответил я. - Видно, началось на дуге? Что там делается?

- Наши провели артиллерийскую контрподготовку. А немцы все равно перешли в наступление на Курск.

- Из района Белгорода?

- Да. И из-под Орла тоже. Подробных данных пока нет. Командарм приказал повысить общую готовность и усилить бдительность, но продолжать заниматься по плану боевой подготовки. Все понял?

- Понял. Буду выполнять.

- Ну, будь здоров, - закончил разговор Родимцев.

- Всего доброго, до свиданья, - машинально ответил я, уже погружаясь в мысли о предстоящем.

Часов в восемь утра у меня собрались все заместители, а на девять вызвал всех командиров частей и их заместителей по политчасти. Мне хотелось лично разъяснить обстановку и задачи, хотя наши штабы всех степеней уже давно разработали планы и составили расчеты на марш и встречный бой, на оборону подготовленных нами рубежей.

Тем не менее на совещании решили еще раз все проверить, распределив для этого по полкам и отдельным частям начальников и офицеров штаба, служб и политотдела.

Объезжая части, я не без удовольствия отметил, что весь личный состав дивизии заметно подтянулся. Это чувствовалось буквально во всем: и на занятиях в поле, и при проверках, и в свободное время. Все жадно слушали, пересказывали, обсуждали сводки Совинформбюро.

Современные психологи, да и физиологи тоже, утверждают, что в обычной жизни человек использует лишь очень небольшую часть своих потенциальных возможностей, которые часто в чрезвычайных условиях раскрываются с такой силой, что возникают легенды о чудесах. Думаю, война и была одним из таких условий, в которых силы человеческие возрастали невероятно.

Так это было на марше под Обоянью, приказ о котором мы получили неожиданно. В полном снаряжении дивизия за двое суток прошла около 140 километров. В июльский зной по проселочным дорогам, на которых солдатские сапоги поднимали такую пыль, что покрытые [80] ею лица невозможно было различить, мы шли почти круглосуточно, делая лишь короткие привалы.

Правда, согласно приказу мы должны были совершать марш преимущественно ночью, чтобы, с одной стороны, скрыть от противника перемещение наших войск, а с другой - чтобы избежать возможных бомбежек. Но уложиться в ночные часы было просто невозможно. К счастью, фашистам было не до нас. Они бросили на узкий участок фронта огромные силы, в том числе и авиацию. Немецкие самолеты не мешали нашему маршу.

Мы должны были спешить, потому что в задачу дивизии входило преградить противнику, который за пять дней вклинился в глубь нашей обороны на 25- 35 километров, путь на Обоянь и Курск.

11 июля дивизия прибыла к месту назначения в район Обояни и разместилась в небольших лесочках и оврагах. Вскоре в расположение дивизии приехали генералы А. С. Жадов и А. И. Родимцев. Командир корпуса информировал нас, что впереди, совсем близко, действуют части 11-й танковой дивизии и танковой дивизии «Адольф Гитлер». 13-й гвардейской стрелковой дивизии с 1240-м истребительно-противотанковым артиллерийским полком предстояло занять оборону и остановить продвижение противника южнее поселков Орловка, Сафроновка и совхоза «Ильинский», разбить его и овладеть рубежом высота 239,6, высота 211,3.

Во второй половине дня я решил вместе с командирами частей выехать на передний край дивизии, чтобы, так сказать, оглядеться, изучить местность и принять решение о распределении сил и размещении хотя бы простейших оборонительных сооружений.

Поехал вдоль лощинки. Впереди невдалеке раздавались характерные звуки боя, которые не спутаешь ни с чем и не забудешь никогда: трескотня пулеметов, ухающие взрывы снарядов, нестройная дробь ружейных выстрелов. Потом звуки эти ушли куда-то вправо, а «виллис» выехал к небольшой высотке. Мы решили с ходу въехать на нее, надеясь, что оттуда откроется панорама идущего сражения.

Неожиданно нас остановил негромкий окрик:

- Стой! Вас куда несет?

У самой высотки стояло орудие, а около него - сержант в побелевшей от соли гимнастерке, на запыленном [81] лице - частые дорожки от пота. Увидев мои погоны, сержант несколько смутился от того, как окликнул нас, и, решив поправиться, сказал:

- Туда нельзя, товарищ генерал.

- Как это нельзя? Почему?

- Да крайний я. Дальше никого нет, только фашисты.

- А ваши где же? - спросил я, не очень представляя, какая часть держит здесь оборону.

- Наши там, правее. С утра дерутся. Да теснят их, сволочи. Трудно нашим.

Мы вернулись обратно. Времени оставалось в обрез. И я принял решение - боевой порядок дивизии построить в два эшелона: в первом действовали 39-й и 42-й, во втором - 34-й гвардейский стрелковые полки. 39-й полк должен был овладеть высотой 239,6, 42-й - занять высоту 211,3, 34-й - наступать за 39-м в готовности развить его успех.

Всю ночь дивизия окапывалась. К утру артиллерия встала на позиции, стрелковые подразделения заняли свои места в обороне.

Гитлеровцы, словно ожидавшие, когда мы закончим приготовления, после короткого артналета пошли в атаку. Тяжелые танки, издали похожие на больших, неуклюжих жаб, широким фронтом двинулись к нашим окопам. Артиллеристы молчали, подпуская «тигров» на такое расстояние, с которого можно было бить прямой наводкой. Для этого требовалось огромное мужество и выдержка.

Под страшные гусеницы прорвавшихся «тигров» полетели противотанковые гранаты. Бронебойщики, припав к противотанковым ружьям, открыли огонь в упор по бортам боевых машин. Когда вражеские танки перевалили через окопы, гвардейцы, пропустив их, ударили гранатами и бутылками с горючей смесью им в корму.

Так целый день 11 июля 1943 года прошел в тяжелых, изнурительных боях. 13-я гвардейская дивизия не сделала ни шагу назад.

На следующий день ровно в восемь часов утра наша артиллерия открыла огонь по вражеским позициям. В сторону противника пронеслись краснозвездные самолеты. Двадцать минут в наших окопах напряженно прислушивались к разрывам бомб и снарядов в расположении врата От эффективности артиллерийской и авиационной подготовки [82] во многом зависел и результат нашего наступления

Когда пехота поднялась в атаку, немцы молчали так долго, что можно было подумать, будто во вражеских траншеях никого нет. И вдруг на наступавших обрушился ураганный огонь из всех видов оружия. Пробиться через огненную стену было невозможно. Одно за другим наши подразделения залегли, стараясь использовать естественные укрытия.

В контратаку ринулись немецкие танки, за которыми замелькали мышиного цвета мундиры пехотинцев. В воздухе появились вражеские самолеты. Положение наших выдвинувшихся вперед подразделений становилось критическим. В этот момент снова ударила наша артиллерия.

Со своего наблюдательного пункта, расположенного на небольшой высотке, я следил за мужественной дуэлью между напористо идущими «тиграми» и дивизионами нашего 32-го гвардейского артиллерийского полка. Один за другим, судорожно рванувшись в последний раз, останавливались танки, окутываясь черными клубами густого дыма. Падали сраженные нашими пулеметчиками немецкие солдаты, густыми цепями валившие за танками.

Однако, словно не замечая того, что происходит, новые и новые «тигры» невозмутимо и грозно двигались в нашу сторону, волоча за собой серый шлейф пехоты. И снова захлебываются наши пулеметы, пытаясь остановить врага, снова в упор бьют противотанковые орудия и ружья. Гитлеровцы, как волны прибоя, откатываются назад и снова начинают атаку.

В это время откуда-то издали донесся гул еще более мощный и грозный, и я развернул стереотрубу в этом направлении

Мой НП находился на высотке километрах в пяти-шести от Прохоровки. В стереотрубу отчетливо просматривалось огромное поле. На нем, беспрерывно перемещаясь в различных направлениях, двигались танки, наши и немецкие. От десятков застывших на месте машин к небу поднимались тугие дымные жгуты. Некоторые из них полыхали многометровыми факелами.

Как стало известно потом, в этом грандиозном танковом сражении с обеих сторон участвовало более 1100 танков. [83]

А наша 13-я гвардейская дивизия продолжала отбивать одну контратаку фашистов за другой. За день полки дивизии встречали их восемь раз и наконец сами начали медленно теснить противника. С боем, ценою крови, благодаря исключительному мужеству и геройству гвардейцев брался каждый метр родной земли.

В этот же день повсеместно перешли в наступление и остальные соединения фронта.

В том почти постоянном состоянии боя, которое продолжалось в течение следующей недели, нетрудно было потерять счет дням. Мы атаковали врага и отбивали контратаки утром, днем, вечером и даже ночью.

На второй или третий день 39-й полк, которым командовал подполковник Андрей Константинович Шур, занял небольшую высоту. Я решил проехать туда, чтобы вместе с Шуром оценить сложившуюся обстановку.

Проехали жидкий перелесочек. До высотки оставалось 150- 200 метров ровной открытой местности. Водитель Федоров решил проскочить ее на большой скорости и с ходу въехать на склон, по которому в это время пешком поднималась группа офицеров, вероятно командование 39-го полка.

Мы уже начали подъем, когда из-за шума двигателя и свиста ветерка услышали предостерегающие возгласы:

- Назад! Назад! Куда? Стойте! Назад! Федоров! Федоров!

Федоров резко затормозил. Поднимавшиеся по склону офицеры (это действительно был подполковник А. К. Шур со своим штабом) предостерегающе махали руками.

- Стойте! Вы на минном поле! Высота тоже заминирована! - крикнул первым подбежавший к нам командир батальона капитан П. Г. Мощенко.

- А вы-то как же? - удивился я.

- А мы с саперами. Подождите, сейчас двое к вам спустятся, - ответил Шур.

Да, к нам уже со стороны лесочка со щупами в руках шли саперы. Мы с адъютантом лейтенантом Скляровым (лейтенант Баранов остался в 299-й стрелковой дивизии), радистом Персюком и водителем Федоровым осторожно вылезли из машины. Саперы пошарили вокруг щупами и вручную откатили машину обратно к лесочку. [84]

Склоны высоты и подступы к ней оказались густо заминированными и доставили много хлопот саперам.

Продвинувшись вперед, дивизия вышла к Белгородско-Харьковскому шоссе в том месте, где оно делает крутой поворот. Нам предстояло пересечь шоссе и наступать дальше. Однако местность по ту сторону дороги просматривалась плохо. Густое мелколесье, пригорки и буераки могли служить хорошим укрытием для противника. К тому же дорога шла по насыпи, скрывавшей все, что происходило по ту сторону. О местонахождении наших полков четкого представления в эти минуты тоже не было. В ходе последнего боя, очевидно, произошли непредвиденные перемещения. Необходимо было забраться куда-нибудь повыше, чтобы сориентироваться как можно вернее и дать направления дальнейшего наступления полкам.

Я огляделся. Кроме нескольких высоких деревьев, на нашей стороне не было ничего подходящего. Пришлось выбрать дерево поудобнее и взобраться на самую макушку.

И это высокое дерево с корявым стволом, и высокая желтая насыпь, и серый асфальт дороги, с одной стороны исчезающей за поворотом, а с другой - бегущей почти до самого горизонта, запомнились с поразительной четкостью еще и потому, что здесь мы потеряли отличного человека - начхима дивизии майора Мальченко.

Сказать по совести, майор Мальченко очень тяготился этой должностью. То есть, собственно, тяготился не обязанностями начхима, работа у которого, по сути, появится только в случае начала химической войны, а тяготился именно отсутствием постоянного, важного, ответственного дела. Он всеми силами стремился быть максимально полезным. Его химическая рота и сам он, как мне рассказывали, великолепно показали себя под Сталинградом.

В тот момент, о котором я сейчас говорю, со мной не было никого из офицеров, кроме майора Мальченко.

Я спустился с дерева.

- Ну, что там происходит, товарищ генерал? - спросил начхим. [83]

- Особенного ничего, - ответил я. - Но во взаимодействии полков надо бы кое-что уточнить. Если они своевременно не поддержат друг друга, будет плохо.

- Если я правильно понял вас, надо передать указания командирам полков.

- Верно. Хорошо бы кто-нибудь из офицеров связи объявился.

- Разрешите мне, товарищ генерал, - попросил Мальченко и, словно боясь, что я не пошлю его, быстро добавил: - Я бы заодно ящики с горючей смесью в полки подбросил. Уж там наверняка нехватка.

- Давайте, - решил я и, взяв его карту, начал делать на ней соответствующие пометки для командиров полков.

