Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Приграничное сражение

"КОВО-41" вступает в силу

Наши машины проносятся по улицам Бродов. Вокруг ни души. Но жители не спят. В окнах раздвинуты занавески. Люди настороженно смотрят в сторону аэродрома, на густые клубы дыма. Догадываются: это неспроста.

Пока мы преодолевали 60 километров, остававшихся до Тарнополя, небольшие группы фашистских самолетов еще дважды бомбили нашу колонну. К счастью, серьезного вреда не причинили.

Прибыли мы раньше назначенного срока - в седьмом часу утра. Нас ждали. Не успела головная машина подъехать к военному городку, как ворота мгновенно распахнулись, и дежурный офицер молча указал мне рукой, куда ехать.

Раньше здесь располагалась какая-то небольшая воинская часть. Когда было решено развернуть основной командный пункт округа в Тарнополе, для ускорения дела воспользовались этим городком. Прежних его хозяев перевели в другое место, здания поспешно переоборудовали, но, конечно, успели сделать далеко не все.

Я насчитал десятка полтора небольших домов, в основном одноэтажных. Между ними кое-где были раскинуты палатки. Повсюду виднелись свежевыкопанные щели - для укрытия людей на случай бомбежки.

На шум подкативших машин выбежал генерал Пуркаев. На лице - величайшее нетерпение и досада. Так и казалось, что сейчас он закричит: "Где вы пропадали?!" Но генерал смолчал; видимо, вспомнил, что сам [88] назначил срок нашего прибытия. Взмахом руки прервал мой рапорт.

- Быстрей разгружайтесь и за работу! Немедленно по всем каналам связи передайте командирам корпусов второго эшелона, чтобы вводили в действие оперативный план "КОВО-41". Добейтесь подтверждения, что это распоряжение получено. Когда ответы поступят, доложите мне.

Едва Пуркаев ушел, на пороге появился крайне рассерженный командующий. Начал бурно возмущаться, что мы запоздали. Кирпонос редко терял самообладание. Значит, невыносимо тяжело складывались дела, если он вышел из равновесия.

Сдерживая обиду, я попытался объяснить, что мы прибыли даже раньше назначенного времени, несмотря на плохое техническое состояние автомашин. Кирпонос уже более сдержанно бросил на ходу:

- Чтобы через час у меня на столе лежала карта с обстановкой на границе!

Мы немедленно принялись за работу. Разложили карты и документы. Направленцы-командиры, закрепленные за армиями, сели за телефоны.

Для любого командного пункта главное - связь. Начальник связи округа генерал Добыкин и его подчиненные во время развертывания КП в Тарнополе успели сделать многое. Я помню, как он с гордостью докладывал командующему округом, что с нового командного пункта можно будет напрямую вести разговор как со штабами армий, так и с Москвой - по телефону, телеграфу, радио. Связь многоканальная, поэтому надежная. Но такой она оказалась только для мирного времени. Дело в том, что в основном она базировалась на постоянные проводные линии Наркомата связи. А те, естественно, были широко известны, и фашисты с первых же часов войны нацелили на них и свою авиацию, и диверсионные отряды. Своевременно устранять повреждения не хватало сил: большинство армейских и фронтовых подразделений связи должно было формироваться с объявлением мобилизации в западных областях Украины; внезапное вторжение врага нарушило эти планы.

И вот теперь, когда бои начались, когда вчерашний Киевский Особый военный округ превратился в Юго-Западный фронт, его командование то и дело оказывалось [89] оторванным от войск. Линии, соединявшие КП фронта с центром, действовали относительно терпимо. А соединиться со штабами армий было страшно трудно.

Повезло направленцам 12-й и 26-й армий: им сразу же удалось дозвониться. Из штаба 12-й армии докладывали, что на границе с Венгрией боевые действия пока не начались. А из штаба 26-й могли сообщить лишь то, что на рассвете враг атаковал все наши пограничные заставы. Войска прикрытия подняты по тревоге и выдвигаются из районов расквартирования к границе. Подразделения пограничников и укрепленных районов сражаются самоотверженно.

А вот что творилось в 5-й и 6-й армиях, в полосах действий которых, судя по всему, противник наносил главный удар, нам долго не удавалось выяснить. Телефонные и телеграфные линии то и дело нарушались. Усилия радистов тоже часто оказывались безуспешными.

Вполне естественно, что в этих условиях ни начальник разведки, ни я не смогли представить командующему такие сведения, которые могли бы его удовлетворить.

Полковник Бондарев доложил лишь о том, что в полосе 5-й армии, на самом северном фланге нашего фронта, фашистские войска еще на рассвете начали форсировать Западный Буг на участке Любомль, Владимир-Волынский; наиболее мощный артиллерийский огонь и авиационные удары враг сосредоточил по районам Устилуга и Владимир-Волынского; передовые его части внезапным ударом овладели приграничной станцией Влодава. В полосе 6-й армии врагу удалось захватить приграничный город Пархач и другие населенные пункты, в том числе Любыча-Крулевска, Олешице, Старое Село. Стало известно также о нескольких небольших воздушных десантах, выброшенных фашистами в приграничной зоне.

Никакими конкретными данными о количестве и составе вторгшихся на нашу землю вражеских войск, о направлении их главного удара наш разведчик пока не располагал. Поэтому обстоятельных выводов о намерениях противника сделать было невозможно.

Я смог доложить лишь о том, что в полосе 5-й армии помимо частей укрепленных районов и погранзастав в бой в районе Владимир-Волынского вступили пока только части 87-й стрелковой дивизии. Остальные силы армии [90] находятся на марше, и встреча их с вторгшимися частями фашистов произойдет уже, видимо, в глубине приграничной зоны. В полосе 6-й армии к захваченному врагом городу Пархач брошены один полк 159-й стрелковой дивизии и полки 3-й кавалерийской дивизии. Им поставлена задача решительным ударом отбросить врага за пределы границы. В заключение я добавил, что связь с армиями часто прерывается. Столь же трудно штабам армий поддерживать связь с соединениями и частями.

Заслушав скудные сведения о положении на границе, Кирпонос вскипел:

- Если и впредь связь будет работать так плохо, то как же мы сможем управлять войсками?!

Присутствовавший при разговоре генерал Пуркаев пытался успокоить командующего: делается все для восстановления связи, а тем временем во все армии посланы на самолетах командиры оперативного и разведывательного отделов; через два-три часа обстановка должна полностью проясниться.

- Идите, полковники, - не скрывая раздражения, сказал командующий нам с Бондаревым, - и любыми средствами добивайтесь более обстоятельных и конкретных сведений из войск.

Обстановка прояснялась медленно. Сведения о положении 5-й и 6-й армий приходилось собирать по крупицам. Примерно около 9 часов утра нам стало известно, что фашисты в полосах прикрытия этих армий захватили еще целый ряд населенных пунктов, сминая сопротивление пограничников, гарнизонов укрепленных районов и передовых отрядов войск прикрытия, успевших подойти к границе.

Командующий 5-й армией в 10 часов 30 минут прислал первое донесение по радио: "Сокаль и Тартакув в огне. 124-я стрелковая дивизия к границе пробиться не смогла и заняла оборону севернее Струмиловского укрепленного района".

На основе редких, отрывочных, а порой и противоречивых сведений, поступивших от подчиненных штабов, по-прежнему трудно было сделать определенные выводы о вражеской группировке, вторгшейся в пределы Советской Украины, и об оперативном замысле фашистского командования. Приходилось исходить лишь из предположений и догадок. [91] Несколько позже, проанализировав все случившееся в первый день войны, мы смогли в общих чертах представить себе картину событий. В субботний вечер и в ночь на воскресенье всюду отмечалось подозрительное оживление по ту сторону границы. Пограничники и армейская разведка доносили о шуме танковых и тракторных моторов. А в полночь в полосе 5-й армии, к западу от Владимир-Волынского, границу перешел немецкий фельдфебель. Перебежчик рассказал, что у фашистов все готово к наступлению и начнут они его в 4 часа утра. Начальник погранзаставы доложил по инстанции. Сообщение было настолько важным, что начальника пограничных войск Украины генерала В. А. Хоменко подняли с постели. Тот немедленно доложил в Москву своему начальству и поставил в известность командующего округом.

У всех первой мыслью было: "А не провокация ли это?" Стали ждать решения Москвы.

В 0 часов 25 минут 22 июня окружной узел связи в Тарнополе начал прием телеграммы из Москвы. Она адресовалась командующим войсками всех западных округов. Нарком и начальник Генерального штаба предупреждали, что "в течение 22-23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев", и требовали, не поддаваясь ни на какие провокационные действия, привести войска "в полную боевую готовность встретить внезапный удар немцев и их союзников". Далее в телеграмме указывались конкретные мероприятия, которые следовало осуществить:

"а) в течение ночи на 22.6.41 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22.6.41 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность; войска держать рассредоточенно и замаскированно;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава; подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить". [92]

Только в половине третьего ночи закончился прием этой очень важной, но, к сожалению, весьма пространной директивы. До начала фашистского нападения оставалось менее полутора часов.

Читатель может спросить, а не проще было бы в целях экономии времени подать из Генерального штаба короткий обусловленный сигнал, приняв который командование округа могло бы приказать войскам столь же коротко: ввести в действие "КОВО-41" (так назывался у нас план прикрытия государственной границы). Все это заняло бы не более 15-20 минут.

По-видимому, в Москве на это не решились. Ведь сигнал о вводе в действие плана прикрытия означал бы не только подъем всех войск по боевой тревоге и вывод их на намеченные рубежи, но и проведение мобилизации на всей территории округа.

Пока телеграмму изучали и готовили распоряжения армиям, гитлеровцы обрушили на наши войска мощные авиационные и артиллерийские удары.

Эти удары, застигшие большинство частей еще в местах постоянной дислокации, нанесли нам первые чувствительные потери.

Получив приказ отбросить вторгшегося противника за линию государственной границы, дивизии первого эшелона наших войск прикрытия под непрекращающейся бомбежкой устремились на запад. Первый удар немецкой авиации хотя и оказался для войск неожиданным, отнюдь не вызвал паники. В трудной обстановке, когда все, что могло гореть, было объято пламенем, когда на глазах рушились казармы, жилые дома, склады, прерывалась связь, командиры прилагали максимум усилий, чтобы сохранить руководство войсками. Они твердо следовали тем боевым предписаниям, которые им стали известны после вскрытия хранившихся у них пакетов.

Первыми выступили навстречу противнику передовые части 45, 62, 87 и 124-й стрелковых дивизий 5-й армии, 41, 97, 159-й стрелковых и 3-й кавалерийской дивизий 6-й армии, а также 72-й и 99-й стрелковых дивизий 26-й армии.

Для того чтобы эти части заняли приграничные укрепления, им требовалось не менее 8-10 часов (2-3 часа [93] на подъем по тревоге и сбор, 5-6 часов на марш и организацию обороны). А на приведение в полную боевую готовность и развертывание всех сил армий прикрытия государственной границы планом предусматривалось двое суток!

Всю мощь первых ударов гитлеровских войск, по существу, приняли на себя немногочисленные подразделения пограничников и гарнизонов укрепленных районов.

Положение осложнялось тем, что с первых часов фашистского вторжения господство в воздухе захватила немецкая авиация. От ее бомб военно-воздушные силы нашего округа потеряли 180 самолетов. Советские части, двигавшиеся к границе, непрерывно подвергались бомбежкам и обстрелу с воздуха. Лишь отдельные небольшие группы наших истребителей через плотные заслоны фашистских самолетов прорывались на помощь к своим войскам.

Когда начальник штаба фронта доложил обстановку, сложившуюся к 10 часам утра, генерал Кирпонос немедленно вызвал к себе командующего военно-воздушными силами генерала Птухина и потребовал от него сосредоточить основные усилия авиации на прикрытии с воздуха выдвигающихся к границам войск, нанесении сосредоточенных ударов по танковым и моторизованным группировкам противника и его ближайшим аэродромам.

Птухин ушел, а генерал Пуркаев положил на стол командующего фронтом только что полученную директиву Народного комиссара обороны. Повернувшись к Вашугину, Кирпонос медленно и отчетливо зачитал ее:

"22 нюня 1941 г. в 4 часа утра немецкая авиация без всякого повода совершила налеты на наши аэродромы и города вдоль границы и подвергла их бомбардировке. Одновременно в разных местах германские войска открыли артиллерийский огонь и перешли нашу границу.

В связи с неслыханным по наглости нападением со стороны Германии на Советский Союз приказываю:

1. Войскам всеми силами и средствами обрушиться иа вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу. Впредь до особого распоряжения наземным войскам границу не переходить.

2. Разведывательной и боевой авиации установить места сосредоточения авиации противника и группировки [94] его наземных войск. Мощными ударами бомбардировочной авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить основные группировки его наземных войск. Удары авиации наносить на глубину германской территории до 100-150 км. Разбомбить Кенигсберг и Мемель. На территорию Финляндии и Румынии до особых указаний налетов не делать".

Поскольку требования директивы были достаточно ясны, она без всяких комментариев была незамедлительно передана в войска.

В 15 часов мы должны были послать в Москву свое первое донесение. Я занялся составлением его. Это был, пожалуй, самый трудный отчетный документ за всю мою штабную деятельность. Обстановка оставалась по-прежнему неясной: каково истинное положение армий, где враг наносит главный удар, каков его замысел - обо всем этом можно было лишь строить догадки. И наше первое боевое донесение в Москву было полно общих мест и неясностей. Из-за этого я и мои помощники невольно чувствовали себя без вины виноватыми.

Мы быcтро продумали и наметили более гибкие и действенные способы сбора и обработки донесений от подчиненных штабов. Частые порывы телефонных и телеграфных линий, неустойчивая работа радиостанций вынуждали полагаться прежде всего на офицеров связи, которых мы посылали в войска на машинах, мотоциклах и самолетах.

Из анализа поступивших к ночи на 23 июня данных стало все яснее вырисовываться, что главный удар враг наносит из районов Устилуга и Сокаля в полосе 5-й армии и на ее стыке с 6-й армией, в направлениях на Луцк и Дубно. Одновременно фашистские войска ведут наступление в полосах 6-й и 26-й армий. Ожесточенные бои разгорелись в районах Рава-Русской и Перемышля.

Кай выяснилось впоследствии, против 5, 6 и 26-й армий нашего Юго-Западного фронта на участке Владимир-Волывский, Перемышль гитлеровское командование развернуло 37 дивизий (25 пехотных, 5 тааковых, 4 моторизованные, 3 охранные). Их наступление поддерживали основные силы 4-го воздушного флота, насчитывавшего 1300 самолетов.