Пока я писал на широких полях карты нужные указания, майор Мальченко подогнал стоявшую в кустарнике машину, нагруженную ящиками с бутылками. За рулем сидел пожилой водитель, наверху - два бойца с перепачканными до черноты руками.

Мальченко сел в кабину рядом с водителем, машина медленно вползла на насыпь и двинулась по шоссе вправо. Я опять влез на дерево и смотрел вслед отъезжающим. Вдруг машина слегка подпрыгнула и начала падать на левый бок, в сторону водителя. Одновременно раздался взрыв.

Бойцы, сидевшие в кузове поверх ящиков, отлетели в сторону метров на пять. Бутылки с горючей смесью разбились, и вся машина мгновенно занялась жарким пламенем, высоко взметнувшимся в небо.

Оба солдата, вскочив на ноги, бесстрашно рванулись к машине и вытащили Мальченко. Он горел с ног до головы. Но все-таки бойцы справились с огнем. Все это происходило в считанные секунды, в бешеном, кинематографическом темпе.

Водителю удалось через дверцу вылезти из кабины. Охваченный пламенем, этот живой костер бросился прочь от машины, но, отбежав метров десять, упал, видимо потеряв сознание.

Когда, освободив Мальченко от обгоревших лохмотьев, ему начали оказывать первую помощь, он пришел в себя. Сначала показалось, что ничего страшного с ним не произошло: не было ни пузырей, ни ран, лишь все тело стало ровно-розового цвета. У самого майора было возбужденное [86] состояние, серо-голубые глаза блестели, взгляд перебегал с предмета на предмет, он много говорил. Я помахал рукой вслед носилкам, на которых уносили в медсанбат нашего славного начхима.

Но на другой день мне сообщили, что майор Мальченко умер в медсанбате от ожогов...

За восемь дней упорных, непрерывных боев нам удалось отбросить противника на 2,5- 3 километра и удержать важный в тактическом отношении узел дорог на шоссе Курск - Белгород. Враг потерял 3651 человека убитыми и ранеными, 71 танк, 12 бронемашин, 86 орудий, 64 пулемета и 21 миномет. 20 июля нас вызвали во второй эшелон корпуса, где дивизия стала готовиться к решительному контрнаступлению. Предстояло прорвать хорошо подготовленную и глубоко эшелонированную оборону врага на участке шириной в два с половиной километра на направлении главного удара 32-го гвардейского стрелкового корпуса. Ближайшая задача - овладеть Логом Степным и последующая - овладеть рубежом высота 211,2, высота 222,3 и к исходу дня выйти в район Доленина.

Мы проводили рекогносцировки со своего исходного положения, вели усиленную разведку расположения противника, планировали артиллерийское наступление и отрабатывали взаимодействие с авиацией и танками, в том числе и с соединениями 1-й танковой армии генерала М. Е. Катукова, которая должна была войти в полосу наступления нашего корпуса в первый день прорыва, с командирами полков и батальонов. Успели даже провести проигрыш нашего наступления со своих наблюдательных пунктов на местности и на картах.

В частях дивизии была проделана большая партийно-политическая работа, направленная на выполнение предстоящих задач.

И вот 3 августа, после мощной авиационной и артиллерийской подготовки, продолжавшейся два часа пятьдесят пять минут, началась Белгородско-Харьковская операция.

Полки первого эшелона дивизии при поддержке танков и самоходно-артиллерийских установок сравнительно быстро овладели первой, а затем и второй траншеями [87] противника. Однако немцы предприняли при поддержке авиации ряд контратак, и наше продвижение почти приостановилось, В одиннадцать часов сорок минут нам на помощь пришли передовые части 1-й танковой армии, которые обогнали пехоту и стали стремительно продвигаться вперед.

Используя успех танкистов, наши гвардейцы, отразив контратаку усиленного танками батальона противника из урочища Сухой Верх, к шестнадцати часам вышли на рубеж высота 206,7, северо-западные скаты высоты 222,3. На этих высотах гитлеровцы оборудовали сильные опорные пункты. Продвижение танков и пехоты замедлилось. Тем не менее к исходу 3 августа дивизия овладела третьей позицией главной полосы обороны и приступила к прорыву второй полосы обороны врага.

Пришлось бросить в бой полк второго эшелона дивизии - 42-й. Это решило успех, и танкисты генерала Катукова снова ушли вперед. Мы развивали наступление, стараясь не отставать от танкистов. Это удалось, и к полуночи дивизия, несколько оторвавшись от своих соседей, продвинулась на 25- 30 километров.

Штаб дивизии остановился в небольшой деревне уже поздней ночью. Все были возбуждены успехами первого дня наступления и радовались, что полностью выполнили поставленную задачу.

В четыре часа тридцать минут 4 августа снова ударила наша артиллерия и минометы, и гвардейцы продолжали прорыв второй полосы обороны противника.

Этим же ранним утром произошел эпизод, который мог бы стать последним в моей биографии, если бы не наш повар Михаил Коновалов.

Красноармеец Михаил Коновалов считался у нас поваром. Правда, поваром он до армии не был и готовил пищу, так сказать, по-любительски, как ее мог бы приготовить любой сообразительный и ловкий парень.

Признаюсь, я и в мирное время в вопросах питания не отличался особой притязательностью. На войне же кухня Коновалова удовлетворяла меня вполне. А еще больше нравились многие другие качества нашего повара: находчивость, смелость, решительность, мужество. Именно они и спасли нам жизнь. Это было так.

Около часа ночи мы оказались у околицы дымившейся деревушки. Усталые и измученные событиями трудного дня, остановились у первого же уцелевшего домика и рядом с ним увидели нашу тридцатьчетверку.

На шум подъехавших машин из темноты вышел танкист. Разглядев мои погоны, четко доложил:

- Гвардии старшина... (Фамилию я не помню.) Отказал двигатель. Стою с двадцати одного ноль-ноль. Ожидаю рассвета, чтобы отремонтироваться.

Мы разместились в хате и прилегли на несколько часов.

Проснулись около четырех. Светало. С улицы доносилось металлическое постукивание. Это танкист чинил свою машину.

Услыхав, что мы проснулись, в хату вошел Коновалов. Его плотная, широкоплечая фигура на миг заслонила низкий дверной проем. Очень довольный, как и все мы, нашим вчерашним успехом, великолепной погодой и самим собой (еще бы, встал раньше всех, вскипятил самовар, соорудил из обломков кирпича очаг во дворе и уже начал варить суп), Коновалов улыбался всем своим широким румяным лицом.

- Через полчаса обед будет готов по всей форме,- сияя, доложил он.

- Ну вот! - сказал, потягиваясь, Михаил Михайлович Вавилов. - Нашел чем обрадовать: через полчаса. А есть-пить сейчас хочется. Вчера-то ведь совсем не ели. Да и наступление скоро.

- Действительно, - поддержал полковник Бельский. - Давай пока хоть что-нибудь. Суп мы уж потом поедим.

- Может, у тебя самовар готов? - с надеждой спросил я.

- «Может»,- обиделся повар.- Вы уж скажете, товарищ генерал! Да самовар у меня вообще всегда готов.

Смеясь и переговариваясь, мы умылись во дворе и сели за стол. Он стоял у стены, между окнами, и Коновалов успел открыть и расставить на нем консервные банки, нарезать хлеб и разлить по стаканам чай.

- Ишь ты! - рассматривая на свет стакан с хорошо заваренным чаем, сказал Михаил Михайлович. - Стакан! И как ты их не разобьешь, когда возишь?

В это время раздался приближающийся шум мотора, потом - визг тормозов. Какая-то машина остановилась у [80] нашей хаты. Тут же в дверях показался начальник продовольственною снабжения дивизии майор Зернов.

- Завтракаете? - улыбаясь, спросил он. - Вот и хорошо! Значит, есть чем завтракать. А я, признаться, всю ночь гонюсь за полкачуга, чтобы проверить, как идет снабжение, успевают ли подвозить продукты. Голод-то, ведь он не тетка!

Мы пригласили Зернова к столу, и завтрак продолжался.

- Да! - сказал Зернов, утолив первый голод. - Неплохо для первого дня продвинулись.

- Ну, - поскромничал Тихон Владимирович Бельский, - не так уж и далеко.

- Зато быстро, - возразил Зернов. - Говорю, еле догнал за ночь. Правда, ширина прорыва не слишком большая. Так, коридорчик...

В этот момент в хату пулей влетел Коновалов с кастрюлей супа в руках. Однако, вместо того чтобы нести ее к столу, он вдруг поставил кастрюлю на пол, как раз посередине, крича при этом:

- На улицу! Быстрей! Пикирует!

Все вскочили из-за стола.

Спрашивать, кто и откуда пикирует, конечно, было некогда. К тому же, вероятно, вот то самое безотчетное ощущение нашей взаимосвязанности, взаимонадежности, что ли, о котором я говорил раньше, рождало у меня абсолютное доверие к Коновалову. Ни на секунду не задумываясь о том, зачем и куда надо бежать, я выскочил за Михаилом на улицу и повернул вслед за ним за угол хаты. Тотчас же мы услышали свист падающей бомбы и сразу бросились ничком на землю. В тот же момент раздался оглушительный взрыв.

Когда я через несколько секунд поднял голову, сорванная с хаты крыша еще летела в сторону дороги. Я поглядел вправо, туда, где должен был лежать Вавилов Он тоже поднял голову и осматривался. Самолета уже не было видно.

Мы поднялись с земли. Все наши были живы и здоровы. Не было видно только танкиста. Мы нашли его под танком, куда он, очевидно, спрятался при появлении самолета Танкист был мертв. Осколок бомбы попал ему в голову.

Летчик, видимо, целился в танк, но промахнулся.

Приветливое [90] солнце освещало картину полного разгрома внутри хаты, старенькое потолочное перекрытие которой разметало, как солому. Входную дверь сорвало с петель, и она лежала посередине пола. Расщепленная крышка стола валялась у дальней стены вместе с вылетевшими рамами окон. В заднюю стену дома, примерно на уровне голов сидевших за столом, глубоко врезались саблевидные осколки оконных стекол.

Вместе с танкистами генерала Катукова наша дивизия к исходу 5 августа вышла на рубеж Большая Гостенка, Байцуры, Дырдин, Гомзино, оторвавшись от своих соседей.

Еще днем я поехал искать командира танкового корпуса генерала С. М. Кривошеина, чтобы договориться о совместных действиях на ночь и следующий день.

Проехать к командному пункту командира танкового корпуса оказалось нелегко: место было открытое, и фашисты бомбили непрерывно. Самолеты, сбросив бомбы, разворачивались и ложились на обратный курс, а навстречу им же шли другие, с полным бомбовым грузом. Бомбы изрыли всю дорогу глубокими воронками. Машина остановилась.

- Как дальше поедем, Федоров? - спросил я Кронида.

- Зигзагами, товарищ генерал, - ответил он. - Зигзагами между воронками и бомбами.

Федоров водил машину великолепно, и по его системе - зигзагами - нам удалось выбраться из-под бомбежки, хотя было это нелегко. Пожалуй, еще труднее оказалось найти КП танкистов, так отлично они замаскировались. КП находился в землянке, вернее, в яме, вырытой под танком, а сам танк завалили сеном, превратив его в свежую копну. Искали КП долго, зато договорились мы с Семеном Моисеевичем Кривошеиным очень быстро и благополучно вернулись к себе.

Приказ, который я отдал командирам полков, был до предела прост и ясен: направление наступления - вперед, только вперед, ни на шаг не отставая от танкистов.

Я еще сидел у телефона, когда услышал, что к штабу подъехала машина. На пороге показался полковник Самчук. Иван Аникеевич, как я уже говорил, был начальником [91] штаба нашего 32-го гвардейского корпуса и на этой, в сущности, новой для него работе успел блестяще зарекомендовать себя.

Энергичный, оперативный, обладающий большим военным опытом, он по-прежнему был поистине незаменимым помощником генерала Родимцева.

Появление Самчука было в равной мере приятным (я очень симпатизировал ему) и неожиданным.

- Еле догнал вас. Разворачивайте быстрее карты: новая задача, времени в обрез, - скороговоркой выпалил он, вытирая пот с запыленного, усталого лица.

- Как это «новая задача»? Какая? - недовольно спросил я. - Я только что уточнил командирам полков их действия на ночь, а вы говорите «новая задача»...

- Надо немедленно остановить продвижение вперед. Уловив на моем лице выражение недоумения, Самчук быстро пояснил:

- Я привез новый приказ командарма и указания генерала Родимцева. Вам предстоит сложный маневр.

Еще утром командарм требовал во что бы то ни стало повысить темпы наступления. А теперь вдруг приказ остановиться. Видно, произошло что-то серьезное. Недаром приехал полковник Самчук, а не кто-нибудь другой.

Полковник развернул карту. На ней рукой командарма ясно были определены задачи всем дивизиям нашего корпуса. Как и всегда, здесь все было предельно конкретно, в обычной манере Алексея Семеновича Жадова. Чтобы усилить нашу дивизию в предстоящих сражениях, нам придавался танковый батальон.

Оставалось только приступить к выполнению приказа командарма.

13-й гвардейской стрелковой дивизии предписывалось быстрым маневром вдоль шоссе и железной дороги Борисовка - Грайворон выдвинуться на Головчино, чтобы замкнуть кольцо окружения вокруг частей трех пехотных и двух танковых дивизий противника в районе Борисовки.

«Замкнуть кольцо окружения»! Это значит вместе с танкистами генерала Катукова, вместе с другими дивизиями нашей армии и соседней 6-й гвардейской и 27-й армий стоять насмерть, отрезать отступление немцам и уничтожить или пленить тысячи вражеских солдат.

Оценив обстановку, я решил посадить на танки 3-й батальон 39-го гвардейского стрелкового полка. Командирам [92] этого передового отряда капитанам П. Мощенко и А. Морозу поставил задачу: овладеть с ходу станцией Хотмыжск и выйти к Головчино.

Я вызвал начальника штаба дивизии полковника Т. В. Бельского и, сообщив ему свое решение, приказал:

- Назначаю командный пункт в школе совхоза «Березовский», отдайте боевые распоряжения полкам, организуйте управление частями.

- А вы, Глеб Владимирович? - спросил Бельскнй.

- Решил выехать к командиру тридцать девятого полка подполковнику Шуру.

- Думаете, что там будут прорываться немцы?

- Безусловно.

Я не в первый раз уже поручал Тихону Владимировичу Бельскому самые ответственные и важные дела. И всегда был абсолютно спокоен за их выполнение. Полковник Бельский был прекрасный организатор и офицер весьма опытный. Мы успели за короткий срок хорошо узнать друг друга и испытывали искреннее взаимное уважение, что, впрочем, не мешало нам частенько спорить по отдельным тактическим вопросам, в которых полковник разбирался чрезвычайно глубоко и тонко.

Итак, я совершенно спокойно доверил полковнику Бельскому организацию управления боем и стал садиться в машину, чтобы ехать в 39-й полк. В это время ко мне подошел заместитель по политчасти полковник Михаил Михайлович Вавилов.

- Глеб Владимирович, вы можете хоть раз в жизни поосторожнее ехать?

- Почему это «раз в жизни», Михаил Михайлович? Я всегда осторожно езжу, - ответил я, с удовольствием глядя на плотного черноволосого подтянутого Вавилова.

- Знаю я ваше «всегда», - проворчал он. - А кстати, сегодня у нас не «всегда», а такое дело, что мы, пожалуй, у немцев в тылу находимся. Сами понимаете.

Удивительный человек, подумал я, сам каждый день рискует жизнью, а другим никогда не забудет дать совет об осторожности. Впрочем, внимательность и чуткость Вавилова были абсолютно лишены какой-нибудь назидательности или навязчивости, так что к советам его охотно прислушивались все, в том числе и я.

Вообще, должен сказать, что мой замполит обладал многими замечательными качествами. Он отличался большой [93] партийной принципиальностью, честностью, которые снискали ему всеобщее уважение. Все его замечания, порой резкие и даже несколько прямолинейные, дышали таким искренним желанием помочь человеку, что обижаться на него было невозможно.

Полк А. К. Шура ушел вперед километров на десять - двенадцать. Когда я отправился догонять его, было уже часов семь вечера. Полку уже в кромешной темноте предстояло проделать сложный маневр. Он вышел на заданный рубеж только около полуночи. В первую очередь перехватили дорогу, сосредоточив там основные силы артиллерии и приданного полку танкового батальона.

Командный пункт полка разместился в маленькой хате на краю деревни. Прямо под окнами хаты начинался крутой склон глубокого и длинного оврага.

Участок обороны полка был довольно широк, километров восемь по фронту. В непосредственном распоряжении самого Шура осталась одна рота автоматчиков и полковая батарея. Говорю обо всем этом так подробно, потому что именно здесь вскоре разыгрались поистине драматические события.

Я связался по радио с Бельским.

- Доложите обстановку.

- Все части закончили обходной маневр и заняли оборону на рубеже высота тысяча девятьсот восемнадцать, Березовка, южная окраина Головчино, товарищ комдив. Соседи атаковали Борисовку с востока и юга.

...Ночь становилась все гуще. Впереди, там, где, как предполагали мы, находились окруженные нами фашисты, вспыхивали осветительные ракеты, слышалась стрекотня перестрелки. Ночь изменяла представления о расстоянии. Перестрелка казалась совсем близкой.

Совершенно неожиданно сильная стрельба началась там, где должен был находиться штаб нашей дивизии.

- Персюк! - приказал я радисту. - Немедленно вызовите штаб.

Радист припал к аппарату.

- Ну как?

- Никто не отвечает, товарищ генерал.

- Вызывайте еще. [94]

Наконец ответил радист полковника Бельского. Я подошел к рации.

- Доложите обстановку. Что у вас там случилось?

- Сижу в школе. Кругом идет страшная стрельба. Сам ничего не вижу и, что делается, понять не могу, - взволнованно ответил радист.

- Где полковник Бельский? Где другие офицеры штаба?

- Все с оружием в руках воюют с немцами, товарищ генерал!

Пока я говорил по рации, бой разгорелся по всему фронту наспех занятой дивизией обороны. Командиры полков и батальонов, вызванные мною по радио, давали самые неясные сведения. Плотная ночная темнота делала невозможным наблюдение за полем боя.

Посланные разведчики в самых неожиданных местах сталкивались с поспешно и в беспорядке отходящими гитлеровцами и неизбежно втягивались в бой.

Для противника обстановка, видимо, тоже была неясной. Он пытался уточнить ее с помощью осветительных ракет. То зеленоватые, то ослепительно белые, они висели в черном небе по всему рубежу нашей обороны.

Можно было ожидать, что к рассвету фашисты поймут, что они находятся в окружении. Тогда бой примет более организованный и ожесточенный характер.

По нашим сведениям, в кольце окружения находились и остатки 19-й танковой дивизии, которой командовал генерал-лейтенант Шмидт. Действия его танков «тигр» представляли для нас серьезную опасность.

Что происходило на командном пункте дивизии в школе совхоза «Березовский», я по-прежнему не знал. Но перестрелка там не утихала ни на минуту.

- Товарищ генерал, вас вызывает полковник Бельский! - вдруг доложил радист. Я подбежал к рации.

- Товарищ генерал, - спокойно заговорил Тихон Владимирович, - докладываю обстановку. Бой заканчивается. Поначалу фашисты имели перевес. Нас выручил подошедший резерв - учебный батальон капитана Чванкина. В рукопашной схватке большая часть фашистов перебита, остальные взяты в плен.

- Есть среди них офицеры?

- Много. [95]

- Немедленно допросить старших по званию.

- Их уже допрашивают. Батальон Чванкина организует оборону штаба и охрану пленных.

После допроса пленных картина ночных событий прояснилось. Оказалось, что командир 19-й танковой дивизии генерал-лейтенант Шмидт так же, как и я, назначил командный пункт в школе совхоза «Березовский». Наш штаб пришел туда часа на три раньше и встретил прибывший позже штаб Шмидта.

В ночном поединке двух штабов победу одержал штаб 13-й гвардейской дивизии. В наши руки попали важные документы противника. В их числе оказались докладная записка командира 19-й танковой дивизии генерал-лейтенанта Шмидта Адольфу Гитлеру о ходе наступления и доклад с анализом боевых действий на Курской дуге. Шмидт подробно излагал причины отхода немцев на исходные рубежи.

Эти имеющие военный и исторический интерес материалы были опубликованы в «Правде» и «Красной звезде».

Но все это мы узнали позднее. А на рассвете 7 августа бой шел на всем участке обороны, занятой нашей дивизией.

Утром можно было ожидать некоторой паузы в действиях противника, необходимой ему для того, чтобы собрать информацию о нашей обороне.

Я полагал, что, наметив направление главного удара, немцы вызовут авиацию и, используя в первом эшелоне новые танки «тигр», попытаются прорвать кольцо окружения. Но где? Наиболее вероятным мне казался участок обороны полка Шура. Я считал поэтому целесообразным остаться здесь хотя бы до утра, чтобы на месте определить, как обеспечить нужную глубину обороны и необходимый резерв.

Все это имело бы решающее значение, организуй гитлеровцы прорыв тактически верно. На деле же все пошло по-другому.

Врага охватила паника. Та самая, особенно страшная на войне, паника, которая делает абсолютно неуправляемыми даже вполне боеспособные, хорошо вооруженные части.

Словно звери, спасающиеся от охватившего лес пожара, фашисты бежали по всем проселочным дорогам, прямо по полям, вдоль глубоких оврагов. Бежали, охваченные страхом смерти, и в этом неудержимом и безоглядном бегстве таилась некая грозная сила - сила отчаяния.

Рассвело. Поднявшееся на безоблачном небе солнце стало пригревать. Немецкие самолеты не появлялись. Видимо, все они были брошены против наших танковых армий, стремительно продвигавшихся к Харькову и Богодухову.

От командиров подразделений нашей дивизии начали поступать сообщения по радио и прибывать посыльные с письменными и устными донесениями примерно одинакового содержания. Особенно запомнился молодой солдат, видимо бежавший всю дорогу и потому страшно запыхавшийся. С трудом разлепляя потрескавшиеся, запекшиеся губы, он после официального доклада добавил уже от себя:

- Я столько немцев сроду не видел, товарищ генерал. Валом валят. Просто видимо-невидимо.

- С оружием?

- Да тут уж не до оружия. Они прямо живым весом давят. Командир спрашивает, что делать.

- Передай всем от Родины и лично от меня: стоять насмерть, как стояли в Сталинграде. Тех, кто прорвется, уничтожать огнем вторых эшелонов.

Всем штабам я приказал организовать круговою оборону.

Начали поступать тревожные донесения:

- Прорвались танки...

- Прорвалась большая группа пехоты...

- Противник развернул артиллерию и минометы...

Требовалось ввести в бой резервы. Но их уже не было. По радио поступали сообщения о потерях, понесенных подразделениями дивизии. Из артиллерийского полка сообщили, что погиб командир дивизиона Герой Советского Союза майор И. М. Быков. Это было горько. Быкова в дивизии знали и любили. Человек беспримерной храбрости и мужества, он еще зимой 1942 года под Харьковом в одном бою уничтожил огнем батареи, которой командовал тогда, 31 немецкий танк. За это и был удостоен высокого звания Героя Советского Союза.

Поступали сообщения о вспыхивавших то там, то здесь рукопашных схватках. Гитлеровцы метались, ища любую щель, чтобы вырваться из кольца окружения. [97]

Теперь я практически не имел возможности вернуться на свой КП. Уж слишком велик был риск наскочить на какую-нибудь группу фашистов. Проводная связь давно прервалась. Все управление шло от меня по радио, а полковник Бельский и штаб ловили мои приказы и донесения командиров полков, принимая необходимые меры для обеспечения боя.

Я отошел от рации, чтобы выглянуть в окно. Тут же радист закричал:

- Товарищ генерал! Командир второго батальона передает, что прорвалась большая группа немцев! Они двигаются в направлении нашего КП!

Я кинулся к рации, но связь прервалась.

Подполковник Шур объявил тревогу. Все заняли оборону в выкопанных еще ночью щелях.

Минут через пятнадцать показалась поспешно идущая колонна гитлеровцев, человек 250 - 300. Смешав ряды, немцы стали спускаться в овраг, тянувшийся мимо нас.

Наша оборона состояла из солдат комендантского взвода, связистов, радистов, шоферов и повозочных. Всего человек 40 - 45. От батареи, которая вместе с ротой автоматчиков уже была брошена в бой, осталось одно орудие.

- Как предлагаете действовать, товарищ подполковник? - спросил я Шура.

- Думаю, что надо дать фашистам втянуться в овраг, а потом открыть интенсивный огонь картечью из нашего орудия.