Только против 5-й армии в первый день наступления командующий группой армий "Юг" фельдмаршал Pyнштедт [95] ввел в сражение десять пехотных и четыре танковые дивизии, да в готовности к развитию успеха он держал здесь не менее двух пехотных, четырех моторизованных и одной танковой дивизий. Более двадцати дивизий 6-й полевой армии генерала Рейхенау и 1-й танковой группы генерала Клейста против пяти наших дивизий, находившихся у границы!

Командующий 17-й полевой армией генерал Штюльпнагель, развернувший свои дивизии на фронте от Томашува до Перемышля, наносил главный удар через Рава-Русскую на Львов и далее в общем направлении на Тарнополь. Отдельными ударами он сковывал ваши силы, оборонявшие Перемышль и рубежи южнее этого города.

Такова была истинная группировка фашистских сил, вторгшихся в пределы Украины в полосе нашего фронта. Но всего этого мы, конечно, в первый день войны не знали.

Вот в таких крайне неблагоприятных для нас условиях началась война на Украине. В не менее тяжелой обстановке она развернулась и в Белоруссии, и в Прибалтике. Гитлеровское командование спешило использовать все те огромные преимущества, которые давала ему внезапность нападения.

До последнего патрона

Первый удар фашистских дивизий обрушился на пограничные заставы и на небольшие гарнизоны укрепленных районов, еще не законченных строительствам. Бойцы и командиры этих подразделений героически выполнили свой долг: никто из них не покинул своих позиций под натиском неизмеримо превосходящих сил врага. Заставы и долговременные огневые точки укрепрайонов сразу же превратились в маленькие островки, со всех сторон захлестываемые враждебной стихией. Полностью окруженные, они веди неравный бой.

Изумительную стойкость проявили бойцы, 98-го пограничного отряда под командованием подполковника Г. Г. Сурженко. 9-я застава этого отряда во главе с лейтенантом Ф. Н. Гусевым не раз переходила в контратаки и не отступила ни на шаг от границы. Около 600 гитлеровских солдат и офицеров нашли свой конец в первый день войны на подступах к позициям этой за- ставы [96] и соседних с ней огневых точек укрепленного района.

Попытки подоспевших частей нашей 5-й армии пробиться к окруженной горстке храбрецов были безуспешными. Всех нас волновала мысль: удастся ли спасти их? Ведь к вечеру у них кончатся боеприпасы...

В еще более трудном положении оказалась соседняя застава. Первый внезапный артиллерийский налет врага нанес ей невосполнимый урон: сразу же были разрушены все здания и под их обломками погибли многие пограничники. Но уцелевшие бойцы во главе с политруком Ф. Т. Бобенко быстро заняли оборону и ударили по врагу. Южнее, в районе города Владимир-Волынский, мужественно сражались пограничники 90-го отряда майора М. С. Бычковского, оказавшиеся на направлении главного удара фашистских войск. Величайшую стойкость проявили пограничники 13-й заставы этого отряда во главе с лейтенантом А. В. Лопатиным. Вечером мы узнали, что они закрепились в подвале разрушенного здания заставы и продолжают сражаться. Успеют ли части 87-й стрелковой дивизии выручить их?

По нашим самым оптимистическим предположениям, пограничники могли продержаться максимум два дня. Но многие заставы вели бой значительно дольше. А застава Лопатина сражалась одиннадцать суток! Герои дрались до конца. Они погибли под развалинами здания, но не сложили оружия.

Мужественно сражались пограничники Перемышльского отряда, которым командовал подполковник Я. И. Тарутин. На участке заставы лейтенанта П. С. Нечаева находился мост через реку Сан у Перемышля. Вражеское командование для захвата этого моста бросило специально подготовленный отряд. Ему удалось прорваться на мост и захватить его, но решительной контратакой пограничники отбросили гитлеровцев. Фашисты обрушили на наших бойцов шквал артиллерийского и минометного огня, под его прикрытием форсировали реку вброд и обошли пограничников с флангов. В неравном бою быстро таяли ряды героев. Наконец лейтенант Нечаев остался один. Он подпустил к себе фашистов вплотную и взорвал последнюю гранату.

Все это я рассказываю со слов очевидцев, а также на основе скупых донесений, поступавших с границы. Но [97] вот еще одно свидетельство. К нам в плен попал немецкий фельдфебель, который участвовал в атаках на 9-ю пограничную заставу лейтенанта Н. С. Слюсарева. На участке этой заставы находился мост через реку Сан (восточнее Радымно). Показания гитлеровца были записаны фронтовым корреспондентом Владимиром Беляевым. Привожу эту запись.

"До сих пор, - сказал фельдфебель, - располагаясь поблизости от советской границы, мы слушали только песни советских пограничников и не предполагали, что люди, поющие так мечтательно, протяжно, мелодично, могут столь яростно защищать свою землю. Огонь их был ужасен! Мы оставили на мосту много трупов, но так и не овладели им сразу. Тогда командир моего батальона приказал переходить Сан вброд - справа и слева, чтобы окружить мост и захватить его целым. Но как только мы бросились в реку, русские пограничники и здесь стали поливать нас огнем. Потери от их ураганного огня были страшными. Нигде, ни в Польше, ни во Франции, не было в моем батальоне таких потерь, как в те минуты, когда порывались мы форсировать Сан. Видя, что его замысел срывается, командир батальона приказал открыть огонь из 80-миллиметровых минометов. Лишь под его прикрытием мы стали просачиваться на советский берег. Наша тяжелая артиллерия уже перевела свой огонь в глубь советской территории, где слышался рокот танков. Но и находясь на советском берегу, мы не могли продвигаться дальше так быстро, как того хотелось нашему командованию. У ваших пограничников кое-где но линии берега были огневые точки. Они засели в них и стреляли буквально до последнего патрона. Нам приходилось вызывать саперов. Те, если им это удавалось, подползали к укреплениям и подрывали их динамитом. Но и после грохота взрывов пограничники сопротивлялись до последнего. Нигде, никогда мы не видели такой стойкости, такого воинского упорства. Мы уже обтекали огневую точку, двигались дальше, однако никакая сила не смогла сдвинуть двух-трех пограничников с их позиции. Они предпочитали смерть возможности отхода. Советского пограничника можно было взять в плен только при двух условиях: когда он был уже мертв либо если его ранило и он находился в тяжелом, бессознательном состоянии... В нашем батальоне насчитывалось [98] тогда 900 человек. Одними убитыми мы потеряли 150 человек. Больше 100 получили ранения. Многих понесло течением, и в суматохе мы так и не смогли их вытащить на берег..."

Мне нечего добавить к этому откровенному признанию немецкого фельдфебеля. Вот так встретили наши пограничники первый день войны.

А что в эти часы происходило на позициях пограничных укрепленных районов?

Напомню еще раз, что к началу вражеского нападения строительство большинства пограничных укрепленных районов нашего округа не было закончено, в строю находились лишь отдельные долговременные огневые точки (доты). Подготовленные полевые оборонительные позиции не были заняты нашими стрелковыми дивизиями прикрытия границы. Это еще более затрудняло оборону укрепрайонов. Гитлеровцы, наступавшие при поддержке мощного артиллерийского огня, сравнительно быстро блокировали большинство наших дотов, но не смогли сломить упорства их малочисленных гарнизонов. Фашистские орудия и танки били по дотам прямой наводкой бетонобойными снарядами. Вражеские саперы ползли к ним с взрывчаткой. Метким огнем, смелыми вылазками советские бойцы снова и снова отбивали врага. Горстки бойцов дрались до конца. Маленькие гарнизоны дотов не прекращали борьбы, пока в живых оставался хоть один красноармеец. Лишь когда значительная часть фашистских войск, обошедшая укрепрайоны с флангов, была уже глубоко в нашем тылу, остатки гарнизонов получили приказ на отход. Они уничтожили тяжелое вооружение и проложили себе путь сквозь плотное вражеское кольцо. Подвиги этих людей были поистине легендарными. Каждое донесение из укрепленных районов мы читали с душевным трепетом.

Одним из дотов Струмиловского укрепрайона командовал младший лейтенант Д. С. Кулиш. В первые же часы войны дот был окружен врагом и подвергся методической осаде. Фашисты в упор расстреливали его из мощных орудий, поливали пылающими струями из огнеметов. Бойцы задыхались в ядовитом дыму, но отбивались с неослабевающим мужеством. Отчаявшись заставить советских бойцов сложить оружие, фашисты подтащили к доту взрывчатку. Тогда горстка героев совершила внезапную [99] вылазку и в яростной рукопашной схватке уничтожила вражеских саперов. Бой разгорелся с новой силой.

Гарнизоны дотов Перемышльского укрепленного района, которыми командовали младшие лейтенанты В. Д. Данин и П. И. Чаплин, несколько суток отбивали атаки фашистов. Экономя патроны, Данин подпускал гитлеровцев вплотную, а потом вел бойцов в рукопашную схватку. Но вот кончились патроны. Пали в бою почти все защитники маленькой крепости. В живых остались лишь двое: раненый лейтенант Данин и старший сержант Меркулов. Фашисты предложили им сдаться. В ответ Данин и Меркулов схватили последние гранаты, открыли дверь и молча бросились на гитлеровцев. Срезанный автоматной очередью, упал Меркулов. Фашисты кинулись к нему. Собрав остаток сил, старший сержант дернул рукоятку гранаты. Раздался взрыв... Истекавший кровью Данин сумел пробраться к соседнему доту.

На дот, в котором сражался гарнизон младшего лейтенанта Чаплина, фашисты обрушили сотни бетонобойных снарядов. Бойцы оглохли от грохота. Почти все были изранены осколками бетона, отлетавшими от стен. Дым и пыль не давали дышать. Иногда дот надолго замолкал. Но, стоило гитлеровцам подняться в атаку, маленькая крепость оживала и косила врага метким огнем. Фашистам удалось захватить железнодорожный мост через реку Сан. Но воспользоваться им они не могли: мост находился под прицелом пулеметов советского дота. И так продолжалось целую неделю, пока у храбрецов не кончились боеприпасы. Только тогда фашистским саперам удалось подтащить к доту взрывчатку. Лейтенант Чаплин и его подчиненные погибли, так и не покинув своего поста.

И таких гарнизонов в укрепленных районах было множество.

Огневые точки на советской границе, их малочисленные, но стойкие гарнизоны явились первым препятствием, о которое споткнулась огромная фашистская армия в своем марше на Восток. Героическая борьба пограничников и бойцов приграничных укрепленных районов имела огромное значение. Уже здесь, на первых километрах советской земли, дал трещину тщательно разработанный гитлеровским командованием план блицкрига. [100]

Верность долгу

Пока отряды пограничников и гарнизоны укрепленных районов вели неравный бой в окружении огромных масс фашистских войск, дивизии, дислоцировавшиеся в непосредственной близости от границы, упорно пытались выйти на назначенные рубежи. Советские бойцы и командиры героически выполняли свой долг. Они непрерывно контратаковали наступавшего врага, несмотря на его многократное численное превосходство.

В полосе 5-й армии первыми вступили в бой в начале второй половины дня 22 июня по два полка 45, 62 и 87-й стрелковых дивизий (третьи полки этих соединений находились на строительных работах и не успели подойти к месту сражения) и полностью 124-я стрелковая дивизия. Поднятые по тревоге, захватив с собой ограниченное количество боеприпасов (обозы задержались на погрузке у складов в местах постоянной дислокации), части прямо с марша устремлялись в контратаки. Бойцы и командиры не жалели ни сил, ни жизни. Фашистам не удалось сломить мужества этих еще не обстрелянных бойцов. Стеной огня враг останавливал их, но вынудить к отступлению не мог.

А тем соединениям, которые располагались в глубине приграничной зоны, прежде чем выйти на свои рубежи, надо было пройти значительное расстояние. И они под непрерывными ударами фашистской авиации, оставляя за собой кровавый след, шли к границе с той организованностью и железным упорством, каким отличались наши кадровые дивизии.

Пока соединения второго эшелона спешили на помощь уже сражающимся четырем дивизиям, те, приняв на себя удар главных сил агрессора, стояли насмерть.

Сравнивая соотношение сил наших и немецких войск, вновь и вновь восхищаешься несгибаемой стойкостью советского солдата.

В полосе нашей 5-й армии на 75-километровом участке от Устилуга до Крыстынополя, где наносился главный вражеский удар и фактически решалась судьба всего приграничного сражения, в первый день войны оказались лишь 87-я и 124-я стрелковые дивизии, а все остальные силы находились на значительном удалении. [101] На эти два соединения обрушился натиск до восьми пехотных и трех-четырех танковых дивизий противника при мощной поддержке авиации. Но наши люди не дрогнули.

Соотношение сил вообще было не в нашу пользу. На направлении главного удара врага вся группировка войск Юго-Западного фронта (три стрелковые дивизии и два мехкорпуса - 15-й и 22-й), не имевшая стройного оперативного построения и рассредоточенная на большую глубину, насчитывала примерно 100 тысяч человек и около 2 тысяч орудий и минометов. А против нее были заблаговременно развернуты и нацелены войска немецких 6-й армии и 1-й танковой группы, насчитывавших до 300 тысяч солдат и офицеров и около 5,5 тысячи орудий и минометов. Значит, фашисты имели здесь общее тройное превосходство в живой силе и более чем двойное - в артиллерии. И вдобавок ко всему - господство в воздухе.

На направлении главного удара гитлеровцев в 250- 300 километрах от границы располагались 9-й, 19-й механизированные корпуса. По общему числу танков все наши четыре мехкорпуса не уступали противнику, но это были в основном старые машины учебно-боевого парка. Новых танков KB и Т-34, наиболее технически совершенных по тому времени, во всех указанных четырех корпусах насчитывалось всего 163. А противник имел 700 танков новых образцов.

Не следует забывать также и тот факт, что если главные силы 15-го и 22-го мехкорпусов могли вступить в сражение не раньше второго дня войны, то соединения 9-го и 19-го мехкорпусов в лучшем случае успевали выйти к границе через четыре дня. А если к этому добавить, что механики-водители не успели еще освоить новые машины, то нетрудно будет убедиться, на чьей стороне было преимущество в танках.

В полосах 6-й и 26-й армий против наших пяти стрелковых и одной кавалерийской дивизий наступало 12-14 фашистских пехотных дивизий. Несмотря на более чем двойное превосходство в силах, немцы здесь, по существу, топтались на месте и продвигались лишь тогда, когда мы сами оттягивали наши части из-за неблагоприятно складывавшейся обстановки. [102] На правом фланге 5-й армии, в полосе которой наносила свой тщательно подготовленный главный удар группа немецких армий "Юг", севернее Владимир-Волынского противник был остановлен решительными контратаками 15-го стрелкового корпуса полковника И. И. Федюнинского.