- Согласен. Но артиллерийский огонь следует поддержать огнем из автоматов и карабинов. Надо возможно быстрее ошеломить и деморализовать противника.

Подполковник Шур быстро отдал нужные распоряжения. План удался блестяще. После десятого выстрела из пушки оставшиеся в живых немцы, человек семьдесят, подняли руки.

Пленных поместили в просторной риге. Шур приказал одному из солдат остаться охранять их.

- Товарищ подполковник,- усомнился тот,- да разве я их удержу, если они драпать вздумают?

Подполковник Шур заглянул через щель внутрь сарая. Немцы с испуганными и растерянными лицами, вытянув шеи, прислушивались к тому, что происходило снаружи. Шур [98] усмехнулся:

- Не вздумают! Рады небось до смерти, что удалось в плен сдаться.

Должно быть, так это и было. Могучий натиск Красной Армии на Курской дуге ошеломил и деморализовал фашистов.

Было же около трех часов дня. Я не ел почти сутки, и голод основательно мучил меня.

- Не перекусить ли нам? - спросил я Шура.

- Признаться, я давно об этом подумываю, товарищ генерал. Да немцы не учитывают, что я вторые сутки не ел.

- Ну, может, на этот раз потерпят, дадут нам поесть. Но они не «потерпели».

Едва мы расположились у погреба, как раздался крик:

- Еще группа немцев с того же направления!

Действительно, приближалось человек 15- 20. Шли более организованно, у многих поблескивали погоны - офицеры. Вдруг мой водитель Федоров, лежавший в одном из окопчиков, закричал:

- Товарищ генерал! Там немецкий генерал!

- Точно? Ты хорошо разглядел?

- Очень даже хорошо! Лампасы у него на брюках!

Взять в плен генерала - это было заманчиво. Я подозвал связного.

- Проберитесь огородами к орудию. Передайте, приказываю по немцам не стрелять.

Быстро приказали всем, кто держал оборону: по моему выстрелу открыть огонь залпом поверх голов фашистов, с криком «Хенде хох!» встать и держать немцев под прицелом.

Конечно, фашисты могли открыть огонь, особенно если бы они знали, как нас мало. Но я рассчитывал, во-первых, на неожиданность нападения, а во-вторых, на чисто психологический момент. Дорога гитлеровцев лежала через овраг. Они должны были пройти мимо многих десятков трупов. Зрелище это, тяжкое уже само по себе, могло вызвать мысль о гибельности этого места и бессмысленности сопротивления.

Расчет оказался верным. Едва мы открыли огонь, фашисты подняли руки. Наши солдаты кинулись к ним, чтобы обезоружить.

- Генерала! Берите генерала! - крикнул я.

В тот самый момент, когда двое наших были буквально [99] в трех шагах от фашистского генерала, он поднял пистолет к виску и выстрелил. По документам и показаниям пленных офицеров штаба, это был сам командир 19-й танковой дивизии генерал-лейтенант Шмидт.

Досаде моей не было границ. Потерять такого пленного!

Теперь мы наконец могли перекусить. Но от огорчения у меня совершенно пропал аппетит. Я сидел с консервной банкой в руке и рассеянно ковырял в ней вилкой. Подполковник Шур окликнул меня:

- Да вы ешьте, товарищ генерал! Я, конечно, понимаю - очень хотелось взять в плен такую фигуру. Но что уж так расстраиваться.

- «Расстраиваться». Вы представляете, сколько он мог сказать?

- Это так, - пытался утешить меня Шур. - Но и без того сам факт его гибели - наша большая победа.

Наш разговор прервал приезд командующего артиллерией дивизии полковника А. В. Клебановского. Он рассказал о том, как погиб майор И. М. Быков. Рядом с этой огромной и горькой потерей самоубийство генерала Шмидта показалось нам мелкой неудачей.

Клебановский, сам человек большого мужества, был расстроен гибелью своего командира артдивизиона страшнейшим образом. Он присел рядом с нами у поросшего рыжей травой погреба и, покачивая головой, несколько раз повторил:

- Какого человека потеряли!.. Какого человека потеряли!..

- Как это случилось, не знаете? - спросил я.

- Знаю, конечно, - грустно ответил Клебановский.- Погиб как жил. Геройски погиб.

Он поднял с земли небольшой камешек и положил его перед собой.

- Их дивизион поддерживал действия тридцать четвертого полка и стоял здесь. Это на самом краю Березовки, с северо-запада. За ночь фашисты кидались сюда три раза. И три раза получали по морде. Тут они, видно, поняли, что пехоте пройти не удастся, и запросили помощи. На рассвете, еще только чуть брезжить начало, полезли танки и самоходки. Пехота, естественно, у них за спиной. Быков не спешил. Сами знаете, выдержки у него на двоих хватало. Подпустил совсем близко - и начал расстреливать в упор. Дивизион стрелял без промаха. Подбили семь танков, пять самоходок, пять тягачей с [100] орудиями, четыре бронемашины. Радист мне сообщил, что перед огневыми позициями дивизиона примерно четыреста фашистов осталось.

- Ну, а дальше? - спросил я.

- А потом так получилось Немецким автоматчикам все-таки удалось просочиться через боевые порядки тридцать четвертого полка. Связь у Быкова с боевыми позициями прервалась. В радиостанцию дивизиона прямым попаданием угодил фашистский снаряд. Словом, положение сложилось тяжелое. Быков же со своего наблюдательного пункта не уходил, потому что оттуда ему все было видно в любом направлении. Он мне раньше еще по телефону говорил, что противник у него как на ладони. А чтобы можно было управлять огнем, Быков приказал на руках выкатить орудия 1-й батареи к самому наблюдательному пункту. Так и вел стрельбу.

Но гитлеровцы, видно, решили взять батарею любой ценой. Полезли прямо как оголтелые и вышли к самым огневым позициям. Иван совсем распалился, поднялся во весь рост. «Огонь!- кричит. - Огонь!» Тут его в ногу ранило. Боец говорит: «Перевязать бы, товарищ майор». А он свое: «Огонь! Огонь!» Немцы откатились. Потом опять полезли. Быков снова: «Огонь!» Батарея молчит. Быков кричит: «В чем дело? Огонь!» А снарядов нет ни одного. Тут немцы осмелели, тучей повалили. Ивана еще ранило. Он за пистолет. Артиллеристы тоже из личного оружия стрелять начали. Все патроны расстреляли, а немцы - уже вот они, рядом, и артиллеристов горстка осталась. Фашисты не стреляют, видно, живыми взять их хотят. Тогда Быков из последних сил поднялся, кричит: «Гвардейцы в плен не сдаются! В атаку! Ура!» - и вперед. Вот и все. Нет больше Быкова...

К вечеру бой стал затихать. В похолодевшем воздухе лишь кое-где раздавались особенно гулкие в наступившей тишине одиночные выстрелы. Я вернулся в свой штаб.

Сюда поступали донесения о потерях и трофеях. Оборону было приказано держать до утра.

Почти сутки продолжались эти кровопролитные бои. Дивизия отразила двенадцать атак пехоты и танков врага, пытавшегося вырваться из окружения. Победа досталась дорогой ценой. Немало гвардейцев легло на поле боя. Но это была настоящая победа. На следующий день [101] мы насчитали более двух тысяч убитых фашистов. Число раненых и пленных немцев перевалило за тысячу. Было захвачено много различных автомашин, орудий, минометов, подбито около 20 танков. На железнодорожной станции Хотмыжск, недалеко от Грайворона, наши подразделения захватили два эшелона с продовольствием и посылками для немецких солдат.

Оказалось, что большое количество военных трофеев - дело в высшей степени обременительное и хлопотное.

А нам надо было спешить нагнать ушедших вперед танкистов 1-й танковой армии, вместе с которыми мы должны были наступать вдоль реки Мерла.

На рубеже восточнее Богодухова дивизия несколько неожиданно натолкнулась на прочную оборону противника. Возможно, имея данные о продвижении нашей 5-й армии, фашисты боялись, что мы, выигрывая фланг, можем отрезать с запада Харьков, и решили задержать нас, сконцентрировав значительные силы. Завязался ожесточенный бой.

Место было холмистое. На самом гребне длинной высоты, господствовавшей над округой, стояло село Кленовое. Овладеть Кленовым означало овладеть и гребнем водораздела.

Мы бились за этот поселок целый день, выбивали немцев оттуда и снова отдавали им село, так что Кленовое по меньшей мере два раза было нашим и два хозяевами там вновь становились немцы.

К вечеру, когда над полями, только что дышавшими жаром сражения, закурился легкий туман, Кленовое оказалось у немцев. Дальше фашисты пойти не решались, сидели в Кленовом тихо. Я же в штабе дивизии ломал голову над картой, прикидывая, каким образом выбить немцев из села.

Зазвонил телефон. К моему удивлению, звонивший командарм Жадов не стал спрашивать об обстановке, а задал кодированный вопрос:

- Работать начал?

Это означало: начал ли ты выполнять последний приказ? Я очень удивился, потому что в течение дня никаких приказов не было, кроме одного - надо бить немцев [102] на этом рубеже и двигаться вперед. Но Жадов знал, что этот приказ дивизия пытается выполнить с утра, ведя бой в течение всего дня. Было очевидно, что речь идет о каком-то другом приказе.

- Нет, - ответил я несколько растерянно.

- А ты ничего не получал за последние два часа? - снова спросил командарм. Было заметно, что он взволнован.

- Нет, ничего не получал, - сказал я, все еще пытаясь додуматься, о чем может идти речь. Чувствовалось, что Жадов просто не верит своим ушам.

- Не может быть!

- Повторяю, Алексей Семенович: не получал решительно ничего.

Жадов немного помолчал, потом, успокоившись, по тем не менее недовольно, буркнул:

- Ну, ладно. Будь готов, скоро получишь.

Время шло. Я томился неопределенностью. Через час, когда уже окончательно стемнело, пришел приказ: сдать рубеж другой дивизии нашей армии, а самим перегруппироваться западнее, в район станции Максимовка, село Крысино. Но это было только полдела. Цель перегруппировки заключалась в том, чтобы, выйдя на новый рубеж в районе деревни Крысино, к восьми часам следующего утра подготовиться к наступлению, нанести удар на правом фланге армии вслед за танкистами, выйти на шоссе Харьков - Сумы и отрезать харьковской группировке врага отход на запад.

Приказ о перегруппировке распространялся на весь наш корпус, но ни одна дивизия, да и сам командир корпуса генерал Родимцев, его не получила.

В полной темноте, стараясь не шуметь, чтобы не привлечь к себе внимания противника, мы начали перегруппировку. Было ясно, что к назначенному времени нам не уложиться, так как приказ пришел с опозданием чага на три. Утром я решил заехать в штаб корпуса, находившийся в селе Заброды, через которое проходили части дивизии, доложить, что опаздываю с выводом дивизии в новую полосу.

Около штаба корпуса пофыркивали разворачивающиеся машины. Сюда приехали командующий Степным фронтом И. С. Конев и наш командарм А. С. Жадов.

Было не очень приятно докладывать о неготовности [103] дивизии, но факт оставался фактом: на рубеж Крысино дивизия могла выйти не раньше десяти-одиннадцати часов утра.

Конев слушал с озабоченным лицом, потирая крепкой ладонью чисто выбритую голову. Потом обратился к Родимцеву:

- Что скажет командир корпуса?

Родимцев сумрачно посмотрел на меня и решил:

- Поедете в Крысино и развернете штаб дивизии. Я несколько удивился:

- Но там же еще никого нет...

- Ничего. Развернете штаб и будете принимать свои полки на себя.

Заброды вытянули свою единственную улицу вдоль проселочной дороги километра на два-три. Штаб Родимцева находился в центре деревни, а от западной окраины, ближней к линии фронта, шел проселок на Крысино, сливаясь с дорогой Богодухов - Крысино.

Я передал полковнику Вольскому приказ развернуть штаб в Крысине, а сам решил проехать по полкам. Тихон Владимирович тоже спросил:

- Как же это? Там ведь наших еще нет.

- Ничего, впереди танкисты. Действуйте быстрее, - успокоил я его.

Дивизия сильно растянулась, и в то время, когда 34-й полк еще проходил через Заброды, 39-й полк был на подступах к Крысину, а 42-й вышел в район станции Максимовка, Бельский со штабом успел проехать вперед и, видимо, уже расположился в самом селе.

Мы с Федоровым направились к Крысину. Оно было за тем же длинным гребнем высот, на котором стояло и Кленовое. Кое-где распаханную землю рассекали небольшие овражки и лощинки. Пологие склоны холмов и поля между ними были засеяны подсолнухами. Подсолнухи уже набрали семена, и их большие, тяжелые головы склонялись к толстым побуревшим стеблям, похожим на палки. Увядающие желтые лепестки вяло шевелились под ветром.

Да, подумал я, воевать тут трудно. Подсолнухи - не рожь, их не скосишь. А между ними попробуй проберись. В такой чаще своих с чужими спутаешь...

Полк А. К. Шура подходил к северной окраине Крысина. Вдруг над нашими головами пронеслось несколько [104] десятков немецких самолетов. Развернувшись, они начали сбрасывать сотни бомб на боевые порядки дивизии. Одновременно вдали загрохотали орудийные выстрелы.

В этом аду под свист и разрывы бомб мы стали разворачивать полки.

Одна волна вражеских бомбардировщиков сменяла другую. Полки начали окапываться. Немцы бомбили нас тридцать минут. Через Крысино в это время начали отходить части 3-го механизированного корпуса 1-й танковой армии, теснимые, как потом выяснилось, танковой дивизией противника «Мертвая голова».

Едва удалось кое-как окопаться на гребне тянущейся здесь высоты, как нам буквально с ходу пришлось вступить в бой, немедленно развернув навстречу противнику артиллерию и свои танки. Штаб дивизии каким-то чудом выскочил из Крысина почти без потерь, если не считать нескольких раненых, в числе которых был Бельский, к счастью раненный довольно легко, в ногу. В то время как мы вступили в тяжелый неравный бой, штаб развернулся в Забродах.

Все это время я был непосредственно в полках и своими глазами видел, во что обходились фашистам каждые 20- 30 метров советской земли.

42-й полк был атакован 45 танками и полком пехоты танковой дивизии «Мертвая голова». Гвардейцы стояли насмерть. В боевых порядках батальона геройски погиб заместитель командира полка по политической части гвардии майор И. С. Рыжков. Вскоре получили ранения командир 42-го полка подполковник А. В. Колесник и начальник штаба майор К. А. Смирнов. Полк организованно отошел в район севернее деревни Крысино.

Подразделения 34-го и 39-го полков защищались яростно и самоотверженно на рубеже северо-западная окраина Крысино и высота северо-восточнее этого села. Они вгрызались в землю, превращая каждый бугорок, каждую ямку в рубеж обороны. Они бились до последнего патрона, до последней капли крови.

В этом жестоком бою были ранены командир 39-го полка подполковник А. К. Шур и его начальник штаба подполковник А. М. Смагин. Заместитель командира полка по политчасти майор Н. И. Сакатос был смертельно ранен. Погиб знаменосец полка комсомолец сержант Александр Тимофеевич Кузнецов. [105]

Гибель А. Т. Кузнецова была поистине трагической и прекрасной. В напряженный момент боя, когда подразделения 39-го полка были атакованы 50 фашистскими танками при поддержке авиации, нескольким «тиграм» удалось прорваться на КП полка, где находилось его гвардейское Знамя. Артиллеристы и бронебойщики подожгли несколько боевых машин, автоматчики капитана И. Я. Подкопая и разведчики А. Г. Потрываева буквально косили огнем вражескую пехоту. В эту тяжелую минуту заместитель начальника штаба полка капитан А. С. Мороз, принявший на себя командование 39-м полком, увидел, что некоторые подразделения дрогнули. Тогда он приказал сержанту А. Т. Кузнецову развернуть полковое гвардейское Знамя. С криком «За Родину! За партию! Вперед!» он повел гвардейцев в атаку. Впереди бежал сержант А. Т. Кузнецов с развернутым знаменем, увлекая за собой товарищей. Немцы, словно почувствовав могучую силу алого стяга, сосредоточили на этом участке огонь такой плотности, какой не часто можно было видеть даже под Сталинградом. Бесстрашный знаменосец упал, сраженный пулей, но боевое знамя полка, подхваченное товарищами Кузнецова, продолжало сражаться. Это знамя получило тогда свыше ста пробоин.

И дрогнули ряды наступавших. Прекратив атаки, они перешли к обороне. Положение на этом участке несколько стабилизировалось. Я отправился на левый фланг дивизии. Убедившись, что 42-й полк мужественно сдерживает натиск врага, поехал на КП, находившийся в Забродах.

До села оставалось метров 400, когда вновь началась дикая бомбежка. Федоров попробовал было использовать свое умение лавировать между бомбами и взрывами, но тут же сдался. Самолеты фашистов осатанело носились на небольшой высоте и вываливали из своих вздутых чрев неимоверное количество бомб. Пришлось оставить машину и залезть в довольно глубокий кювет.

- Не хуже приличной щели, - сказал адъютант лейтенант Скляров. - Если прямого попадания не будет, вполне отлежимся. - И тут же полез наверх.

- Лежи спокойно! - Я сдернул его за ногу вниз.

- Так оглядеться-то надо? Сами всегда говорите - нужна рекогносцировка.

- На этот раз обойдемся так. [106]

- Как же это «так»? Вон там, кажется, бомба в дом жахнула.

Я тоже немного приподнялся к краю канавы.

Метрах в ста от нас и примерно в двухстах от крайнего дома Заброд стояло несколько домов, один из них - самый большой, каменный, остальные - деревянные, типа служебных построек. Фугасная бомба попала в каменный дом. Одна стена его рухнула. Где-то позади дома занималось пламя пожара.

Что было в этом доме - не знаю. Может быть, какое-то детское учреждение. Может быть, когда война подошла к селу, сюда просто собрали детей, рассчитывая, что каменное здание, к тому же стоящее на отшибе, лучше убережет их. Не знаю. Но то, что увидел, не забуду никогда.

Окровавленные дети, с лицами, искаженными ужасом и болью, бежали от разрушенного дома во все стороны. Некоторые, постарше, несли на руках малышей, другие пытались тащить их за руки. А кругом продолжали с воем сыпаться бомбы, бухали разрывы фугасов, дико и жутко ревели моторы самолетов. Вместе с детьми и вслед за ними выбегали простоволосые, бледные женщины, в отчаянии ломая руки, ловили бегущих детей, пытаясь прикрыть их собственным телом.

Выскочив из укрытия, мы со Скляровым, Федоровым и радистом Персюком помогли женщинам собрать несчастных ребятишек, нуждающихся в медицинской помощи, и объяснили, как найти медсанбат. Сами же направились на КП.

Здесь я узнал горькую новость. Наш медсанбат тоже подвергся бомбардировке. Фугасная бомба попала в операционную, когда там оперировали замполита 39-го полка майора Н. И. Касатова. Он погиб вместе с оперировавшим его врачом.

На этом рубеже, если мне не изменяет память, мы задержались дня четыре. И все-таки затем сломили сопротивление немцев.

Когда войска нашей армии начали наступление, в лесочке неподалеку от села Кленовое была сделана находка, которая объяснила очень многое. Стало ясно, как смогли гитлеровцы узнать направление нашего удара, характер и подробности перегруппировки частей и многое другое. К врагу в руки попал тот самый приказ, о котором [107] меня спрашивал по телефону командарм Жадов перед началом перегруппировки и которого я так и не дождался.

В соединения с этим приказом был направлен офицер связи, майор. Фамилию его я забыл, а самого майора помню очень хорошо. Это был на редкость исполнительный, аккуратный и храбрый человек. Чаще именно он доставлял нам приказы командарма и делал это всегда своевременно, хотя доставка нередко была сопряжена с серьезной опасностью, В тот раз произошло нечто необычное. Видимо, майор ошибся дорогой, заблудился и попал к фашистам. В лесу под Кленовым был найден его перевернутый «виллис» и сам майор, убитый, без сумки, в которой он обычно возил документы.

После потери Харькова гитлеровские войска откатывались на правый берег Днепра. Отступая, фашисты превращали советскую землю в зону пустынь.

Сотни специальных отрядов СС получили задание уничтожать все, что могло быть уничтожено. Советских граждан насильно угоняли в Германию.

И до и после этого мне часто приходилось видеть страшные картины разрушения, неизбежного спутника войны. Но трудно, невозможно забыть то, что открывалось глазам, нет, не на мертвой, а на умерщвленной врагом земле. Мы шли по холмистой степи, изрезанной неглубокими балками. Тут и там попадавшиеся рощицы и перелески мертво шелестели коричневой жухлой листвой. Иногда стволы деревьев оказывались до середины срезанными осколками бомб и снарядов, будто взмахом гигантской косы. Сквозь опаленный кустарник, сбегающий по склонам овражков, слабо поблескивала вода почти пересохших ручейков.

На десятки километров тянулись выжженные поля. Кое-где сквозь сплошной слой золы и пепла вдруг неожиданно и сиротливо пробивался уцелевший стебелек льна или конопли. Однажды я с удивлением увидел, что один из них, совсем не в пору (шла вторая половина августа), выбросил синенькую звездочку цветка. Очень нежный и слабый, он отнюдь не воспринимался как символ всепобеждающей жизни. Наоборот, в этой мертвой [108] горячей степи своей сиротливой беспомощностью он вызывал чувство острой и горькой жалости.

Подобное чувство я испытал ранним утром, когда на дороге, ведущей в бывшее село, названия которого, конечно, не помню, а вероятнее, и не знал, увидел возвращавшихся туда жителей. Старухи и старики с узелками в руках, в перепачканной землей и золой одежде, покинув землянки, где, должно быть, прятались не один день, тянулись к родному пепелищу. Они уже подошли к останкам первой избы и, низко склонив головы, словно перед могильным памятником, стояли вокруг почерневшей печной трубы.

В это время на край оврага, откуда, видимо, вышли его односельчане, вылез босой мальчонка в грязной рваной рубахе. Прикрывая глаза от солнца обветренной заскорузлой рукой, он посмотрел в сторону села, сделал несколько шагов вперед, потом остановился, нерешительно потоптался на месте и застыл, склонив к плечу белобрысую голову. Идти ему было некуда...

31 августа дивизия встретила упорнейшее сопротивление противника на рубеже деревня Шаровка, совхоз «Первомайский». Эти тяжелые бои памятны мне и беспримерным героизмом бойцов, и горькими потерями.

Помню раннее солнечное утро. Было еще совсем тепло, но небо уже слиняло, горизонт закрывала легкая осенняя дымка, и воздух стал по-осеннему резким, острым. Мой наблюдательный пункт был оборудован на самом краю крутого, довольно глубокого обрыва. Отсюда, с лесистого возвышения, открывалась широкая степная панорама с боевыми порядками дивизии.

Внизу, под обрывом, бежала светлая речушка, намывшая на противоположный низкий берег чистый, казавшийся сверху совсем белым, плотный песок. Сразу за речкой начинался большой массив подсолнечника. Ночью там шел бой. О результатах его было трудно судить даже утром.

При ярком солнечном свете в густых зарослях подсолнечника, словно в лесу, продолжали передвижение наши и немецкие подразделения. Скрытые друг от друга плотной стеной могучих, выше человеческого роста, подсолнухов, они с трудом продирались между толстыми палками стеблей, путались ногами в цепких травах сорняка, [109] оступались на крепких, как камни, комьях высохшей земли.

С моего наблюдательного пункта были отчетливо видны головы и плечи солдат, дорожки разреженных, поломанных подсолнухов, тянущиеся за каждой группой, слепое натыкание наших на немцев и наоборот, но помочь я не мог ничем

Я видел, что один из наших батальонов, рваной цепью рассыпавшись в подсолнухах, идет прямо на большую группу немцев. Те и другие, казалось, более всего были озабочены тем, как выйти из этих украинских джунглей. Раздвигая стволами винтовок и автоматов негнущиеся стебли подсолнухов, заслоняя лица локтями, они продирались навстречу друг другу и в течение некоторого времени плутали буквально на одном пятачке, до тех пор пока несколько человек не столкнулись нос к носу.

Послышалась нестройная стрельба из винтовок, рассыпалась автоматная очередь, и гитлеровцы кинулись продираться в обратном направлении. Наши бросились преследовать их.

Трудно сказать, чем все кончилось бы, если бы фашисты неожиданно для самих себя не выскочили на своего рода поляну подсолнухов в этом лесу. То ли подсолнухи не взошли, то ли они были начисто выломаны и вытоптаны в прошедшем ночном бою, но только гитлеровцы оказались на открытом месте, тогда как наши залегли на подсолнуховой опушке и всех до одного фашистов уничтожили огнем автоматов и винтовок

Развивая наступление, дивизия сравнительно легко овладела деревней Шаровкой, а два полка - 34-й и 89-й - продвинулись к железной дороге на участке Полтава - Харьков. 39-й полк при этом занял совхоз «Первомайский» и продолжал двигаться вперед, так как именно в его задачу входило перерезать железную дорогу.