Командир 45-й стрелковой дивизии опытный и хладнокровный генерал-майор Г. И. Шерстюк, экономя снаряды и патроны, приказывал подпускать фашистские цепи как можно ближе, расстреливать их в упор, а затем поднимал бойцов в штыки. Противник нес большие потери, но заметного продвижения не добился.

Тяжелые бои вели части 62-й дивизии, которой командовал молодой полковник М. П. Тимошенко. Когда 44-й стрелковый полк этого соединения был окружен фашистами, Тимошенко собрал свой последний небольшой резерв и сам повел его на выручку попавшего в беду полка. Узнав об этом, в яростную штыковую атаку кинулись и окруженные во главе с командиром полка подполковником Г. И. Фесенко и его заместителем по политчасти батальонным комиссаром Н. И. Бессоновым. Очевидцы рассказывали, что, когда полк двинулся на прорыв, в первых рядах шли самые крепкие. За ними ковыляли раненые - кто с винтовкой, кто с гранатой в здоровой руке. А позади ползли, не бросая оружия, те, кто идти не мог. Когда державшиеся на ногах товарищи хотели нести их, те отвечали: "Не надо. Идите вперед, а мы поддержим вас огнем!" От полученных ран потерял сознание командир взвода младший лейтенант башкир С. 3. Ахмедсафин. Бойцы подхватили его и понесли на руках. Но как только Сабир Эахирович пришел в себя, он встал на ноги и снова повел своих подчиненных в атаку. Бесстрашие и решительность сделали свое дело - полк вырвался из окружения.

Столь же самоотверженно дрались с врагом бойцы, командиры и политработники 306-го стрелкового полка, которым командовал майор П. С. Гавриловский. Во время контратаки 1-я стрелковая рота глубоко вклинилась в расположение противника и оказалась отрезанной от своих. Создалось отчаянное положение: патроны были на исходе, пулеметы умолкли. Роту спасло мужество старшины Александра Ивановича Резниченко. С группой бойцов он, будучи раненным, пробился к окруженным товарищам [103] и доставил им патроны. И рота снова атаковала противника.

Несколько позже враг вышел в тыл 3-й стрелковой роте. Лейтенант Николай Филиппович Скляренко повел бойцов на прорыв. Вооружившись винтовкой, командир шел впереди. В жаркой схватке он заколол штыком четырех гитлеровцев. Воодушевленные его примером, бойцы стремительным броском вырвались из кольца.

Вечером продвинувшийся вперед 1-й батальон был окружен фашистами в селе Замлынье. Долго фашисты не могли ворваться на позиции наших бойцов. Когда иссякли патроны, командир батальона старший лейтенант Леонид Сергеевич Котенко внезапно для врага повел своих подчиненных в штыковую атаку. По вражеским трупам они проложили дорогу к главным силам полка.

Взвод 4-й стрелковой роты под командованием младшего лейтенанта Андраника Саркисовича Мкртычяна прикрывал переправу через реку у деревни Быстраки. Две фашистские роты наседали на один наш взвод, но все их атаки разбивались о стойкость советских бойцов. Когда гитлеровцам все же удалось зацепиться за восточный берег, Мкртычян и его подчиненные смелыми ударами сбросили их в реку.

А вот донесение о подвиге пулеметчика Ивана Ивановича Апанасенко. В жарком бою он поддерживал огнем свою контратакующую роту и не заметил, что фашисты обступили его. Гитлеровцы то с одной, то с другой стороны пытались приблизиться к смельчаку. Меткими очередями он отбил три атаки. Кончались патроны. "Рус, сдавайся!"-кричали гитлеровцы. Советский боец молчал. Фашисты осмелели и бросились на его окопчик. Пулеметчик хладнокровно расстрелял гитлеровцев, поднявшихся во весь рост, а тех, кто залег, забросал, гранатами и сумел вырваться к своим.

В донесении из 306-го полка мне запомнились слова о том, что почти половина бойцов и командиров 3-го батальона получили ранения, но отказались покинуть поле боя. Во время тяжелой схватки командование 9-й ротой принял младший лейтенант Д. С. Сисман. Он уже дважды был ранен, но продолжал сражаться. Лишь после третьего ранения его в бессознательном состоянии эвакуировали в тыл. [104] И. И. Федюнинский донес штабу фронта о героической стойкости полков 87-й и 124-й стрелковых дивизий. Вначале я удивлялся: ведь по плану прикрытия границы обе эти дивизии входили в состав 27-го корпуса. Но, взглянув на карту, догадался, почему так получилось. Во время нападения гитлеровцев эти дивизии оказались на большом удалении от штаба своего корпуса. Тогда командующий армией распорядился временно подчинить их И. И. Федюнинскому, 15-й стрелковый корпус которого уже вступил в сражение.

По лаконичным строчкам донесений трудно было представить картину боев во всех подробностях. Но с каждым часом обстановка постепенно прояснялась. Федюнинский с восхищением отзывался о своих новых соединениях.

Командир 87-й стрелковой дивизии Ф. Ф. Алябушев, узнав о нападении гитлеровцев, поспешил со своими двумя полками от Владимир-Волынского к границе. Его части смогли пробиться к приграничному укрепленному району, нанесли неожиданный удар по наступавшим гитлеровцам. Но враг обладал огромным численным превосходством. Пользуясь тем, что сплошного фронта у нас здесь не было, он охватил выдвинувшиеся полки с флангов. Тем временем части 14-й немецкой танковой дивизии устремились в разрыв, образовавшийся между нашими 87-й и 62-й стрелковыми дивизиями. Для немецких танков открылся свободный путь на Луцк.

Окруженные полки упорно сражались, отвлекая на себя значительные силы противника. Враг ничего не жалел, чтобы уничтожить советскую дивизию. Атака следовала за атакой. Гитлеровцам удалось отсечь 96-й стрелковый полк. Но его командир подполковник Емельян Иванович Василенко быстро создал ударную группу и повел ее в контратаку. В боевых порядках контратакующих вручную катили орудия и в упор расстреливали фашистов артиллеристы 1-го дивизиона 197-го артиллерийского полка во главе со своим бесстрашным командиром старшим лейтенантом Михаилом Захаровичем Войтко. Гитлеровцы не выдержали и расступились. Части дивизии вновь соединились и стали сражаться с еще большим упорством. Забегая вперед, скажу, что эта дивизия геройски держалась у самой границы, пока в конце июня не получила приказ пробиваться к своим. [105] К югу от Владимир-Волынского, на сокальском направлении, тоже разгорелись кровопролитные бои. Сюда во второй половине дня 22 июня подоспели полки 124-й стрелковой дивизии под командованием генерала Филиппа Григорьевича Сущего, моего близкого товарища - однокашника по учебе в Военной академии имени М. В. Фрунзе. Его части с ходу атаковали противника, потеснили его. Но слишком неравными были силы. Под нажимом врага, цепляясь за каждый удобный рубеж, дивизия была вынуждена медленно отходить.

Вечером фашисты прорвались к огневым позициям 341-го гаубичного артиллерийского полка дивизии. Артиллеристы смело подпустили врага на близкое расстояние и расстреляли в упор. С большими потерями гитлеровцы откатились. Получив подкрепление, они бросились в новую атаку, и опять огонь советских орудий отбросил их. Когда не осталось ни одного снаряда, командир артполка майор Федор Кириллович Сеченко повел своих артиллеристов в контратаку, как пехоту, и вновь оттеснил фашистов.

Враг и здесь воспользовался разрывами в нашем фронте. Его танки обошли открытые фланги и устремились на Радзехув. Чтобы выправить положение, командующий фронтом решил перебросить сюда главные силы 15-го механизированного корпуса. Нам было известно, что его передовая 10-я танковая дивизия сейчас находится в 60-70 километрах от Радзехува. Успеет ли она опередить противника? Вряд ли. Но даже если случится такое, то корпусу неизбежно придется вступать в бой по частям, а это намного усложнит задачу. Мы с беспокойством ждали первых донесений от его командира генерал-майора И. И. Карпезо.

Пока принимались меры против прорвавшихся от Сокаля танковых и моторизованных колонн, с севера, из-под Владимир-Волынского, были получены утешительные вести. Там танковым частям противника, обошедшим 87-ю стрелковую дивизию и устремившимся на Луцк, не удалось продвинуться столь глубоко, как на радзехувском направлении. На их пути стала подоспевшая сюда 1-я противотанковая артиллерийская бригада, передовые подразделения которой столкнулись с противником в районе Войницы, в 20 километрах к востоку от Владимир-Волынского. [106] Получив донесение, что передовые батареи открыли ураганный огонь по неприятельским танкам, командир бригады генерал-майор К. С. Москаленко вместе с командиром 22-го механизированного корпуса генерал-майором С. М. Кондрусевым и его начальником штаба генерал-майором В. С. Тамручи поспешили подняться на ближайшую высотку, чтобы разобраться в обстановке. Они увидели на дороге окутанные черным дымом танки. Командир 22-го мехкорпуса сердито крикнул Москаленко: "Что твои артиллеристы делают? Ведь это же наши машины!" (Генерал Кондрусев был убежден, что это отходит 41-я танковая дивизия его корпуса, стоявшая накануне войны в районе Владимир-Волынского.) Но танки приближались, стали видны фашистские опознавательные знаки. Да и по внешним контурам машины явно отличались от советских. Тем временем снаряды стали падать на высотку. Генерал Кондрусев был тяжело ранен. Кирилл Семенович Москаленко перебрался на новый наблюдательный пункт. Большая часть его бригады успела развернуться по обеим сторонам шоссе. Противотанковых снарядов было мало, и генерал приказал артиллеристам стрелять только наверняка: "Один снаряд - один танк!"

Фашистские танки надвигались. На наблюдательном пункте командира бригады зуммерили телефоны. "Можно ударить, товарищ генерал?" - запрашивали командиры дивизионов. Генерал отвечал: "Потерпите еще". Танки прибавили скорость. Еще немного - и они ворвутся на огневые позиции артиллеристов. Наконец Москаленко подал сигнал.

Десятки орудий выстрелили почти одновременно. Еще несколько залпов - и на подступах к огневым позициям наших батарей кострами запылали вражеские танки. Основной удар противника пришелся по дивизиону капитана А. Н. Феоктистова. Танки по инерции продолжали двигаться вперед. И чем ближе они подходили, тем меньше их оставалось. Особенно метко били расчеты, которыми командовали сержанты Т. И. Москвин и П. И. Тугин. Горящие машины преградили путь задним. Те устремились в промежутки между подбитыми танками. Это облегчило задачу артиллеристам: повысилась точность огня. Еще несколько машин загорелось. Все же отдельные [107] машины прорвались к огневым позициям артиллеристов. Здесь их встретили связками гранат.

1-я противотанковая артиллерийская бригада понесла значительные потери, но остановила врага. Это произошло неподалеку от тихого украинского местечка Корчина.

Не успели мы порадоваться этой удаче на севере, как поступило донесение генерала Карпезо. Он сообщал, что его 10-я танковая дивизия, изготовившись к бою, выслала передовой отряд на Радзехув. Выступила и 37-я танковая, но в ее составе всего лишь четыре танковых батальона, а 212-я моторизованная дивизия из-за отсутствия машин совершает марш пешим порядком. Командир корпуса просил немедленно выделить ему автотранспорт, без которого дивизия не сможет организовать ни подвоз боеприпасов, ни эвакуацию раненых. Еще хуже положение в 25-м мотоциклетном полку, корпусном батальоне связи и инженерном батальоне: они вообще выступить не могут - нет транспорта.

Мы знали, что 15-й мехкорпус слабо укомплектован техникой, но только теперь полностью осознали последствия этого. Корпусу трудно было успеть перехватить вражескую танковую колонну, устремившуюся от Сокаля на юго-запад.

Что же делать? Генерал Кирпонос, занятый переговорами с командующими армиями, бегло прочитал телеграмму Карпезо и протянул начальнику штаба;

- Подумайте, что можно сделать.

Пуркаев нахмурился, долго вертел в руке карандаш, а потом написал на телеграмме: "Начальнику оперативного отдела. Взять, что можно, из местных средств. Потребовать от Карпезо выполнения приказа".

Прежде чем передать командиру корпуса приказ о немедленном выступлении навстречу противнику, я разыскал генерала Моргунова, начальника Автобронетанкового управления фронта. Показываю ему донесение Карпезо, прошу:

- Выделите ему хотя бы один автомобильный батальон.

Моргунов разводит руками. Почти весь фронтовой автотранспорт занят на перевозке техники, вооружения и материальных запасов стрелковых корпусов, выдвигающихся из глубины территории округа к границе. Остался небольшой резерв, но он находится в районе Шепетовки. [108] Чтобы перебросить его оттуда, потребуется немало времени.

Значит, помочь корпусу нечем. И генералу Карпезо летит короткий ответ: "Выполняйте приказ". Это означает: спешите на Радзехув и немедленно наносите контрудар по врагу теми силами и средствами, какими располагаете...

Новый тревожный запрос, теперь уже из Житомира, от генерал-майора Н. В. Фекленко, командира 19-го механизированного корпуса. Как и 9-й мехкорпус генерала К. К. Рокоссовского, он должен спешить на помощь 5-й армии. Но его мотопехота вынуждена двигаться пешком, а артиллерию, боеприпасы и продовольствие везти не на чем: нет тракторов и автомашин. Генерал просит хотя бы 40 автомашин из окружного резерва.

Встревоженный Кирпонос вызвал генерала Моргунова.

- Немедленно передайте Фекленко сорок автомашин из Шепетовки. Все, что есть у вас в резерве, направляйте ему и Рокоссовскому. В Киеве попросите ускорить обеспечение мехкорпусов машинами и тракторами за счет мобилизационных поставок.

Да, все надежды приходилось возлагать на мобилизацию автотранспорта из народного хозяйства республики. Но на это опять-таки нужно время... А как воевать без автомашин и тракторов сейчас?

В полосе 5-й армии положение остается тяжелым.