Командный пункт дивизии расположился в Шаровке. К утру мы получили сообщение командира 39-го полка подполковника А. Д. Харитонова о том, что полк свою задачу выполнил (я, кажется, еще не сказал, что А. Д. Харитонов заменил раненного под Крысино подполковника А. К. Шура).

Часов в одиннадцать или, может быть, в половине двенадцатого заметно усилился артогонь со стороны противника и тут же на КП зазвонил телефон. Я вновь услышал [110] голос Харитонова: на этот раз не просто взволнованный, а очень встревоженный:

- Товарищ генерал, противник предпринял контратаку!

- Встречайте на своем рубеже. Действуйте по обстановке. Держите связь,- стараясь говорить спокойно, ответил я.

- Товарищ генерал, - торопливо, почти перебивая меня, сказал Харитонов, - остановить вряд ли сможем: закрепиться на рубеже не успели, на нас идут около сотни танков, за ними - бронетранспортеры с пехотой.

Я на несколько секунд задумался, прикидывая, чем можно помочь 39-му полку.

- Что случилось? - спросил Клебановский, видимо заметив волнение на моем лице. Я ответил ему:

- Немцы бросили на тридцать девятый танки, штук сто.

- Что будем делать? - обратился ко мне находившийся тут же Бельский.

- Немедленно перебросьте на рубеж Харитонова подвижной отряд заграждения, - приказал я ему, направляясь к двери. - Проследите, чтобы туда доставили побольше противотанковых мин.

- А вы куда?

- Мы с Клебановским - на наблюдательный Пошлите туда же Барышенского. Всех командиров на их НП. Быстрее! - крикнул я Бельскому уже из-за дверей.

Мы вскочили в машину и через несколько минут оказались на НП, выдвинутом километра на полтора перед Шаровкой. Оттуда открылась страшная картина.

На ровном пустом поле, идущем слегка под уклон, в наспех отрытых индивидуальных окопчиках занял оборону 39-й полк. Прямо на его позиции в строгом шахматном порядке шли немецкие танки. Их действительно было более семидесяти, и земля мерно гудела под многотонной тяжестью машин. За ними, переваливаясь на неровностях местности, кренясь и подпрыгивая, словно диковинные панцирные животные, двигались бронетранспортеры.

Наш подвижной отряд заграждения уже начал развертываться. Артиллеристы 32-го гвардейского артиллерийского [111] полка майора М З. Войтко и 4-го отдельного истребительного противотанкового артдивизиона майора И. Г. Розанова по команде полковника А. В. Клебановского открыли огонь по приближающимся танкам. Несколько из них сразу же окутались клубами черного дыма. Два танка вертелись, точно волчки, с перебитыми гусеницами, облизываясь языками яркого пламени. Но остальные грозно надвигались на позиции 39-го полка.

Саперы отряда заграждения, выдвинувшись за передовую линию, ползком продвигались навстречу танкам по совершенно ровной, открытой местности, разбрасывая противотанковые мины. Танки продолжали движение и вплотную подошли к линии обороны полка.

Бойцы, в свое время прошедшие обкатку танками во время учений и минувших боев, не дрогнули. Распластавшись на земле, вдавившись в крошечные окопчики, они собрались пропустить их и встретить пехоту огнем пулеметов и автоматов.

И вот тут произошло нечто ошеломляющее и страшное. Десятка два танков почти одновременно выбросили из своих металлических чрев, видимо под огромным давлением, огненные струи. Каждая струя, окутанная облаком черного дыма, становилась все толще, шире и метрах в пятидесяти от танка обрушивалась на землю, заливая морем огня окопы, сжигая траву и людей. Казалось, полыхал сам воздух, небо, все вокруг. Это была огненная смерть.

Так мы впервые столкнулись с огнеметными танками.

Первая линия полка дрогнула и побежала назад.

Подоспевшие на бронетранспортерах фашисты прямо с машин открыли автоматный огонь. Другие спрыгнули на землю, устремились за отходящими бойцами, на ходу строча из автоматов. Подразделения продолжали отходить, неся огромные потери. Было ясно, что немцы могут не только оттеснить, но и опрокинуть, смять весь полк.

Я кинулся к телефону и отдал распоряжение:

- Барашенский, немедленно сюда всех имеющихся саперов с минами! Быстрее! Быстрее!

Командующему артиллерией приказал:

- Клебановский, весь артполк на прямую наводку! Затем я вызвал штаб корпуса. Родимцев выслушал молча и коротко [112] сказал:

- Держитесь. Помощь организую. Для этого нужно время.

«Время»! Какое время? Все могло решиться буквально за пятнадцать - двадцать минут.

Я снова снял трубку и попросил вмешательства Жадова. Тот ответил более обнадеживающе:

- Сделаем все, чтобы ускорить поддержку. Держитесь!

Я снова взглянул на поле боя. По нему гулял огненный смерч, не давая бойцам возможности организоваться, закрепиться, зацепиться, найти хоть какое-то укрытие. Немцы продолжали теснить наших, танки неудержимо двигались вперед.

И в это время сделали невозможное артиллеристы дивизии. 32-й гвардейский артиллерийский полк и 4-й истребительно-противотанковый артиллерийский дивизион вывели орудия на прямую наводку и ударили по танкам. Несколько из них взорвались как пороховые бочки. Другие сбавили ход и начали в нерешительности останавливаться. Под их гусеницы полетели связки гранат. Некоторые машины подорвались на противотанковых минах, разбросанных саперами.

Командир артполка майор М. 3. Войтко подбадривал артиллеристов и давал лишь одну команду:

- Еще! Еще!

Артдивизион майора И. Г. Розанова тоже прямой наводкой гвоздил фашистские танки, разрывая снарядами броню

Немцы дрогнули. Танки начали разворачиваться и уходить. 25 боевых машин, вклинившихся в нашу оборону, удалось поджечь или расстрелять в упор. Остальные поспешно отступили и скоро скрылись из виду.

Подсчитывать потери было некогда. Впрочем, тяжесть их не вызывала сомнений. Особенно тяжелые потери понес 3-й батальон гвардии капитана П. Г. Мощенко, в котором уцелело буквально несколько человек. В этом скоротечном бою полегла не одна сотня храбрых гвардейцев, тех, кто насмерть стоял под Сталинградом и выстоял там. При этом мы потеряли выгодную высоту, которую легко заняли незадолго до этого.

Всю вторую половину дня ждали новой контратаки. Но еще больше - ночи, спасительной темноты, необходимой для того, чтобы прийти в себя после потрясения от [113] первой встречи с огнеметными танками. Правда, эта встреча для нашей дивизии была первой и последней. Больше этих адских машин, изрыгающих пламя с температурой более 1500 градусов, мы не видели.

Начало смеркаться. Мы все еще ждали. Но ничего не произошло. Со стороны противника не раздалось ни выстрела. Видно, в этом страшном бою немцы тоже понесли большие потери. Чтобы зализать раны, им требовалось время.

За ночь нам удалось перегруппироваться. Ждать подкреплений или отдыхать более основательно не было смысла: немцы ведь в это время тоже отдыхали и приводили в порядок свои части. Поэтому утром, едва только рассвело, мы перешли в наступление правым флангом и сбита с позиции противника, видимо не ожидавшего, что дивизия так быстро оправится после вчерашних событий; овладели населенными пунктами Червоный Прапор, Марьино.

Дивизия упорно шла на Полтаву. Нет, я позволил себе выразиться неточно: дивизия не шла, она пробивалась с тяжкими боями, преодолевая не просто упорное, а все возрастающее сопротивление противника. Видимо, немцы старались изо всех сил задержать здесь наступающие части Красной Армии, чтобы успеть отвести свои войска за Днепр.

Во второй половине дня 3 сентября, после мощной артиллерийской и авиационной подготовки, до полка пехоты гитлеровцев, поддержанные 30 танками, контратаковали наши боевые порядки из района Высокополъя. Удар пришелся по 39-му полку, немцам удалось отрезать его от главных сил дивизии. Но гвардейцы при поддержке артиллеристов прорвали вражеское кольцо и соединились со своими,

В тяжелых, кровопролитных боях прошло около трех недель.

В начале двадцатых чисел сентября, пожалуй именно в ночь на двадцатое, начался отход танковой дивизии СС «Мертвая голова». Она пятилась медленно, жестоко огрызаясь, как злобное животное, получившее тяжелую рану.

Хорошо помню, что вечером 19 сентября в дивизию [114] приехали командующий армией генерал-лейтенант А. С. Жадов и комкор генерал-майор А. И. Родимцев. До поздней ночи сидели мы в штабе дивизии и обсуждали план дальнейших действий.

У командарма родилась интересная мысль: создать сильный подвижной передовой отряд, в задачу которого входило выйти к реке Ворскле в районе Михайловка, Курчумовка, форсировать ее и обеспечить условия для переправы нашей дивизии и других соединений армии. Сидя над картой, разложенной на грубооструганном столе, Алексей Семенович в задумчивости водил карандашом по извилинам Ворсклы, а потом спросил:

- Что думает комдив о ядре передового отряда? Кто может справиться с задачей?

Я несколько помедлил с ответом, но все-таки вполне уверенно сказал:

- По-моему, тридцать девятый полк. Родимцев слегка поморщился:

- Полк сильно потрепан. Вы сами же только что докладывали о его потерях:

- Зато проверен на прочность, Александр Ильич,- ответил я.

- Дело даже не в этом,- вмешался Жадов.- У полка отличные исходные позиции. Он находится как раз на выгодном направлении. Это позволит ему обходить очаги серьезного сопротивления, не ввязываясь в затяжные бои. А что потрепан - так в нашей власти усилить его.

- Это, безусловно, так, - согласился Родимцев. - Для передового отряда самое главное - сохранять свободу перемещения и как можно быстрее выйти к Ворскле.

Началось обсуждение вопроса о том, чем усилить отряд. Решено было придать ему танки, самоходные орудия, артдивизион, а бойцов посадить на автомашины.

- Теперь последнее, - сказал А. С. Жадов, - Кому поручим командование отрядом?

Я предложил своего заместителя, полковника П. В. Гаева. Все согласились: полковник Гаев не только отличался личной храбростью. Это был умный, инициативный командир, волевой человек, отличный организатор. Он заменил ушедшего на должность командира 97-й гвардейской стрелковой дивизии нашего корпуса полковника И. И. Анциферова. Начальником штаба подвижного [115] передового отряда назначили подполковника Н. А. Самагина, его заместителем - капитана А. С. Мороза.

На рассвете 20 сентября отряд начал готовиться к выступлению. Я тоже приехал в деревню Вязовая, где стоял 39-й полк, и сам проследил за его подготовкой к боевому рейду.

Часов в одиннадцать утра последняя машина вышла из деревни, оставляя за собой мягкие клубы серой пыли.

Как потом рассказывал Гаев, намеченный план удалось выполнить без всяких отступлений. Правда, отряд то и дело натыкался на ощетинившиеся части противника, не раз вступал в короткие, но яростные бои. Однако к утру следующего дня, пройдя в общей сложности километров сорок, ему удалось пробиться к Ворскле.

Немцы укрепились на левом берегу реки, сумев создать довольно надежный рубеж обороны. Целый день (это было уже 21 сентября) передовой отряд пытался выбить врага с занимаемой им позиции. Милая украинская река, осененная густым ивняком, стала для нас серьезной преградой. Однако отряд Гаева за день серьезно измотал фашистов, так что, когда вечером к Ворскле вышли основные силы дивизии, у немцев не было сил, чтобы противостоять нашему натиску, и, основательно обескровленные, они начали в беспорядке отступать.

Дивизия приступила к форсированию Ворсклы.

Мы шли по той самой земле, где двести с лишним лет назад наши предки защищали честь и независимость своей Родины от шведских завоевателей. Петр Первый со своими войсками форсировал Ворсклу буквально здесь же, в этом самом месте, да и дальше план у нас был почти тот же: наш путь лежал к берегам Днепра, туда, где кавалерия Меншикова настигла остатки армии Карла XII и вынудила их капитулировать.

Думал ли я об этом в ту ночь, в ночь на 22 сентября, когда, переправившись через Ворсклу, дивизия развивала наступление в направлении Бречнова? Представьте себе, да. Хотя, признаюсь, не по собственной инициативе. Все тот же любознательный мой водитель Кронид Федоров, едва не угодив в воронку, возможно, чтобы отвлечь мое внимание от этого не слишком приятного факта, вдруг спросил:

- Товарищ генерал, а Петр Первый здесь, что ли, шведов [116] бил?- Здесь, - совершенно машинально ответил я, думая совсем о другом. - Здесь.

И вдруг моим глазам представилось то, чего я никогда не видел: устремившаяся навстречу шведам русская пехота, расстроенные ряды шведской армии, в беспорядке отступающей к Будищенскому лесу; поле боя, на котором остались лежать тысячи убитых и раненых... Сколько же русских полегло за всю Северную войну, которую Петр Первый вел в течение 21 года? А скольких гвардейцев не досчитаемся мы, пока выполним свою главную задачу - перережем дорогу Полтава - Кременчуг?

Прежде всего нам предстояло стремительным ударом на Глухово, Полузорье, Рыбчанское отрезать немцам пути отхода на запад и вместе с 66-й гвардейской дивизией, которая форсировала Ворсклу вслед за нами, создать угрозу окружения противника в Полтаве. Этим маневром мы отвлекали часть вражеских сил, оборонявших Полтаву Соединениям 33-го гвардейского корпуса нашей армии теперь легче будет штурмовать город.

Для усиления темпов наступления я решил ввести в бой 34-й полк подполковника Панихина, который находился во втором эшелоне. Надо было уточнить полку задачи на предстоящую ночь. Я на машине отправился туда по проселочной дороге.

Уже вечерело. В похолодевшем воздухе откуда-то издали доносились совершенно не военные звуки: где-то протяжно и грустно замычала корова, послышался скрип колодезного журавля, заливисто залаяла собака. Впереди в сумраке вырисовывалась развилка дорог. Вдоль левого рукава тянулись чудом уцелевшие домишки Бречлово. Вдоль правого темнел густой лес.

Штаб 34-го полка разместился у самой развилки. Это было неразумно.

- Ты что это, Дмитрий Иванович,- спросил я командира полка Панихина, - так нескладно расположился со штабом?

- Да почему же нескладно, товарищ генерал? - возразил Панихин.- Как раз складно: две дороги рядом, все вдоль них просматривается.

- Согласен, тебе просматривается. А противнику зато и просматривать ничего не надо: взглянул на карту и бей по этому «складному» месту, то есть по развилке. Уходи-ка ты отсюда, Дмитрий Иванович, пока не поздно. [117]

Панихин с сомнением взглянул сначала на одну дорогу, потом на другую, почесал небритый подбородок. Затем на его правильном, приятном лице с глубоко посаженными синими глазами появилось выражение решимости, и он сказал:

- Сейчас.

Однако никакого приказа не отдал. Я поставил задачу полку и еще раз посоветовал:

- Поспеши, Дмитрий Иванович. - И, сев в машину, поехал на свой КП.

Едва я переступил порог избы, в которой расположился начальник штаба дивизии, как полковник Бельский, с расстроенным лицом говоривший по телефону, прикрыл рукой трубку и сказал мне:

- Панихина тяжело ранило.

- Как ранило? Я только что от него!

- Только что и ранило. Немцы ударили по развилке из тяжелых орудий. Осколком снаряда ранило несколько человек, в том числе и его.

Я опустился на лавку. Как он был нужен сейчас, командир 34-го полка, храбрейший воин нашей дивизии Дмитрий Иванович Панихин, талантливый офицер и прекрасный человек, как нужен!

И почему там, на развилке, я так забеспокоился о нем? Интуиция? Да нет, конечно. Скорее, предвидение, основанное на расчете. Чтобы предсказать такую возможность, достаточно было мысленно поменяться местами с противником.

Конечно, сам я, глядя на карту и ничего не зная о расположении врага, дал бы команду ударить по развилке, как по месту возможного скопления войск или расположения наблюдательного пункта. Естественно, что такая мысль должна была прийти в голову и действительно пришла кому-то из фашистских начальников.

Вскоре мы получили горькую весть: Дмитрий Иванович Панихин умер, не приходя в сознание.

Дивизия между тем продолжала наступление. Но чем сильнее теснили мы врага, чем дальше откатывался он назад под нашими ударами, тем яростнее, тем упорнее становилось его сопротивление.

Утром 23 сентября, сбив сильные заслоны противника, [118] мы овладели Решетиловкой и продолжали наступление в направлении Кременчуга.

Вечером, сидя над картами в штабе, мы с М. М. Вавиловым, П. В. Гаевым, Т. В. Бельским и А. В. Клебановским слушали сводку Информбюро. Взволнованный и торжественный голос диктора Левитана громко, как будто он был где-то совсем рядом, сообщил:

- Сегодня, двадцать третьего сентября, войска второго Украинского фронта, преодолев упорное сопротивление противника, освободили город Полтаву.

Полтава была взята дивизиями 33-го корпуса, входящего, как я уже говорил, в нашу армию. Гвардейцы этого корпуса ранним утром ворвались в горящий город, дрались за каждую улицу и после ожесточенных уличных боев выбили немцев из Полтавы. Но тем не менее и нашей дивизии приказом Верховного Главнокомандования Вооруженных Сил Советского Союза тоже было присвоено наименование Полтавской. Присвоено вполне заслуженно: сражаясь на своем направлении, мы создали угрозу окружения для фашистских войск, находившихся в Полтаве, и облегчили другим дивизиям нашей 5-й армии освобождение города.

Однако о том, чтобы отпраздновать победу, не могло быть и речи. Не задерживаясь на занятых рубежах, дивизия устремилась вперед. Нас ждал Днепр. И все же мы отпраздновали освобождение Полтавы торжественно и прекрасно. Но случилось это много лет спустя, когда областной и городской комитеты партии вместе с областными и городским исполнительными комитетами Совета депутатов трудящихся Полтавщины и различными общественными организациями пригласили нас на празднование тридцатилетия освобождения города.

После получения официального приглашения в нашей квартире все время звонил телефон: переговаривались участники делегации, едущей в Полтаву. Я же прежде всего позвонил Алексею Семеновичу Жадову, нашему бывшему командарму. Жадов, которому уже было за семьдесят, чувствовал себя нездоровым и возглавить делегацию не смог. По состоянию здоровья не смог поехать в Полтаву и генерал Родимцев.

Совет ветеранов руководство делегацией, направляющейся в Полтаву, поручил мне. Там я вместе с другими офицерами и солдатами нашей дивизии вспоминал сентябрьские дни 1943 года... [119]

Отдохнув несколько часов, дивизия еще до рассвета 24 сентября двинулась дальше на запад, преследуя отступающих фашистов.

Накануне вечером, после боя, в огромном автобусе, который наш штаб захватил в памятном сражении со штабом 19-й немецкой танковой дивизии, сидели А. В. Клебановский, Т. В. Бельский, М. М. Вавилов и я. Клебановский, устало откинувшись на мягкую спинку, сладко потянулся и стрельнул смеющимися глазами в полковника Бельского:

- Да-а, Тихон Владимирович, автобус вы у Шмидта знатный отбили!

Поддерживая шутку, Михаил Михайлович Вавилов продолжил в том же тоне:

- Если говорить по правде, то весь сыр-бор в Березовке именно из-за этого автобуса разгорелся. Тихон Владимирович, по-моему, уж совсем отступать было собрался, да вдруг автобус этот увидел. Похоже, что и сам Шмидт к нашему штабу ради того же автобуса пожаловал: назад отбить хотел.

Все рассмеялись. Возбуждение успешного боя еще не улеглось. Чувствовалось, что нужна разрядка, разговор о последних событиях. И мы, поправляя и дополняя друг друга, заговорили о том или, вернее, о тех, кто решил успех дела. Вспомнили веселого рядового 42-го полка Дмитрия Меркушева, который ухитрился чуть ли не вплотную подползти к пулемету немцев и забросать его гранатами. Вспомнили душевное выступление на митинге, посвященном освобождению города, полтавчанина ефрейтора нашего артполка Науменко. Кто-то рассказал о бесстрашии нашей разведчицы-артиллеристе Оксаны Мужиловой, о самоотверженности медсестры Вали Петровской и санинструктора Клавы Ковтун. И вдруг замолчали. Потому что по самой простой ассоциации, заговорив о медицинских работниках, подумали о наших потерях, о раненых. И о тех, кто навсегда остался в полтавской земле. Для нас исключительно тяжелой потерей была смерть командира 34-го полка Дмитрия Ивановича Панихина.

- Редеют ряды сталинградцев, - грустно сказал Вавилов.

Наступившая тишина была, как траурная минута молчания, тяжелая и горькая. Михаил Михайлович Вавилов [120] с удивительным тактом и мягкостью, которые чувствовались в его тоне, взгляде, решительно переменить тему:

- Кстати, совсем забыл, подготовили свежую листовку. Два часа назад наша дивизионная газета выпустила. Позвольте огласить?

- Оглашайте, - стараясь переключиться с грустных размышлений, сказал я. - «Читай не так, как пономарь, а с чувством, с толком, с расстановкой», как требовал грибоедовский Фамусов.

Вавилов достал небольшой листок.

- Вот, пожалуйста, прямо вам: «Гвардейцы-полтавчане, нас ждет Днепр. Сегодня вся наша страна, весь советский народ услышали о нас. Как более двухсот лет назад русские чудо-богатыри у Полтавы разгромили иноземных захватчиков, так и мы, гвардейцы, разгромили немецких оккупантов. Советский народ сказал нам спасибо. Родина салютовала нам. Наше боевое знамя овеяно новой славой победы.

Мы полтавчане! Это звучит гордо. Сегодня в торжественный день мы еще раз присягаем Родине: мы умножим славу русского оружия в боях; мы очистим родную землю от немецко-фашистских захватчиков.

...Пас ждут еще тысячи советских людей, изнывающих на каторге гитлеровских оккупантов. Нас ждут родные берега Днепра. На салют Родины ответим новыми боевыми подвигами.

За родной Днепр! За Родину! Вперед, гвардейцы-полтавчане!»

Для нас «вперед» в настоящий момент означало форсированное продвижение к Кременчугу. Именно там ждали нас измученные неволей советские люди, о которых говорилось в листовке...

Ночная темнота медленно таяла. Мягкая серая пелена, редея, оставляла везде холодные влажные следы. Дивизия уже выступила по двум маршрутам, и я догнал колонну 42-го гвардейского полка на своем неизменном «виллисе».

Проехали несколько километров. Выскочили на железнодорожный переезд с маленькой будочкой. За переездом веером расходились наезженные и истоптанные колеи [121] нескольких дорог. Из-за будочки выскользнула фигура красноармейца-регулировщика,

- Товарищ генерал, - поспешно сказал солдат, - вы поосторожнее, это место простреливается немецким пулеметом.

- Что за чепуха? Откуда простреливается?

- А из во-он той будки стрелочника простреливается. Немцы там.

- Быть того не может! Откуда там немцы? Дивизия наша прошла туда?

- Прошла дивизия.

- Ну, так какие же немцы могут быть здесь?

- Не знаю какие, товарищ генерал. Наша дивизия прошла, а там немцы...

Я посмотрел в сторону будки. До нее было метров 500, и выглядела она совсем мирно.

- Нет, ты что-нибудь перепутал,- сказал я солдату.- Неоткуда тут немцам быть. Нету там никого.

- Да как же нету, товарищ генерал, когда они стреляют? - прямо с отчаянием, оттого что я ему не верю, ответил парень.- Вот только перед вами очередь дали!

Было видно, что красноармеец говорит правду. Да и зачем ему врать? Не шутки же шутить его оставили на переезде. Я еще переспросил:

- Давно дивизия прошла?

- Да нет, совсем недавно. Можно сказать, только что и прошла.

«Виллис» благополучно миновал переезд.

По ту сторону железной дороги тянулись сжатые поля, влажные от ночной росы. Поехали по левой дороге. Вскоре показалась околица какого-то села: покосившиеся плетни огородов, сараюшки, баньки. Я развернул карту. Как будто бы для села, лежащего на левом маршруте дивизии, рановато.

- Федоров,- обратился я к водителю,- что-то больно быстро мы до села доехали.

- На хорошей скорости ехали, товарищ генерал, - с некоторым даже самодовольством ответил находчивый шофер.