В 6-й армии самое трудное испытание выпало на долю правофланговых - 41-й стрелковой, 3-й кавалерийской - дивизий и батальонов Рава-Русского укрепленного района. На 41-ю дивизию, успевшую развернуться в промежутках между дотами укрепрайона, обрушился удар двух вражеских пехотных дивизий. При поддержке танков, артиллерии и авиации фашистская пехота наступала на нескольких направлениях, стремясь расчленить боевые порядки советских частей. Не раз ей удавалось вклиниться в наше расположение. В эти критические моменты командир дивизии генерал Г. Н. Микушев, его заместитель по политической части полковой комиссар А. М. Антонов и на-чальник штаба полковник Н. В. Еремин поднимали полки в контратаку. Бойцы и командиры сражались отважно. Даже раненые не покидали строя. В числе особо отличившихся упоминался командир pоты старший лейтенант Ш. И. Тихоридзе. Ои был pанен в рукопашной [109] схватке, и командир батальона приказал отправить его в тыл. Но в это время немцы пошли в очередную атаку. Старший лейтенант, поддерживаемый под руки бойцами, вернулся в свою роту и снова стал руководить боем.

Противнику так и не удалось пройти через боевые порядки 41-й дивизии. Но он нащупал слабое место - стык между войсками 5-й и 6-й армий - и сейчас же направил туда крупные силы. Смяв небольшие подразделения пограничников, фашисты с ходу заняли станцию Пархач и устремились на восток. Поблизости от станции располагался 158-й кавалерийский полк 3-й кавалерийской дивизии. Узнав о продвижении гитлеровцев, командир полка подполковник Яков Игнатьевич Бровченко поднял бойцов по тревоге. Командир дивизии генерал М. Ф. Малеев приказал конникам во взаимодействии с 491-м стрелковым полком 159-й стрелковой дивизии выбить фашистов со станции.

Атака конницы ошеломила гитлеровцев. Их пехота в панике побежала. Кавалеристы и стрелки преследовали ее до самой границы. Для сотен фашистских солдат первый день войны стал и последним. Многие из гитлеровцев оказались в плену. Только один младший сержант С. И. Харчук привел к командиру эскадрона пять обезоруженных фашистов. Собрав свои части, немецкое командование бросило их против советских кавалеристов. Бой был жаркий. Но на помощь полку Бровченко вовремя подошли остальные части кавалерийской дивизии. Геройски сражался 99-й кавалерийский полк под командованием майора А. Н. Инаури. Смелыми действиями конников гитлеровцы были остановлены.

В полосе 26-й армии большой урон нанесла врагу 99-я стрелковая дивизия генерала Н. И. Дементьева, которая действовала совместно с пограничниками и батальонами Перемышльского укрепленного района. Хотя в результате внезапности нападения частям 101-й немецкой пехотной дивизии удалось ворваться в пограничный город Перемышль, но развить успех они не сумели. Наши войска атаковали противника. Дрались за каждый дом. В донесении командарма генерал-лейтенанта Ф. Я. Костенко говорилось о взводе младшего лейтенанта П. И. Гончарова. Трижды противник оттеснял его взвод. И трижды бойцы, из которых многие были ранены, шли в новую атаку, чтобы вернуть свою позицию. [110] Хотя освободить Перемышль пока не удалось, враг был задержан, и генерал Дементьев заверил командование, что утром он вышвырнет гитлеровцев из города.

Командующий ВВС фронта и его штаб тем временем стремились наладить управление авиачастями. Это было нелегко. Внезапными ударами с воздуха враг в первые же часы нападения причинил чувствительный урон нашему самолетному парку, нарушил связь командования с аэродромами. Командиры авиационных дивизий действовали на свой страх и риск. Над полем сражения можно было увидеть небольшие группы наших самолетов, ведомые отчаянными смельчаками. Несмотря на свою малочисленность, они самоотверженно бросались на вражеские самолеты и бились из последних сил.

Только к вечеру генералу Птухину в крайне трудных условиях удалось восстановить управление авиационными частями и перейти к организованным действиям. Стало известно, что за день наши летчики сбили 46 фашистских самолетов. Но и наших немало погибло в неравных воздушных схватках. Наши соколы не жалели жизни ради победы, бесстрашно вступали в бой с превосходящим противником. В первые же часы войны над приграничным украинским городом Ровно был совершен воздушный таран. Его осуществил комсомолец лейтенант Иван Иванович Иванов. Летчик старший политрук К. С. Сердюцкий сбил два фашистских самолета. Командир эскадрильи 86-го бомбардировочного полка капитан С. П. Жуков в единоборстве с тремя фашистскими истребителями сбил один из них, но и сам был подбит. Он выбросился с парашютом, с трудом добрался до своего аэродрома и, едва ему успели перебинтовать раны, снова вылетел на боевое задание. Капитан И. И. Гейбо с группой из нескольких самолетов атаковал 18 фашистских бомбардировщиков и обратил их в бегство. Несколько позднее он, прикрывая наш поврежденный в бою самолет, на своем И-16 пошел в атаку против двух "мессершмиттов" и тем спас товарища. И таких примеров было много.

Положение на нашем фронте к концу дня оставалось очень тяжелым. Но то, что на ряде участков враг был остановлен, придавало нам сил, побуждало надеяться на лучшее. [111]

Готовим контрудар

С каждым часом становилось очевиднее, что мы имеем дело не с пограничным инцидентом, а с началом тщательно подготовленной войны и первой ее большой наступательной операцией, на которую фашистское командование возлагало большие надежды. Отданный войскам прикрытия государственной границы приказ - уничтожить вторгшегося противника и остатки его отбросить за пределы страны - оказался нереальным. И не только потому, что в приграничной зоне у нас было меньше сил, чем у агрессора, но и потому, что нападение, несмотря на принятые накануне войны серьезные меры по усилению боевого состава войск нашего округа, все же оказалось для нас внезапным, и мы не успели своевременно изготовиться для его отражения.

Два обстоятельства были главными в сложившейся обстановке. Во-первых, ясно наметившееся в полосе прикрытия 5-й армии вторжение в глубь нашей территории крупных сил противника, во главе которых продвигалась мощная танковая группировка генерала Клейста. Во-вторых, значительная разбросанность и удаленность наших мехкорпусов и других резервов фронта от района вторжения, что и заставило наши войска на первых порах вести только оборонительные действия. Надо было думать о том, как остановить лавину вражеских войск, выиграть время для сосредоточения необходимых сил и средств, и только после этого можно было переходить к более активным действиям.

К вечеру 22 июня ни у кого из командования и штаба нашего фронта не возникало и мысли о возможности немедленного контрнаступления. Лишь бы выстоять! Все были уверены, что и директивы из Москвы будут нацеливать нас на оборонительные действия.

Примерно в одиннадцатом часу вечера начальник спецсвязи Клочков сообщил мне, что передается новая оперативная директива Народного комиссара обороны. Не дожидаясь, когда доставят документ целиком, я стал читать его отрывки по мере поступления.

Начиналась телеграмма оценкой обстановки. Правильно указывалось, что главный удар противник наносит на Владимир-Волынский и Радзехув, в центре и на левом фланге нашей 5-й армии. Однако итоги первого дня войны [112] оценивались чрезмерно оптимистически. Указывалось, что противник лишь на этих направлениях ценой больших потерь достиг незначительных успехов, а на всем остальном протяжении границы с Германией и Румынией атаки отбиты с большими потерями для наступающего. С тяжелым чувством я перечитывал эти фразы. Невольно подумалось, что оптимизм оценок в документе из центра во многом был навеян и нашими довольно бодрыми донесениями.

Мы в 15 часов, еще не располагая исчерпывающими сведениями, отделались, по существу, общими фразами и ничего не сообщили о прорыве двух мощных танковых группировок - точные данные о них мы получили лишь в конце дня. Ведь пока штабы корпусов обобщат накопившиеся сведения и передадут их в штаб армии, тот в свою очередь оценит всю эту информацию и передаст в штаб фронта, проходит несколько часов, а за это время в столь быстро меняющейся обстановке происходят зачастую коронные повороты в ходе боевых действий.

Просматривая сейчас наши первые разведывательную и оперативную сводки, я с горечью убеждаюсь: в них далеко не отражалась вся та огромная опасность, которая угрожала войскам северного фланга нашего фронта. Какие, к примеру, сведения о противнике, наступавшем на нашу 5-ю армию, смогли сообщить наши фронтовые разводчики? Они отмечали, что в районе Любомля наступает одна пехотная дивизия, в направлении Владимир-Волынского - одна пехотная и одна танковая, а южное, до самой границы с 6-й армией, - еще две немецкие пехотные дивизии,

Получалось, что во всей полосе армии наступает всего лишь пять дивизий противника. Учитывая, что неподалеку oт границы у нас стояли четыре стрелковые дивизии, положение, естественно, казалось не столь уж угрожающим. Из этого и исходила полученная нами директива. Ведь ни наркому, ни начальнику Генерального штаба не было еще известно, что от Сокаля хлынул на Радзехув по свободной от наших войск местности немецкий моторизованный корпус и что такой же корпус стремится прорваться от Устилуга на Луцк. Когда мы более реально оценили угрозу для правого фланга своего фронта, наши сводки, не отражающие всей тяжести угрозы, уже были в Москве. Вероятно, такие же погрешности в оценке сил [113] противника, вторгшегося в пределы страны, были допущены и другими фронтами.

Исходя из них, верховное командование теперь ставило задачи на 23 и 24 июня. Войскам нашего фронта предписывалось:

"Прочно удерживая государственную границу с Венгрией, концентрическими ударами в общем направлении на Люблин силами 5-й и 6-й армий, не менее пяти механизированных корпусов, и всей авиации фронта окружить и уничтожить группировку противника, наступающую на фронте Владимир-Волынский, Крыстынополъ, к исходу 24.6 овладеть районом Люблин..."

У меня перехватило дыхание. Ведь это же задача невыполнимая!.. Но размышлять было некогда. Схватив документ, бегу к начальнику штаба фронта. По дороге прикидываю в уме, какие предложения я могу ему высказать.

Когда я зачитал Пуркаеву телеграмму, он с явным недоверием взглянул на меня, выхватил бланк и перечитал его несколько раз. Быстро обмениваемся мнениями. Они у нас сходятся: наступать преждевременно. Взяв у меня карту с обстановкой и прихватив директиву, Пуркаев молча подал мне знак следовать за ним. Идем к командующему фронтом.

- Что будем делать, Михаил Петрович? - начал Пуркаев еще с порога. - Нам бы, слава богу, остановить противника на границе и растрепать его в оборонительных боях, а от нас требуют уже послезавтра захватить Люблин!

Генерал Кирпонос, по обыкновению, не торопился с выводами. Молча протянул руку за документом, внимательно прочитал его. Поднял трубку телефонного аппарата:

- Николай Николаевич, зайди, пожалуйста, ко мне.

Член Военного совета был, как всегда, бодр и энергичен Командующий протянул ему директиву. Быстро пробежав се глазами, Вашугин откинулся на спинку кресла и владел присутствовавших.

- Ну и что же, товарищи, приказ получен - нужно выполнять.

- Так-то оно так, Николай Николаевич, - проговорил Пуркаев, - но мы сейчас не готовы к этому. Нам пока приходится думать об обороне, а не о наступлении. [114]

Вашугин даже привстал. Начальник штаба решительно продолжал:

- Давайте трезво рассмотрим положение. Только на луцком направлении, в полосе между Любомлем и Сокалем, наступает десять вражеских пехотных и танковых дивизий. Что мы им можем противопоставить? Нам известно, что здесь развернулись лишь по два полка наших сорок пятой, шестьдесят второй, восемьдесят седьмой и сто двадцать четвертой стрелковых дивизий. Их третьи полки пока еще на марше. Завтра в этом районе мы в лучшем случае будем иметь еще сто тридцать пятую стрелковую дивизию и две дивизии двадцать второго механизированного корпуса, причем его наиболее боеспособная сорок первая танковая вряд ли сумеет подойти.

(С ней получилась явная неувязка; вскрыв пакет с выпиской из армейского плана прикрытия границы, командир дивизии буквально из-под носа немцев увел свое соединение из района Владимир-Волынского и направился на северо-восток, по-видимому к Ковелю, где по плану должен был сосредоточиваться весь 22-й мехкорпус. Связи с дивизией к концу дня не было ни у командарма, ни у командира корпуса. Потапов выслал командиров штаба на розыски, но пока неизвестно, где она и что с ней.)

- Таким образом, - подвел итог Пуркаев, - завтра мы на этом направлении в лучшем случае сможем собрать против десятка вражеских дивизий менее семи наших. О каком же немедленном наступлении может идти речь?

Не давая перебить себя пытавшемуся что-то сказать Вашугину, Пуркаев продолжал:

- К тому же следует ожидать, что враг сегодня ввел в сражение лишь первый эшелон своих сил и в последующие дни, безусловно, будет - и значительно быстрое, чем мы, - наращивать силы. Вы посмотрите, - начальник штаба ткнул карандашом в карту, - вот только здесь, северо-западнее Устилуга, наша разведка в шестнадцать часов отметила сосредоточение свыше двухсот вражеских танков. И это далеко не единственный район, где обнаружены танковые резервы врага.

Воспользовавшись тем, что Пуркаев на мгновение замолчал, рассматривая карту, член Военного совета нетерпеливо спросил: [115] - У вас все, Максим Алексеевич?

- Нет не все.

Не отрывая взгляда от карты, начальник штаба продолжал развивать свою мысль. Все наши войска второго эшелона, которые выдвигаются из глубины в полосу 5-й армии, находятся на различном удалении от границы:

31-му и 36-му стрелковым корпусам нужно пройти 150-200 километров. Это займет минимум пять-шесть суток, учитывая, что пехота следует пешим порядком. 9-й и 19-й механизированные корпуса сумеют сосредоточиться и перейти в наступление против вражеской главной ударной группировки не раньше чем через трое-четверо суток. И лишь 4, 8 и 15-й механизированные корпуса имеют возможность перегруппироваться в район сражения через один-два дня.

Нельзя не учитывать также, что войска следуют к границе, подвергаясь непрерывным массированным ударам фашистской авиации. Нетрудно представить, как это обстоятельство усложнит перегруппировку и ввод войск в сражение. Следует иметь в виду и то, что ни армейского, ни фронтовых тылов у нас, по существу, пока нет - они еще не отмобилизованы и не развернуты.

Получается, что подойти одновременно к месту начавшегося сражения наши главные силы не могут. Корпуса будут, видимо, ввязываться в сражение по частям, так как им с ходу придется встречаться с рвущимися на восток немецкими войсками. Произойдет встречное сражение, причем при самых неблагоприятных для нас условиях. Чем это нам грозит, трудно сейчас полностью представить, но положение наше будет безусловно тяжелым.

С каждым словом Пуркаева Кирпонос и Вашугин все более мрачнели. Н. Н. Вашугин уже не старался перебить начальника штаба.

Пуркаев ладонью оперся на карту:

- Нам, товарищ командующий, остается только доложить в Москву о сложившейся обстановке и настоятельно просить об изменении задачи. Мы сейчас можем только упорными боями сдерживать продвижение противника, а тем временем организовать силами стрелковых и механизированных корпусов, составляющих наш второй эшелон, прочную оборону в глубине полосы действий фронта на линии прежних Коростенского, Новоград-Волынского, Шепетовского, Староконстантиновского и Проскуровского [116] укрепленных районов. Остановив противника на этом рубеже, мы получим время на подготовку общего контрнаступления. Войска прикрытия после отхода за линию укрепленных районов мы используем после как резерв. Именно такое единственно разумное решение я вижу в создавшейся обстановке.

На минуту воцарилось молчание. Генерал Кирпонос в глубокой задумчивости вертел в руках карандаш. Первым заговорил корпусной комиссар:

- Все, что вы говорите, Максим Алексеевич, - он подошел к карте, - с военной точки зрения, может быть, и правильно, но политически, по-моему, совершенно неверно! Вы мыслите как сугубый военспец: расстановка сил, их соотношение и так далее. А моральный фактор вы учитываете? Нет, не учитываете! А вы подумали, какой моральный ущерб нанесет тот факт, что мы, воспитывавшие Красную Армию в высоком наступательном духе, с первых дней войны перейдем к пассивной обороне, без сопротивления оставив инициативу в руках агрессора! А вы еще предлагаете допустить фашистов в глубь советской земли!..

Переведя дыхание, член Военного совета уже более спокойно добавил:

- Знаете, Максим Алексеевич, друг вы наш боевой, если бы я вас не знал как испытанного большевика, я подумал бы, что вы запаниковали.

Заметив, что на широкоскулом загорелом лице Пуркаева заходили желваки, Вашугин мягко добавил:

- Извините, я не хотел вас обидеть, просто я не умею скрывать то, что думаю.

Опять наступила тишина. Наконец Кирпонос оторвал взгляд от карты и медленно заговорил:

- Думаю, что вы оба правы. Против оперативной целесообразности ваших предложений, Максим Алексеевич, возразить нечего. У них одна уязвимая сторона: старые укрепленные районы не готовы принять войска и обеспечить им благоприятные условия для успешной обороны.

- Да, но войска второго эшелона с помощью саперов смогут быстро привести эти укрепрайоны в боевую готовность...

Не ответив на реплику Пуркаева, Кирпонос в прежнем спокойном тоне продолжал: [117]

- Но, со своей стороны, не лишены логики и соображения Николая Николаевича. Приказ есть приказ: его нужно выполнять. А если каждый командующий, получив боевой приказ, вместо его неукоснительного выполнения будет вносить свои контрпредложения, то к хорошему это не приведет. Конечно, взять к концу двадцать четвертого июня Люблин мы вряд ли сумеем. Но попытаться нанести мощный контрудар по вторгшимся силам противника мы обязаны. Для этого мы сможем привлечь до пяти механизированных корпусов.

Я считаю, что главная задача теперь состоит в том, чтобы быстро сосредоточить мехкорпуса к полю сражения и одновременно нанести мощный контрудар. Нужно, Максим Алексеевич, немедленно довести до войск соответствующие боевые распоряжения и проследить за их выполнением. Особое внимание следует уделить обеспечению надежного прикрытия механизированных корпусов с воздуха во время выдвижения и ввода в сражение. Вместе с этим следует поставить Потапову задачу: всеми силами и средствами его армии во взаимодействии с правым крылом шестой армии при поддержке основных сил фронтовой авиации не допустить дальнейшего продвижения фашистских войск в глубь нашей территории.

- Вот это деловой разговор, - поддержал Вашугин.

- Что будем делать с корпусом Рябышева? - спросил Пуркаев. - Ему отдан приказ повернуть из района Самбора в район восточное Львова и войти в подчинение Музыченко.

Подумав, Кирпонос ответил:

- Вот и хорошо. Пусть продолжает марш, а тем временем поставим Музыченко задачу: нанести с юга контрудар силами не одного, а двух -четвертого н восьмого - мехкорпусов. Нацелить их надо, как и выдвигающийся из района Злочева пятнадцатый мехкорпус, под основание танкового клина, вбиваемого противником. С войсками второю эшелона фронта поступим так: девятому и девятнадцатому мехкорпусам, а также всем стрелковым корпусам, составляющим второй эшелон фронта, продолжать форсированный марш к границе по указанным им маршрутам, а тем временем мы в соответствии с развитием обстановки уточним направления и рубежи их ввода в сражение. Учитывая, что главный удар противника явно вырисовывается в стыке наших пятой и шестой армий, [118] необходимо немедленно поставить задачу тридцать седьмому стрелковому корпусу прикрыть Тарнополь с северо-запада. Ускорьте его выдвижение. Восьмидесятую стрелковую дивизию этого корпуса следует оставить здесь - это наш резерв на случай крупных воздушных десантов в тылу наших войск и, в частности, в районе нашего командного пункта.

Глядя на задумавшихся собеседников, Кирпонос заключил:

- Молчание - знак согласия. Вижу, что мое решение вам по душе.

Вашугин выразил бурное одобрение. Пуркаев молча кивнул головой.

Почему было принято такое решение? По-видимому, командующий считал, что в тяжелой, все более угрожающей обстановке главное - не обрекать войска фронта на пассивную оборону, а сохранить единство взглядов и действий, сделать все, чтобы помочь верховному командованию осуществить намеченный план, ибо от этого зависело положение не только нашего, но и соседних фронтов.

В это время к нам прибыли начальник Генерального штаба генерал армии Г. К. Жуков и назначенный членом Военного совета фронта Н. С. Хрущев. Георгий Константинович Жуков, всегда отличавшийся конкретностью и четкостью в организации управления войсками, одобрил принятое командованием фронта решение и предложил, не теряя времени, отдать приказ о подготовке контрудара.

Начальник Генерального штаба коротко ознакомил Военный совет фронта с делами у наших соседей. Он сказал, что на юге противник особой активности не проявляет и там государственная граница прочно удерживается 9-й армией, сформированной из войск Одесского военного округа. А вот на Западном фронте обстановка складывается очень тревожно. По-видимому, противник наносит там главный удар. Соседняя с нами левофланговая 4-я армия этого фронта ведет пока бои в районе Пружаны, Городец. В направлении на Брест-Литовск противник глубоко вклинился в нашу оборону, и здесь, так же как и у нас, советские войска готовят мощный контрудар.

Жуков поинтересовался, имеем ли мы проводную связь с Музыченко. Получив утвердительный ответ, генерал армии сказал, что побывает у него, а пока переговорит [119] с ним. Кирпонос распорядился немедленно вызвать командующего 6-й армией к аппарату. Выслушав доклад командарма о состоянии войск, о противнике, Жуков особо водчеркнул, насколько важно, чтобы 4-й мехкорпус как можно быстрее был переброшен на правый фланг армии.

Вскоре Г. К. Жуков в сопровождении представителей штаба фронта выехал в 8-й механизированный корпус генерал-лейтенанта Д. И. Рябышева, чтобы на месте ознакомиться с состоянием его войск и ускорить их выдвижение из района Львова на Броды.

Быстро готовим боевые распоряжения войскам. К командующему 5-й армией на самолете вылетел генерал Панюхов. Он вез приказ: силами 22-го механизированного корпуса и 135-й стрелковой дивизии нанести контрудар с целью разгрома владимир-волынской танковой группировки противника и оказания помощи двум окруженным полкам 87-й стрелковой дивизии.

15-му мехкорпусу было приказано немедленно наступать на Радзехув. Войскам 6-й армии надлежало отбросить противника, ворвавшегося в Рава-Русский укрепрайон, а силами 4-го мехкорпуса поддержать наступление 15-го мехкорпуса. 8-й мехкорпус генерал Музыченко должен был немедленно повернуть из района Львова к Бродам. В корпуса, выдвигавшиеся к границе из глубины, были посланы радиограммы: максимально ускорить движение.

Распоряжения отдать не трудно, куда труднее было их выполнить. Понимая это, генерал Кирпопос разослал в 5-ю и 6-ю армий, в 8-й и 15-й мехкорпуса своих представителей для контроля.

Ночь на 23 июня была уже второй бессонной для всех на КП фронта. Командующий и штаб настойчиво пытались наладить управление войсками, уже вступившими в смертельную схватку с врагом. Но и к утру еще не было полной ясности в обстановке. Посланные нами в 8-й и 15-й мехкорпуса командиры штаба фронта еще не вернулись, а связь со штабом 5-й армии вновь надолго прервалась. Чрезвычайно обеспокоенный этим, генерал Пуркаев почти каждые четверть часа требовал к себе начальника связи фронта генерала Добыкина и мрачно спрашивал:

- Наладили связь с Потаповым? [120]

Добыкин растерянно разводил руками.

- Когда же будет связь? - повышал голос Пуркаев.

Добыкин лишь бледнел и молчал. Что он мог ответить? Начальник штаба знал положение не хуже его. Связь хорошо работала, когда войска стояли на месте и когда ее никто не нарушал. А разгорелись бои, и все приходится налаживать сначала. Ничего не добившись от Добыкина, Пуркаев вызвал меня:

- Ну что, возвратились наши посланцы от Потапова?

Я качал головой. Пуркаев сердито ворчал и снова и снова требовал любыми средствами добыть крайне нужные для командования фронта данные о положении наших войск и о действиях противника. Я разделял душевное состояние своего начальника, но, к сожалению, никакой энергией невозможно было выправить дело. Донесения поступали бессистемно и крайне скудные. Да и то, что доходило до нас, радовало мало. Когда генерал Варенников доложил о местонахождении 8-го мехкорпуса, то нам стало ясно: на его ввод в сражение мы пока не можем рассчитывать. От командира 2-й артиллерийской противотанковой бригады полковника М. И. Неделина поступило донесение, что трактора из народного хозяйства он еще не получил и двинуть к границе сможет лишь один дивизион. Не так-то просто оказалось отмобилизовываться в приграничном районе в условиях начавшейся войны.

С особым нетерпением ожидали мы сообщений из 5-й армии и 15-го мехкорпуса. Однако лишь к вечеру, после возвращения выезжавших туда представителей командования, Военный совет фронта получил сравнительно полную картину событий на луцком и сокальско-радзехувском направлениях. Теперь уже не оставалось сомнений, что судьба приграничного сражения отныне будет зависеть от исхода боев, развернувшихся в центре и на левом фланге 5-й армии, на участке от Владимир-Волынского до Сокаля. А бои здесь становились все ожесточеннее. С огромным трудом части 45-й и 62-й стрелковых дивизий 15-го стрелкового корпуса сдерживали врага. К югу от Владимир-Волынского, где на широком фронте сражались 87-я и 124-я стрелковые дивизии, фашисты [121] вклинились в наши боевые порядки. Многие части теперь дрались в окружении. Отрезанные от своих, испытывая острый недостаток в боеприпасах, они весь день успешно отбивали атаки, приковывая к себе силы противника. Танковая группировка, прорвавшаяся южнее Владимир-Волынского, тоже не продвинулась далеко. Натиск ее сдерживали героические дивизионы 1-й артиллерийской противотанковой бригады. Вскоре сюда подошли передовые части 135-й стрелковой дивизии и 22-го механизированного корпуса. Общими усилиями противник был остановлен.

Вторая крупная танковая группировка фашистов, прорвавшаяся к Радзехуву, наткнулась на подошедшие сюда передовые части 15-го механизированного корпуса генерала Карпезо. Читатель уже знает, с какими трудностями совершали марш дивизии этого корпуса, оказавшиеся без автотранспорта. Карпезо пришлось оставить в Бродах свою 212-ю моторизованную дивизию, двигавшуюся пешим порядком, приказав ей занять там оборону на случай прорыва вражеских войск. Навстречу врагу Карпезо смог бросить лишь 10-ю танковую дивизию генерала С. Я. Огурцова. Фашистская группировка насчитывала около 350 танков новых образцов. Казалось бы, что с ними может поделать одна наша танковая дивизия неполного состава, имевшая на вооружении большей частью устаревшие машины. Но советские танкисты решительно ринулись в бой. Бойцы танкового и мотострелкового батальонов, составлявших передовой отряд, дрались с величайшей отвагой. Они отразили все атаки врага. На поле боя осталось свыше двадцати горящих вражеских танков и сотни трупов фашистских солдат. Такой ценой фашисты заплатили за шесть наших подбитых танков.

На помощь передовому отряду во второй половине дня подошли танковый и моторизованный полки этой же дивизии. Они с ходу ударили по врагу и даже потеснили его. Лишь встречными атаками превосходящих сил противнику удалось остановить их. Поддержать контратаку наших танков и мотострелков оказалось нечем. Второй танковый полк 10-й дивизии, следуя без саперных подразделений по тяжелой лесисто-болотистой местности, задержался в пути. Не смогла подойти и 37-я танковая дивизия, выдвигавшаяся из Кременца. Противник воспользовался [122] этим. Обойдя главные силы дивизии Огурцова, фашистские танки устремились в направлении Берестечко, где наших войск не было. Этот район стал для нас наиболее опасным.

В полосе 6-й армии жаркие бои шли пока лишь на правом фланге, но наши войска, хотя и с трудом, сдерживали противника.

Из 26-й армии сообщили, что 99-я стрелковая дивизия в середине дня решительно контратаковала врага и выбила его из Перемышля. Над городом снова взвился советский флаг. Стали известны и подробности этого боя. Помню, много ярких эпизодов описал специальный корреспондент "Правды" Д. Новоплянский. Вот отрывок из его корреспонденции:

"Сильнее всего укрепились захватчики на площади Пяти Углов. Из окон четырехэтажного дома, как из амбразур, били пулеметы. Пограничники все же пробрались в это здание. Комсомолец Щербицкий выкинул вражеского пулеметчика из окна второго этажа. Старшина Мальков забросал гранатами фашистов, засевших в подвале. Проводник Андреев с двумя пограничниками шли за собакой, безошибочно находившей замаскированных автоматчиков. В 14.00 на площади появились два вражеских танка, их расстреляли подоспевшие наши артиллеристы".

Забегая вперед, скажу, что бои за город продолжались отце довольно долго. Трижды фашисты захватывали его, и каждый раз части славной 99-й стрелковой дивизии и подразделения пограничников снова выбивали их. Наши войска удерживали Перемышль до тех пор, пока не получили приказ оставить его.

На остальных участках 26-й армии положение тоже не вызывало тревоги. И совсем спокойно было в полосе 12-й армии, занимавшей оборону в Карпатах и Буковине.

Все это давало повод надеяться на успех нашего контрудара, организации которого командование фронта уделяло все свое внимание. [123]

Сил не хватает...

Глубокое вклинение танковой группировки противника на луцком направлении и продолжавшееся продвижение фашистских танковых колонн от Радзехува на Дубно представляли огромную опасность.