Выехали на обычную деревенскую улочку. Справа и слева в палисадничках укрылись хатки. Тихо, время раннее. Улочка вывела нас на площадь. Площадь тоже самая обыкновенная, сельская. Но на ней я увидел такое, [122] от чего можно было, по меньшей мере, удивиться. Посередине площади стояла походная кухня, уютно дымя трубою, а вокруг суетились с котелками и кружками готовящиеся к завтраку гитлеровцы.

- Федоров, - вполголоса, чтобы не привлекать внимания фашистов, сказал я, - быстро разворачивайся и - ходу.

Машина взревела и рванулась в обратную сторону. Гитлеровцы, еще более ошеломленные, чем мы, видимо, не сразу поняли, в чем дело, и не сделали никаких попыток преследовать нас.

- Куда теперь, товарищ генерал? - спросил Федоров, едва мы выехали из села.

- Давай обратно, по старому следу. Да не сбейся смотри. И быстрее!

Вскоре мы вновь оказались у знакомого переезда. Не успели затормозить около будочки, за которой укрывался регулировщик, как слева ударила пулеметная очередь. Мы быстро вытащили из машины рацию, укрылись в канаве, и Персюк стал налаживать связь с левофланговым 42-м полком, чтобы уточнить его маршрут.

Когда снова уселись в машину, адъютант лейтенант Скляров, заметив улыбку на моем лице, сказал:

- А вы словно очень довольны приключением, товарищ генерал!

- Конечно, доволен. Все основания, так сказать, для этого имею. Во-первых, все кончилось благополучно. Уже хорошо. А самое главное то, что отступающие немцы оказались фактически у нас в тылу.

- А разве это хорошо? - усомнился адъютант.

- Не хорошо. Отлично это! Ведь немцы-то не наступающие, а откатывающиеся на запад. Значит, мы наступаем так быстро, что упреждаем их отход. Они отступают на Кременчуг. А мы можем прийти туда раньше, взять город будет легче. Фашистам, если мы возьмем Кременчуг, зацепиться будет не за что.

Скляров заулыбался:

- А я, признаться, как-то об этом и не подумал.

Для меня наше маленькое приключение, у которого могли быть большие, во всяком случае для меня, и неприятные последствия, оказалось подтверждением мысли о необходимости увеличить еще более темп нашего марша на Кременчуг. Спешить, надо было спешить изо всех [123] сил. С этими мыслями я бросился догонять ушедшую вперед дивизию.

Гитлеровцы отступали, злобно огрызаясь. То там, то здесь вспыхивали схватки с арьергардами. Но всерьез закрепиться на каких-то удобных рубежах и дать нам решительный бой противник не сумел.

Серьезное сопротивление мы встретили уже на окраинах Кременчуга 29 сентября.

Форпосты немецкой обороны в пригороде мы сбили довольно успешно. Но в окраинных кварталах северной части города завязались жестокие бои. Каждый дом, занятый фашистами, был как крепость, и штурм его требовал значительных жертв. Я задумался над тем, какой бы применить маневр, чтобы выбить противника из городского района с минимальными потерями. Не успел еще ничего придумать, как пополудни пришел приказ: дивизии выйти из Кременчуга и расположиться в районе села Недогарки, севернее города, километрах в пяти-шести от него.

Причины такого передислоцирования были мне понятны. К Кременчугу уже подтянулись другие дивизии нашей армии, сил которых было вполне достаточно, чтобы сломить сопротивление врага и овладеть городом.

Мне предстояло выйти к Днепру и провести рекогносцировку, чтобы определить места, наиболее удобные для форсирования великой реки. Она и сама представляла трудную преграду на пути наступающих войск. К тому же мы вышли на левый, низкий, луговой берег Днепра, а фашисты организовали оборону на высоком, правом, создав там серьезную, глубоко эшелонированную систему укреплений. Точного расположения этих укреплений мы не знали. Не было исчерпывающих сведений и о местах сосредоточения немецких войск на правом берегу. Надо было, как говорит пословица, искать броду, прежде чем лезть в воду.

Целый день мы с командирами полков разъезжали вдоль нашей полосы на левом берегу Днепра. Поднимаясь на редкие прибрежные холмики, разглядывали в бинокли далекий правый берег, скользили взглядом по широкому, могучему течению реки и вновь упирались в песчаную крутизну противоположного берега. Выше по [124] течению тем же занимались командиры соседней, 97-й дивизии.

Наконец мы наметили участок будущей переправы. Он казался подходящим потому, что в этом месте, примерно на середине Днепра, параллельно берегу тянулся низкий песчаный остров, поросший мелким кустарником.

- Понимаешь, чем здесь удобно перебираться? - спросил я Вавилова.

- Ясное дело, понимаю: при наших переправочных средствах все русло Днепра сразу не преодолеть.

- Да, кстати, товарищ генерал, - сказал командир 39-го полка подполковник Харитонов, - колхозники говорили, что можно воспользоваться бревнами от разрушенных изб, что в лощинке лежат.

- Воспользуемся и бревнами, - ответил я. - Только, сам понимаешь, это ведь капля в море. Сколько из этих бревен плотов связать можно? Пять? Десять? А сколько нам надо? Тут все придется в дело пускать: бревна, заборы, калитки. И пора уже начинать готовить эти самые «подручные средства». Давай командуй, - обратился я к дивизионному инженеру подполковнику Н. М. Барышенскому.

Командиры разошлись по полкам. Началась подготовка к форсированию Днепра. Про русского солдата известно - суп из топора сварить может. Так что в ход пошло решительно все: имевшиеся в деревне лодки, бочки, кадушки, плетни, раскатанные на бревна полусгоревшие и разрушенные дома, неизвестно где раздобытые доски, поваленные деревья и все прочее, что могло держаться на воде.

Я отправился выбирать место для наблюдательного пункта. Хоть наш левый берег весь был низкий, но там, где кончалась пойма, метрах в 80 от кромки воды, он несколько подымался гребешком, и по краю этого гребешка тянулась небольшая деревенька Власовка. Сразу за ее околицей, несколько на отшибе и почти против острова, который мы собирались использовать при форсировании Днепра, стоял большой сарай с прорезью-отдушиной в стене, обращенной к реке. Он показался мне очень подходящим для НП. Бойцы быстро завалили стены изнутри землей, установили стереотрубу, и, заглянув в нее, я как на ладони увидел будущее поле боя: водную гладь Днепра, плоский остров и отвесную стену противоположного [125] берега. Поблизости разместились подобным образом наблюдательные пункты артиллеристов и разведчиков.

В ночь на 3 октября дивизия приступила к переправе.

Я стоял на берегу рядом со своим наблюдательным пунктом. Все тонуло в черной, непроницаемой мгле. С Днепра доносились приглушенные всплески воды. Это на реку спускали лодки и плоты. Несколько минут не было слышно ничего, кроме этих всплесков и сдержанных, негромких команд. И вдруг с правого берега ударила артиллерия, в безумной спешке заметались лучи прожекторов, от черной реки к черному небу вздыбились могучие фонтаны, прибрежная полоса воды вскипела от тысяч осколков. Несколько плотов разлетелись в щепки от прямого попадания снарядов.

- Товарищ генерал,- тихонько на ухо сказал мне адъютант. - Войдите в укрытие!

Это было разумно. Я пошел на наблюдательный пункт.

Гвардейцы продолжали погрузку и переправу под ураганным огнем противника.

При бледных вспышках ракет было видно, что первые группы бойцов достигли острова. Это были дивизионные саперы во главе с парторгом роты лейтенантом Микушевым и коммунистами рядовыми Джиловьяном, Бабалиным и Будкиным и шесть автоматчиков 42-го полка: Ковин, Проскуряков, Мисорож, Кузнецов, Певзнер, Винокуров. За ними последовали и другие. Верные нашему правилу, они тут же начали окапываться. И тогда обнаружилось обстоятельство, которого мы никак не могли ни предусмотреть, ни предотвратить. Грунт этого острова оказался песчаным. От каждого разрыва мины или снаряда весь он приходил в движение. Тихо шурша, песок мгновенно оползал, ссыпался в неглубокие ямки, отрытые ценой колоссальных усилий, попадал в затворы винтовок, в пулеметные замки.

Немцы били по острову из орудий и минометов. Разрывы снарядов взметали в воздух тонны песка. Положение перебравшихся на остров осложнилось. Наши артиллеристы усилили огонь по правому берегу, пытаясь заставить замолчать вражеские батареи. Над широкими водами Днепра в ту и другую сторону неслись тучи снарядов.

Группе Микушева удалось добраться до правого берега. [126] Гитлеровцы немедленно атаковали их. Наши воины дрались стойко и мужественно, отбили несколько атак противника. На помощь им подоспела рота автоматчиков 39-го полка под командой капитана Ивана Яковлевича Подкопая.

Бой не затихал всю ночь. С рассветом он разгорелся еще жарче. Я по-прежнему находился на своем наблюдательном пункте.

В середине следующего дня с командного пункта, находившегося в полутора километрах от НП, за деревней, приехал полковник Гаев.

- Товарищ генерал, - бодро сказал он, - обед стынет.

Я обернулся. Высокий, плотный, подтянутый Гаев стоял за моей спиной, жадно поглядывая на стереотрубу.

- Хорошо видно? - Гаев подвинулся к трубе, шутливо оттесняя меня в сторону.

- Да погодите вы, - смеясь, ответил я, - сейчас вот правда уеду обедать, насмотритесь.

- Так ведь вам и пора! Договаривались же дежурить на НП по очереди, - продолжал шутливо ворчать Гаев.

Отдав несколько распоряжений, я сел в машину и поехал обедать.

Через несколько минут мы уже подъезжали к командному пункту дивизии. Он находился за небольшой песчаной горкой, поросшей мелколесьем. На шум подъезжающей машины из кустов выбежал оперативный дежурный. Лицо его было так взволнованно, что я сразу почувствовал недоброе.

- Что случилось?

- Полковник Гаев убит, товарищ генерал, - доложил, придерживая дверцу машины, молодой офицер.

- Тут какая-то ошибка, - спокойно сказал я, поскольку только что видел Гаева живым, здоровым и даже смеющимся. - Откуда такие сведения?

- Звонили с наблюдательного пункта.

- Свяжитесь с ними, уточните.

К нашему великому горю, сообщение оказалось точным. Вот как это произошло.

Едва моя машина отъехала от наблюдательного пункта, как полковник Гаев со словами «Сейчас мы взглянем, что там происходит...» прильнул к окуляру стереотрубы. [127]

В тот же миг рядом с НП ухнул разрыв снаряда. Мой бессменный заместитель, моя правая рука, бесстрашный человек, про которого солдаты шутя говорили, что он от пуль заговоренный, упал навзничь, широко раскинув руки. Находившийся тут же радист бросился к нему, но полковник Гаев уже был мертв. Осколок снаряда влетел в смотровую щель и попал Гаеву в голову, чуть выше левой брови.

Через несколько часов мы отправляли тело нашего товарища в Полтаву для погребения. Я стоял и думал о том, как нам всем будет не хватать полковника Гаева, человека непреклонной воли, умного и глубоко душевного...

Семь дней мы вели на своем участке тяжелейшие бои с 320-й пехотной дивизией немцев. Мы прочно удерживали остров, но это стоило нам немалых потерь. Здесь, на Днепре, пал смертью храбрых заместитель по политчасти командира 34-го гвардейского стрелкового полка подполковник П. В. Данилов, был тяжело ранен командир 42-го гвардейского стрелкового полка Герой Советского Союза подполковник С. П. Березин, погибли десятки замечательных гвардейцев.

Ценой беспредельного героизма, самоотверженности и самопожертвования таких наших красноармейцев и офицеров, как Ковин, Проскуряков, Мисорож, Винокуров, Микушев, Гребнев, Москвичев, Выборный, Джиловьян, Бабалин, Будкин, Подкопай, Елизаров, Юдинцев, Киршин, Степин и другие, нам удалось захватить первую линию траншей врага на правом берегу Днепра. Мы удерживали ее до тех пор, пока не был получен приказ сдать плацдарм частям 4-й гвардейской армии и передислоцироваться в новый район, северо-западнее Кременчуга.

Здесь, на Днепре, нашей 13-й гвардейской стрелковой дивизии был вручен орден Красного Знамени, которым нас наградили за бои под Сталинградом.

В ночь на 13 октября дивизия снова переправилась через Днепр на плацдарм, захваченный частями 7-й гвардейской армии в районе населенного пункта Мишурин Рог. Начались бои за освобождение Правобережной Украины.

Дальше