Причин, способствовавших успеху гитлеровцев в этих районах, было много. Одна из них заключалась в том, что мы, разрабатывая в мирное время план прикрытия государственной границы, считали наиболее важным краковско-львовское направление. Нам думалось, что именно здесь, где проходила мощная железнодорожная магистраль, ведущая из глубины Польши на Львов, и была хорошо развитая сеть шоссейных и грунтовых дорог, фашисты прежде всего сосредоточат свои силы. Выдвинутый на запад район с таким большим городом, как Львов, и мы рассматривали как выгодный плацдарм на случай нашего перехода к широким наступательным действиям. Не случайно на это направление были нацелены два наших наиболее хорошо укомплектованных и самых боеспособных механизированных корпуса - 4-й и 8-й.

А вот другому важному операционному направлению- люблинско-луцкому - мы не придали должного значения. Хотя здесь граничившая с нами территория оккупированной гитлеровцами Польши довольно глубоко вдавалась на восток, нависая с севера над Львовом, но к этому выступу с запада не было хороших подходов. И трудно было представить себе, что именно этот район фашистское командование использует для сосредоточения своей крупной наступательной группировки. Поэтому в нашем плане прикрытия границы здесь предусматривалась меньшая, чем на львовском направлении, тактическая плотность войск первого эшелона. Более того, на стыке 5-й и 6-й армий, располагавшихся в этой зоне, на значительном протяжении участок границы прикрывался лишь подразделениями пограничников.

Это вовсе не значит, что мы не заботились о прикрытии люблинско-луцкого направления. Помимо 22-го мехкорпуса 5-й армии, располагавшегося поблизости от границы, командование рассчитывало в случае необходи- мости перебросить сюда 15-й мехкорпус фронтового подчинения, соединения которого стояли в 100-150 километрах - в Бродах, Белом Камне и Кременце. Кроме [124] того, можно было бы в течение трех-четырех дней подтянуть еще два механизированных корпуса из состава второго эшелона округа: из района Новоград-Волынского - 9-й корпус генерала Рокоссовского и из района Житомира - 19-й корпус генерала Фекленко.

Но читатель уже знает, что события развивались не так, как мы предполагали. Нападение гитлеровцев было столь внезапным и стремительным, что не только корпуса второго эшелона, но даже стрелковые дивизии, входившие в состав 5-й армии, не успели заблаговременно выйти к границе и развернуться для отпора агрессору.

Мощные танковые клинья все глубже вонзались в нашу территорию. Надо было во что бы то ни стало обрубить их. Вечером 23 июня Военный совет фронта собрался, чтобы разработать план контрудара. Совещание началось с краткого доклада Пуркаева. Он подвел итог боевым действиям войск за первые два дня войны и дал оценку сложившейся обстановка. По его расчетам, утром участвовать в контрударе смогут лишь 15-й и 22-й механизированные корпуса, да и то не всеми силами (в 22-м в назначенный район успеет подойти лишь одна дивизия). Их могут поддержать 135-я стрелковая дивизия и 1-я противотанковая артиллерийская бригада, которые уже втянулись в тяжелые бои. На другие войска полагаться не приходится; 8-й мехкорпус, уже проделавший большой путь под непрерывным воздействием авиации противника, все еще находится на марше из района Львова; 4-й мехкорпус брошен на отражение наступления врага на львовском направлении. Что касается 9-го и 19-го мехкорпусов, то им потребуется для подхода к полю сражения не менее двух суток. 31, 36 и 37-й стрелковые корпуса находятся в 130-150 километрах и подойдут только через несколько дней.

Таким образом, сил для контрудара сейчас слишком мало.

- Если мы так медленно будем подтягивать мехкорпуса, - вскипел Вашугин, - через двое-трое суток от дивизий прикрытия ничего не останется.

- Мы предпринимаем все, что в наших силах, - сказал Пуркаев.

- Вот уже два дня воюем, а пока ни разу по-настоящему не ударили по фашистам. Нужно бить их! И не давать опомниться... [125] - Одного желания мало, - сухо возразил Пуркаев, - нужно бить противника с толком, а не сломя голову. Ну, нанесем мы удар сначала одним мехкорпусом, и то неодновременно всеми его соединениями. Вызволим, если удастся, окруженную дивизию, а корпус обескровим. Затем перейдем в наступление следующим корпусом и снова вызволим еще одну стрелковую дивизию. А дальше что?.. Враг о том и мечтает, чтобы разгромить наши корпуса поодиночке.

- Не можем же мы выжидать, когда дивизии на наших глазах гибнут, - мрачно проговорил Кирпонос. - Как вы, Максим Алексеевич, не можете этого понять?

- Я понимаю. - В голосе Пуркаева прозвучала досада. - Но нельзя жертвовать большим ради меньшего. Дивизиям нужно отдать приказ - пробиваться из окружения. А через два дня мы в глубине создадим мощные группировки и тогда с разных сторон нанесем такие удары по врагу, что ему не поздоровится. Ведь пять механизированных корпусов - это сила! А бросать их поодиночке - значит лить воду на мельницу противника.

- А мы и не будем бросать в бой мехкорпуса поодиночке.

Кирпонос, водя по карте тупым концом карандаша, пояснил, что сейчас к району вклинения противника уже подошли и вступили в бой соединения 22-го и 15-го механизированных корпусов. 22-й мехкорпус совместно с 135-й стрелковой дивизией и при поддержке 1-й противотанковой артиллерийской бригады нанесут завтра удар по северной танковой группировке противника в направлении на Владимир-Волынский, на соединение с 87-й стрелковой дивизией; 15-й мехкорпус одновременно ударит с юго-востока по южной танковой группировке противника и соединится со 124-й стрелковой дивизией. Это будет, пояснил командующий, наш первый эшелон. А несколько позже, с подходом 4-го и 8-го, а затем 9-го и 19-го мехкорпусов, сила удара утроится.

- Одним словом, - резюмировал он, - иного выхода нет: мы не можем отступать в ожидании сосредоточения всех механизированных корпусов.

Пуркаев угрюмо молчал. Доводы Кирпоноса звучали убедительно. Действительно, большими неприятностями грозит пассивное выжидание полного сосредоточения всех механизированных корпусов. Не дрогнут ли малочисленные [126] войска прикрытия и не покатится ли весь северный фланг нашего фронта на восток?

Вашугин без колебаний поддержал решение командующего: не ожидая сосредоточения всех мехкорпусов, нанести завтра, 24 июня, контрудар по прорвавшимся танковым и моторизованным дивизиям противника лишь теми силами, которые уже подошли к району сражения.

Генерал Кирпонос сформулировал боевые задачи войскам: 5-й армии нанести контрудар силами 22-го мехкорпуса и 135-й стрелковой дивизии в общем направлении на Владимир-Волынский, разгромить части противника, вклинившиеся на луцком направлении, и соединиться с окруженными полками 87-й стрелковой дивизии. 15-й механизированный корпус, частью сил обороняясь у Радзехува и на подступах к Бродам, основными силами наступает в направлении на Берестечко, чтобы разгромить танковые и моторизованные войска противника, прорвавшиеся из района Сокаля, а затем соединиться с окруженными частями 124-й стрелковой дивизии. Командующему 6-й армией, упорно удерживая занимаемый фронт, следует немедленно вывести 4-й мехкорпус из боя и повернуть его на Радзехув, на поддержку 15-го мехкорпуса. От 8-го мехкорпуса командующий потребовал к утру 24 июня выйти в район Бродов в готовности поддержать 15-й мехкорпус ударом на Берестечко. Для остальных армий задача оставалась прежней - прочной обороной удерживать занимаемые рубежи.

Генерал Пуркаев поручил мне немедленно подготовить боевые распоряжения войскам. С готовым документом пришлось идти к командующему - начальник штаба был в его кабинете. Там же находились только что вернувшиеся из войск Г. К. Жуков и Н. С. Хрущев. Начальник Генерального штаба был хмур. Он молча кивнул в ответ на мое приветствие. Из разговора я понял, что Жуков считает действия командования фронта недостаточно энергичными и целеустремленными. По его словам, много внимания уделяется решению второстепенных задач и слишком медленно идет сосредоточение корпусов. А нужно определить главную опасность и против нее сосредоточить основные усилия. Такой главной угрозой являются танковые и моторизованные группировки противника, глубоко вклинившиеся в глубь нашей обороны. Поэтому основные силы фронта при поддержке всей авиации [127] должны быть брошены именно на эти направления. Только так можно добиться перелома в ходе пограничного сражения. Жуков считал ошибкой, что Кирпонос позволил командующему 6-й армией оттянуть 4-й механизированный корпус с правого фланга армии, где враг наносит главный удар, на левый и ввести его в бой на этом второстепенном направлении.

24 июня начался наш контрудар. К сожалению, развивался он далеко не так, как мы планировали. Части 1-й противотанковой артиллерийской бригады и подошедшей к ним 135-й дивизии 27-го стрелкового корпуса с трудом сдерживали натиск врага на дальних подступах к Луцку. Противнику так и не удалось сломить героическое сопротивление этих соединений, хотя он бросил здесь в бой еще одну танковую дивизию. Артиллеристы стояли насмерть. Гибель каждого орудийного расчета стоила противнику дорого. Пока фашистам, например, удалось уничтожить расчет сержанта Н. А. Москалева, он успел уничтожить 12 вражеских танков. Артиллерийский расчет комсомольца младшего сержанта Павла Ивановича Тугина вел бой до последнего снаряда. Падали сраженные бойцы. В конце концов у орудия остался один командир. Последним снарядом почти в упор он подбил пятый по счету фашистский танк. По шестому бить было нечем, и фашистская машина раздавила орудие вместе с отважным командиром. Такая же участь постигла наводчиков соседних орудий Григория Ивановича Малюту и Ивана Ивановича Гайдаенко. Малюта успел уничтожить четыре немецких танка, а Гайдаенко - семь. Семь фашистских танков дымились перед орудием молодого коммуниста младшего сержанта Василия Платоновича Лазарева. Шесть танков загорелись от меткого огня коммуниста Ивана Васильевича Васильева. Когда остальные повернули назад, из ближайшего горящего танка выскочил гитлеровец. Постоял, покачиваясь, как пьяный, а затем зашагал в сторону наших огневых позиций. Генерал Москаленко приказал доставить к нему пленного. Это был командир танкового батальона, майор. После долгого молчания он сказал, что не ожидал такого ожесточенного отпора со стороны русских.

- Нелегко победить таких солдат.

- А вы все еще рассчитываете на победу?-усмехнулся генерал. - Нет, не видать ее вашему фюреру. Лично вы уже убедились в этом. [128] Вражеские атаки не прекращались. Наши артиллеристы несли большие потери. Все реальнее становилась угроза прорыва фашистских танков на Луцк. В этот критический момент во второй половине дня 24 июня в контратаку перешли еще не втянутые в бой части 135-й стрелковой дивизии, а также подошедших сюда 215-й моторизованной и 19-й танковой дивизий 22-го механизированного корпуса.

19-я танковая имела в своем составе только старые легкие машины. Мы возлагали основные надежды на другую дивизию этого корпуса - 41-ю танковую, которая имела 31 танк КВ. Но она не успела подойти. Три наши дивизии столкнулись с пятью фашистскими. Порыв советских бойцов и командиров был так высок, что они даже потеснили врага. Фашистское командование бросило в бой значительные силы своей авиации. Немецкие пикирующие бомбардировщики обрушились на наши войска, еще более увеличив их потери. Продвижение советских частой приостановилось, но фашистам так и не удалось прорвать этот мощный заслон. Тогда гитлеровское командование направило значительную часть своих танковых сил в обход. Отсутствие у нас сплошного фронта и более высокая мобильность фашистских соединений обеспечили врагу успех этого маневра. Контратаковавшие дивизии нашей 5-й армии оказались в тяжелом положении: противник выходил на их коммуникации.

А южнее, на сокальско-дубненском направлении, и ожесточенных встречных боях против южной танковой группировки генерала Клейста таяли cилы 15-го механизированного корпуса. О каком, уж тут контрударе можно было думать? Нашему мехкорпусу лишь частью своих танковых дивизий удалось предпринять атаку, а остальными силами весь день с огромным напряжением сил отбиваться от вражеских ударов. Ведь на него наседали 11-я и 16-я танковые дивизии противника, поддержанные пехотными соединениями 6-й полевой армии и массированными налетами авиации.

Перед частями 15-го механизированного корпуса стояли явно непосильная задача. Когда я вспоминаю о попытках этого корпуса остановить лавину танковых и моторизованных колонн противника, то мне невольно представляется знакомая картина детства.

После обильного дождя мы, pебятишки, очень любили [129] делать запруды на пути стремительно бегущего ручья. Поначалу это удается: комья земли останавливают поток, но вскоре вода накапливается, перехлестывает плотину, обтекает ее. Еще немного - и запруду смоет набравший силу ручей.

Такой вот плотиной выглядели в этот день части 15-го мехкорпуса на пути врага. Корпус с огромным напряжением еще сдерживал противника, но надолго ли у него хватит сил?

Эта мысль не давала покоя, и мы все время теребили командующего 6-й армией: когда же подойдут наконец части 8-го и 4-го мехкорпусов?

Хотя контрудар войск правого крыла фронта не смог развернуться в полную силу, наши соединения сумели в ходе встречных боев нанести тяжелый урон прорвавшимся вражеским частям. В результате наступление северной танковой группировки врага было к концу дня остановлено, а темп его продвижения на юге резко замедлился.

Так завязалось крупнейшее танковое сражение первого периода войны, разгоревшееся в конце июня в треугольнике Владимир-Волынский, Радзехув, Дубно и заставившее противника на Юго-Западном стратегическом направлении топтаться на месте целую неделю. В это сражение постепенно было втянуто с обеих сторон свыше полутора тысяч танков.

Западногерманские историки, рассказывая ныне о тех днях, до небес превозносят боевое мастерство фашистских войск и искусство немецкого командования, которому приписывают достижение победы над якобы превосходящими танковыми силами русских. Эти рассуждения рассчитаны на простаков. Читатель смог уже убедиться, в каких невыгодных условиях оказались наши части с первых же дней войны и какими огромными преимуществами обладал агрессор. Его войска находились не только в более выгодной группировке, но и обладали на направлении главного удара значительным численным превосходством, особенно в танках.

600-700 современным танкам четырех танковых дивизий генерала Клейста мы могли противопоставить лишь 133 танка Т-34 и КВ. Весь остальной парк 22-го и 15-го мехкорпусов состоял, как я уже говорил, из старых, изношенных, легких учебно-боевых машин типа Т-26 и [130] БТ, значительная часть которых из-за технических неисправностей застряла по дороге к границе, фактически так и не приняв участия в сражении.

В этой сложной и тревожной обстановке нелегко было разобраться. Помню, вечером 24 июня генерал армии Жуков но прямому проводу долго и дотошно расспрашивал командующего 5-й армией. На вопрос, как командарм оценивает обстановку в своей полосе, генерал Потапов доложил, что на фронте Влодава, Устилуг наступают до пяти пехотных дивизий противника с двумя тысячами танков и около двух тысяч мотоциклистов, вооруженных автоматами. Главная группировка танков противника - на фронте Дубинка, Городло; вспомогательная - в районе Дорогуска. На фронте от Устилуга до Сокаля наступают до пяти-шести пехотных и одна танковая дивизия.

В этом утверждении, как потом оказалось, была существенная неточность: количество вражеских танков, действоваших на участке Влодава, Устилуг, было явно преувеличено, а на фронте Устилуг, Сокаль - преуменьшено: на самом деле здесь наступала не одна, а четыре танковые дивизии и две моторизованные.

По мнению командарма, главный удар противник наносит от Владимир-Волынского на Луцк, а вспомогательный - от Брест-Литовска иа Ковель. Цель этих ударов - окружить главную группировку войск 5-й армии.

Это предположение командарма не соответствовало действительности. Но то была не его вина. Еще 23 июня в разведсводке штаба фронта было упомянуто о движении танковых колонн противника от Брест-Литовска на юго-восток. Генерал Потапов сделал из этого сообщения вывод, что передвигающиеся от Брест-Литовска вражеские войска направляются в тыл его армии с севера. К такому выводу склонялся и Военный совет фронта. Узнав об этик данных разведки, начальник Генерального штаба потребовал от Потапова загнуть правый фланг армии на брест-литовском направлении, чтобы прочно закрыть подступы к Ковелю. На самом деле эта угроза оказалась мнимой. Ошибка стоила дорого: уделив все внимание вражеской группировке, якобы двигавшейся от Брест-Литовска на Ковыль, командарм не смог своевременно разобраться в обстановке иа своем левом фланге и на стыке с армией Музыченко. А именно там противник наносил главный удар. [131] А вообще разговор начальника Генштаба с командармом был деловым и очень конкретным. Г. К. Жуков смог ободрить Потапова, дать очень ценные советы. Когда командарм, например, пожаловался, что у танков KB (а их у него было около тридцати) кончились бронебойные снаряды, Г. К. Жуков напомнил, что к пушкам этих машин подходят снаряды образца 1930 года, которыми стреляет наша полевая артиллерия. Надо выдать танкистам бетонобойные снаряды этого образца, и тогда KB смогут успешно бороться с немецкими тяжелыми танками.

Подходил к концу третий день войны. Военный совет фронта обдумывал, что делать завтра: продолжать ли контрудар силами 15-го мехкорпуса генерала Карпезо или перейти к обороне до полного сосредоточения 8-го мехкорпуса и 8-й танковой дивизии 4-го мехкорпуса.

Комбриг Петухов, только что вернувшийся из войск, доложил о тяжелом положении корпуса Карпезо, который нуждался в немедленной поддержке, иначе танковые колонны врага сомнут его. А помочь можно было лишь немедленным нанесением новых ударов по врагу. Поэтому решили продолжать контрудар. В нем должны были, наряду с корпусом Карпезо, участвовать все успевшие подойти к тому времени части 4-го и 8-го мехкорпусов. Боевой приказ требовал от них в течение ночи занять исходное положение и в 7 часов утра перейти в атаку, чтобы к исходу дня разгромить танковые и пехотные части противника, выйти в район Войница, Милятын, Сокаль и соединиться с окруженными частями 87-й и 124-й стрелковых дивизий. На поддержку атакующих корпусов Военный совет фронта выделял три авиационные дивизии - все, чем мы здесь располагали. Значительные авиационные силы нацеливались против брестской механизированной группы немцев, о которой продолжала доносить наша авиаразведка. Навстречу ей с луцкого направления перебрасывался под Ковель 22-й механизированный корпус, по существу главная ударная сила, сдерживавшая гитлеровцев, рвущихся к Луцку.

6-й и 26-й армиям, в полосах которых тоже продолжались напряженные бои, была поставлена задача: контратаками удерживать противника и уничтожать его отдельные части, вклинившиеся в глубь нашей территории.

Лишь в полосе действий нашей левофланговой 12-й армии по-прежнему было спокойно. На ее фронте, как, впрочем, [132] и на фронте 9-й армии Одесского военного округа, агрессор пока выжидал. Выжидал, как выяснилось впоследствии, момента, когда главная ударная группировка его войск, наступавшая на стыке 5-й и 6-й армий, начнет выходить в наши глубокие тылы. Видимо, в Ставке об этом замысле врага стали догадываться. Именно поэтому Москва смело пошла на резкое ослабление нашей 12-й армии, забрав в этот день у нее 17-й стрелковый и 16-й механизированный корпуса для формирования 18-й армии, которая вошла в состав создававшегося на границе с Румынией Южного фронта.

Приказ был отправлен в войска. Мы опять провели бессонную ночь, следя за передвижением и сосредоточением механизированных соединений.

Но не так-то просто маневрировать силами под беспрерывными ударами вражеской авиации. Наступило утро, полдень, а войска все еще были на марше. Приходилось восхищаться стойкостью частей 15-го корпуса Карпезо. Враг здесь с часу на час усиливал нажим, а они все еще держались, причем на отдельных участках даже ухитрялись контратаковать противника. Да и на севере, судя по донесениям, пока не было существенных перемен. Генерал Потапов сообщил, что 45-я и 62-я стрелковые дивизии корпуса полковника Федюнинского вновь успешно отразили все атаки фашистских войск на ковельском направлении. 135-я стрелковая дивизия генерала Ф. Н. Смехотворова и части 1-й артиллерийской противотанковой бригады генерала Москаленко тоже сдерживают продвижение вражеской танковой группировки к западу от Торчина, на дальних подступах к Луцку. Поэтому командарм без колебаний снял отсюда главные силы 22-го мехкорпуса и направил их на брестское направление. Как и следовало ожидать, фашисты воспользовались этим и на обнажившийся участок фронта наших войск бросили свежую танковую дивизию. Части 135-й стрелковой дивизии и 1-й противотанковой артиллерийской бригады оказались под угрозой окружения и разгрома. Генералам Смехотворову и Москаленко пришлось с тяжелыми боями отводить свои соединения на восточный берег реки Стырь, к которой уже прорвались немецкие части.

К счастью, к этому времени сюда подоспели главные силы 131-й моторизованной и передовые отряды танковых дивизий 9-го мехкорпуса генерала К. К. Рокоссовского. [135] Когда позднее мы читали это донесение, то не верили глазам. Как это удалось Рокоссовскому? Ведь его так называемой моторизованной дивизии предстояло следовать... пешком. Оказывается, решительный и инициативный командир корпуса в первый же день войны на свои страх и риск забрал из окружного резерва в Шепетовке все машины - а их было около двухсот, - посадил на них пехоту и комбинированным маршем двинул впереди корпуса. Подход его частей к району Луцка спас положение. Они остановили прорвавшиеся танки противника и оказали этим значительную помощь отходившим в тяжелой обстановке соединениям.

Организованному отходу наши части были обязаны также энергичным действиям генерала Москаленко. Выйдя со своим штабом к реке Стырь и увидя, что шоссейный мост через реку разрушен, он быстро подготовил для движения автотранспорта и артиллерии железнодорожный мост у Луцка и организовал по нему переправу отходивших войск, а подступы к берегу прикрыл от врага крепким противотанковым артиллерийским заслоном.

Да, обстановка на луцком направлении в этот день резко ухудшилась для нас. Но об этом ни командующий армией, ни штаб фронта еще не знали. Неполадки в работе связи и в управлении войсками продолжали подводить нас.

Командование фронта по-прежнему больше всего беспокоили события в районе Радзехува и Берестечко. Не разобравшись в обстановке, начальник разведки фронта доложил генералу Кирпоносу, что радзехувская группировка противника возросла до трех-четырех танковых и моторизованных дивизий. Ее прорыв при поддержке пехотных соединений немецкой 6-й полевой армии в район Дубно, Броды угрожает выходом на коммуникации главных сил фронта. О том, что не менее мощная вражеская группировка устремилась на Луцк, наша разведка, к сожалению, не знала.

Встревоженный докладом о прорыве мощней танковой группировки в район Дубно, Броды, командующий фронтом приказал сосредоточить против нее основные усилия войск нашего правого крыла. Поэтому на Дубно нацеливались и начавшие к тому времени сосредоточиваться части 9-го и 19-го механизированных корпусов. Организацию контрудара силами этих корпусов командующий [136] фронтом возложил на генерала Потапова. Атака всех сил должна была начаться в 9 часов утра 26 июня.

Таким образом, командование фронта приняло решение главными силами навалиться на радзехувскую группировку противника. Это было заманчиво: мощным ударом разделаться с врагом на юге, а потом столь же решительно разгромить противника и на подступах к Луцку.

Но удастся ли осуществить этот замысел?

Из 5-й армии возвратился генерал армии Жуков. Узнав, что Кирпонос намеревается подходившие из глубины 36-й и 37-й стрелковые корпуса расположить в обороне на рубеже Дубно, Кременец, Новый Почаюв, Гологурцы, он решительно воспротивился против такого использования войск второго эшелона фронта.

- Коль наносить удар, то всеми силами!

Перед тем как улететь 26 июня в Москву, Г. К. Жуков еще раз потребовал от Кирпоноса собрать все, что возможно, для решительного контрудара.

Связываясь в первую очередь со штабами механизированных корпусов, которые с утра 26 июня должны были принять участие в контрударе, мы настаивали: быстрее, как можно быстрее двигаться. Из головы не выходила мысль об окруженных дивизиях. Мы понимали, как им трудно вести боевые действия в условиях окружения, да еще с ограниченным количеством боеприпасов. Как они держатся? Все попытки наладить их снабжение ни к чему не привели: пути подвоза были перехвачены врагом.

Всю ночь мы провели у телефонных и телеграфных аппаратов. Первое донесение было получено от генерала Рябышева в четвертом часу утра. Командир корпуса сообщал, что его 34-я танковая дивизия подходит к Радзивилову, 12-я танковая - к Бродам, а 7-я моторизованная все еще у Буска, на берегу Западного Буга. Не дожидаясь ее, танковые дивизии в назначенный срок приступят к выполнению боевой задачи. Рябышев просил поддержать корпус авиацией и прикрыть его правый фланг.

Почти в это же время генерал Карпезо обратился с просьбой отложить начало наступления, пока не подойдет 8-я танковая дивизия. Он сообщал, что части его корпуса в трехдневных напряженных боях понесли большие потери и наступать им будет чрезвычайно трудно.

Командир корпуса спрашивал, когда подойдет восьмая танковая; он возлагал на нее большие надежды. Его [137] пришлось разочаровать. 8-я танковая дивизия, как нам сообщил генерал Музыченко, только что начала выдвигаться из района западнее Львова. В лучшем случае она могла подойти через сутки.

Когда обо всем этом узнал Кирпонос, он, не желая отменять принятое решение, велел послать Карпезо радиограмму: "Выполняйте приказ".

Ранним утром этого же дня командующий 5-й армией генерал Потапов сообщил, что еще не все дивизии 9-го и 19-го мехкорпусов успели после утомительных переходов сосредоточиться и подготовиться к наступлению на Дубно в назначенное время. По его расчетам, эти корпуса могли перейти в наступление лишь во второй половине дня.

Командующий фронтом, хорошо понимая всю остроту сложившейся обстановки, вынужден был потребовать от Потапова принять все меры для своевременного перехода в наступление мехкорпусов. Командующего можно было понять: иначе контрудар по рвущимся на восток танковым и моторизованным дивизиям генерала Клейста снова будет наноситься лишь частью сил.

Рано утром 8-й мехкорпус генерала Рябышева атаковал врага силами 12-й и 34-й танковых дивизий под командованием генерала Т. А. Мишанина и полковника И. В. Васильева. Перед ними были полнокровные соединения немецкого 48-го моторизованного корпуса, в том числе его 16-я танковая дивизия. Перевес в силах был на стороне противника, но он не выдержал удара советских танков, попятился. Генерала Д. И. Рябышева, его заместителя по политчасти бригадного комиссара Н. К. Попеля и командиров обеих наших дивизий видели в этот день в самом пекле боя. Возглавляемые ими войска 10 километров гнали фашистов, с ходу овладели местечком Лешнево, захватили там большие немецкие обозы. Фашистское командование бросило против советских войск крупные силы авиации и все резервы, оказавшиеся под рукой. Наши танки подошли к самому Берестечко, но дальше продвинуться не смогли.

Удар 8-го мехкорпуса оказался, к сожалению, изолированным. Сосед слева не смог поддержать его. Корпус генерала Карпезо с трудом отражал непрекращавшиеся атаки противника. А тут еще вражеская авиация засекла командный пункт мехкорпуса. В результате ожесточенной бомбежки его штаб понес большие потери. Был тяжело [138] ранен генерал Карпезо. Командование корпусом принял его заместитель полковник В. С. Ермолаев. И хотя к этому времени к району Буска начали подходить передовые части 8-й танковой дивизии, ввести ее в бой не удалось: еще не было налажено управление войсками с нового КП корпуса.

Лишь к ночи стали известны результаты атак 9-го и 19-го мехкорпусов, наступавших с северо-востока. Получив приказ как можно быстрее нанести удар в общем направлении на Дубно, генералы Рокоссовский и Фекленко не стали ждать сосредоточения всех своих сил и двинули танковые дивизии в атаку. Хотя передовые части вражеских подвижных соединений, наступавших на луцком направлении, угрожали флангу и тылу наших частей, командиры корпусов не стали ввязываться в бои с ними, нацелив все силы на решение задачи, поставленной командармом. Особенно успешно действовала 20-я танковая дивизия 9-го мехкорпуса, глубоко врезавшаяся в боевые порядки врага. Ночью бои несколько затихли. Рокоссовский и Фекленко заверили Потапова, что они с утра возобновят атаки, но просили прикрыть войска от вражеской авиации, удары которой наносят им большой урон.

Пора переходить к обороне

Уже пять дней и ночей в приграничной зоне шла невиданная по ожесточенности битва. Несмотря на огромное превосходство в силах и те преимущества, которые давала им внезапность нападения, гитлеровцы не смогли сломить советские войска. На направлении главного удара врагу не удалось превратить достигнутый тактический успех в оперативный: прорвать фронт советских войск и ринуться в глубь нашей территории. Но у фашистского командования среди прочих преимуществ било решающее - мощные резервы, готовые к вводу в сражение. И враг с упорством маньяка бросал их в бой. Гитлер и его приближенные, как зарвавшиеся игроки, ставили на карту все, лишь бы выиграть битву на украинской земле.

В эти напряженные дни у нас обновилось руководство военно-воздушными силами. Е. С. Птухин был отозван [139] в Москву. На его место прибыл генерал-лейтенант авиации Ф. А. Астахов. Прежнего начальника штаба ВВС генерала Ласкина сменил генерал Я. С. Шкурин.

Федор Алексеевич Астахов был одним из старейших советских летчиков. Выходец из рабочей семьи, он обладал незаурядными способностями. В 1915 году успешно окончил школу прапорщиков, а через год - Качинскую школу авиаторов. Революцию принял всем сердцем. В гражданскую войну командовал авиацией 5-й армии, а затем военно-воздушными силами Сибири. Не раз отличался в боях против белогвардейцев. С 1924 года возглавил авиацию Отдельной Кавказской армии. Командуя в этой армии кавалерийским полком, я уже тогда слышал много хорошего о летчике Астахове. Несколько позже он стал помощником начальника ВВС Красной Армии, а потом командующим авиацией Киевского военного округа. На этом посту весной 1941 года его сменил Птухин. А теперь, на пятый день войны, Астахов снова вернулся к нам. Время было трудное, вражеская авиация давила нас. И вот в такой обстановке новый командующий решал нелегкую задачу руководства военно-воздушными силами. Астахов сумел быстро войти в курс дела. Он хорошо знал авиационные части фронта, их людей; летчики уважали и любили его. Результаты усилий Федора Алексеевича сказались быстро. В частности, ему удалось резко улучшить авиационную разведку. Добытые ею данные многое прояснили.

Вечером 26 июня мне довелось докладывать оперативную обстановку Военному совету фронта, и я, основываясь на новых данных авиаразведки, сделал вывод, что волновавшие нас в последние дни сведения о движении крупной танковой колонны противника со стороны Брест-Литовска на Ковель не соответствуют действительности. Правый фланг 5-й армии вне опасности. Зато еще рельефнее вырисовывается угрожающее вторжение двух крупных танковых группировок генерала Клейста на луцко-ровненском и радзехувско-бродском направлениях. Их поддерживают главные силы немецкого 4-го воздушного флота. Танковые соединения противника наступают в тесном взаимодействии с пехотными дивизиями 6-й полевой армии. [140] Наши войска ценой огромного напряжения пока еще сдерживают врага на подступах к Ковелю, Луцку, Дубно и Бродам, нанося ему весьма существенные потери. Но надолго сил наших не хватит. Мы бросаем наши механизированные соединения в бой с ходу, нередко без надлежащей организации контрударов. Эти смелые, но преимущественно разрозненные атаки дают нам возможность задерживать и даже теснить противника на отдельных участках, а тем временем на других направлениях враг продолжает продвигаться.

Сейчас из глубины стали подходить к району сражения наши стрелковые корпуса второго эшелона. В связи с этим создалась возможность принять наиболее отвечающее изменившейся обстановке оперативное решение, преследующее цель разгромить главную группировку фашистских войск, продолжающих наступать в полосе действий нашей 5-й армии.

Слово взял начальник штаба фронта. Его мысль сводилась к тому, чтобы попытаться силами стрелковых корпусов прочно занять выгодный по условиям местности оборонительный рубеж. Иначе танковые группировки противника могут прорваться в тыл наших 6-й и 26-й армий. Надо подходящие из глубины 31, 36 и 37-й стрелковые корпуса расположить на линии рек Стоход, Стырь и населенных пунктов Дубно, Кременец, Золочев с задачей упорной обороной задержать врага. Механизированные корпуса отвести за этот рубеж. Здесь и подготовить войска к общему контрнаступление.

Предложение начальника штаба не было неожиданным для командующего фронтом. Кирпонос и сам постепенно склонялся к выводу, что без временного перехода к обороне не обойтись: необходимо сосредоточить механизированные соединения, создать из растянувшихся на огромном пространстве войск достаточно мощные ударные группировки. С прибытием стрелковых корпусов такая возможность становилась вполне реальной.

Командующий фронтом сформулировал окончательное решение: стрелковым корпусам временно занять оборону по линии рек Стоход, Стырь и населенных пунктов Кременец, Золочев. Механизированные корпуса отвести за этот рубеж. За три-четыре дня подготовить мощный контрудар с целью уничтожения вторгшихся на луцком и дубненском направлениях войск противника. [141] Времени для разработки общего боевого приказа уже не оставалось. Кирпонос посылает в войска своих ответственных представителей.

В этот же день был отдан приказ о приведении в порядок вооружения старых законсервированных укрепленных районов: Киевского, Шепетовского, Изяславского, Староконстантиновского и Остропольского и о формировании для них отдельных пулеметных батальонов.

Удостоверившись, что распоряжения в войска отправлены и о новом решении Военного совета фронта доложено в Москву, я прилег на походную койку. Уснул мгновенно, словно сознание потерял. Проснулся оттого, что кто-то сильно тряс меня за плечи.

- Товарищ полковник! Товарищ полковник! - слышу голос оперативного дежурного. - Москва на проводе!

Бегу в переговорную. Увидя меня, бодистка отстучала в Москву: "У аппарата полковник Баграмян". Подхватываю ленту, читаю: "У аппарата генерал Маландин. Здравствуйте. Немедленно доложите командующему, что Ставка запретила отход и требует продолжать контрудар. Ни дня не давать покоя агрессору. Все".

Спешу к Кирпоносу. Выслушав мой доклад, он тихо чертыхнулся. Распорядился связать его с Генеральным штабом. Я позвонил дежурному по связи. Неторопливо одевшись, командующий направился в переговорную, сказав мне, чтобы я доложил о случившемся начальнику штаба и вместе с ним подготовил распоряжения войскам о прекращении отхода. Пока мы с Пуркаевым спешно набрасывали проекты новых приказов, Кирпонос возвратился с переговоров. Отстоять принятое решение ему не удалось. И он молча подписал приказы.

Наступило утро шестого дня войны. Солнце слепило глаза. На небе - ни облачка.

Не успели мы получить донесения о возвращении 8-го и 15-го мехкорпусов на прежние рубежи и о готовности их к атаке, как по штабу пронеслась весть: фашистские танки прорвались к Дубно и устремились на Острог. В штабе - тревога. Командующий фронтом потребовал подробных сведений о случившемся. Полковник Бондарев взволнованно доложил, что сегодня на рассвете 11-я немецкая танковая дивизия совершила стремительный рывок [142] и прорвалась из района Дубно. Отбросив к югу находившиеся на марше части правофланговой дивизии 36-го стрелкового корпуса, она теперь почти беспрепятственно продвигается на Острог.

- Надо любой ценой остановить ее и уничтожить, - спокойно сказал Кирпонос. - Иначе враг не только разрежет правое крыло нашего фронта, но и дойдет до Киева. - Командующий повернулся к Пуркаеву:-Что мы можем выставить на пути прорвавшихся танков?

- В районе Шепетовки еще есть некоторые части шестнадцатой армии генерала Лукина. Но по распоряжению Ставки они перебрасываются на Западный фронт под Смоленск и спешно грузятся в эшелоны.

- Потребуем от Лукина выставить заслон. Ведь, если немцы прорвутся в Шепетовку, ему все равно придется прекратить погрузку и вступить в бой. Пусть уж лучше не ждет, когда фашисты к нему пожалуют. Мы имеем связь с ним? - спросил Кирпонос меня.

Я ответил, что прямой связи с Лукиным нет, но с ним можно связаться через военного коменданта станции Шепетовка или через Киев. Командующий отдал распоряжение связистам, а для верности приказал направить к Лунину одного из командиров штаба, чтобы тот обрисовал ему обстановку. Н. С. Хрущев обещал снестись со Ставкой и добиться разрешения на временную задержку в Шепетовке оставшихся частей 16-й армии.

А Кирпонос снова склонился над картой.

- Ставьте новые задачи нашим механизированным корпусам, - обратился он к Пуркаеву. - Восьмой повернем на северо-восток, пусть наступает прямо на Дубно, а пятнадцатый всеми силами ударит на Берестечко. Если Рябышев в районе Дубно соединится с корпусами Рокоссовского и Фекленко, то прорвавшиеся вражеские части окажутся в западне.

Бригадный комиссар А. И. Михайлов и комбриг Н. С. Петухов повезли новый приказ в 8-й и 15-й мехкорпуса. Вскоре туда же выехал Н. Н. Вашугин.

И опять потянулись часы мучительного ожидания. Штаб 5-й армии как в воду канул: ни одного донесения. Молчали и штабы мехкорпусов. Что там у них? Начали ли они наступление? Как оно развивается? Ни на один из этих вопросов я не мог ответить начальнику штаба фронта. Послал в войска наиболее толковых офицеров [143] оперативного отдела. Но когда еще они вернутся... Пока только генерал Астахов добывает для нас кое-какие сведения: его летчики видят, где сейчас идут наиболее ожесточенные бои. Но им с высоты нелегко разобраться: резко очерченной линии фронта нет, вместо нее кое-где образовался настоящий "слоеный пирог" - наши и вражеские части расположились вперемежку.

Нечего и говорить, как трудно в таких условиях управлять войсками, разбросанными на огромном пространстве. Однако в штабе фронта не чувствовалось и тени растерянности. Характерно, что это отмечал и противник. 27 июня начальник генерального штаба гитлеровских сухопутных войск Галъдер, подводя итоги пятому дню войны, записал в дневнике:

"На стороне противника, действующего против армий "Юг", отмечается твердое и энергичное руководство. Противник все время подтягивает с юга свежие силы против нашего танкового клина".

А вот что пишет в своих воспоминаниях бывший командующий 3-й немецкой танковой группой генерал Гот:

"Тяжелее всех пришлось группе "Юг". Войска противника, оборонявшиеся перед соединениями северного крыла, были отброшены от границы, но они быстро оправились от неожиданного удара и контратаками своих резервов и располагавшихся в глубине танковых частей остановили продвижение немецких войск. Оперативный прорыв 1-й танковой группой, приданной 6-й армии, до 28 июня достигнут не был. Большим препятствием на пути наступления немецких частей были мощные контрудары противника".

Как видим, даже фашистские генералы вынуждены были признать, что в результате активных боевых действий войск Юго-Западного фронта был сорван в самом начале войны, в ее первые дни, гитлеровский план стремительного прорыва главных сил группы армий "Юг" к Киеву. Потери врага были настолько внушительны, что для продолжения наступления на киевском направлении немецкому командованию потребовалось перебросить из стратегических резервов значительное число соединений, направить сотни танков с экипажами, чтобы пополнить танковые дивизии генерала Клейста. [144] Штаб фронта, его оперативный и разведывательный отделы принимали все меры, чтобы уточнить обстановку. Кирпонос то и дело наведывался на узел связи. Не уходил отсюда и Пуркаев. Только Н. С. Хрущев не покидал своего кабинета. Сюда непрерывно приезжали посланцы из Киева и областных центров республики, решали вопросы дальнейшей мобилизации всего населения на отпор врагу.

Лишь во второй половине дня 27 июня картина на южном фланге 5-й армии стала понемногу проясняться. Прибыли наши посланцы из 8-го и 15-го мехкорпусов. Рассказали, сколько хлопот доставили войскам наши все время меняющиеся распоряжения. Ночью, получив приказ об отходе, некоторые дивизии уже снялись с места и под прикрытием заслонов начали движение на восток. Потом поступил приказ вернуться назад и продолжать атаки в указанных ранее направлениях. Едва Рябышев и Ермолаев успели задержать отходившие части, было получено новое распоряжение: изменить направления атак. Командиры корпусов немедленно стали поворачивать дивизии на новые направления, а это не так-то просто сделать. Генерал Рябышев был поглощен этой задачей, когда к нему на КП нагрянул Вашугин. Горячий, энергичный, Николай Николаевич сердито отчитал командира корпуса за медлительность, настоял, чтобы спешно была создана подвижная группа. В нее включили 34-ю танковую дивизию полковника И. В. Васильева и корпусной мотоциклетный полк. Бригадный комиссар Н. К. Попель, возглавивший эту группу, немедленно двинул ее вдоль шоссе Броды - Дубно. Начало было обещающим: танковый полк подполковника П. И. Волкова в жестоком, но коротком бою разделался с мотострелковым батальоном и танковой ротой немцев у села Грановка и устремился к местечку Верба - к последнему опорному пункту фашистов на подступах к Дубно.

Корпусной комиссар Вашугин, убедившись, что мехкорпус Рябышева включился в наступление, снова сел в машину. С немалыми трудностями, подвергаясь опасности наткнуться на какой-нибудь просочившийся в наш тыл немецкий отряд, он проскочил в 15-й мехкорпус. Но здесь даже его напористость ничего не дала. Корпус был крепко скован беспрерывными вражескими атаками и двинуться в наступление не мог. Вашугин возвратился в Тарнополь расстроенным. Мы тоже ничем не смогли [145] его порадовать. Обстановка на правом крыле фронта оставалась неясной. Результатов наступления мехкорпусов Рокоссовского и Фекленко мы не знали. С Рябышевым связь прервалась, и было неизвестно, овладел ли он Дубно. Ничего не сообщал и командующий 16-й армией о том, удалось ли ему создать надежный заслон против прорвавшейся в Острог вражеской группировки.

Неустойчивость связи вынуждала командование рассылать во все концы своих ответственных представителей - А. И. Михайлова, М. А. Парсегова, К. П. Подласа, А. Ф. Ильина-Миткевича. В бесконечных разъездах находились многие офицеры штаба фронта, и в первую очередь, разумеется, из оперативного и разведывательного отделов. У нас обычно на месте можно было застать не более пяти-шести человек. И на их плечи ложилась вся огромная работа, связанная со сбором информации и обеспечением управления войсками. Мы перевели отдел на штаты военного времени. Он расширился, но людей приходилось брать из тех, кто оказывался под рукой. Поэтому на первых порах, пока новички осваивались с делом, на опытных товарищей ложилась двойная тяжесть. Весьма помог мне генерал Панюхов, выделив из состава своего отдела боевой подготовки нескольких офицеров, хотя и не имевших опыта оперативной работы, но хорошо знавших положение в войсках. Лучшими среди них были уже солидные по возрасту майоры Прибыльский, Савчук, капитаны Майоров, Масюк.

Поймите мою радость, когда в этой обстановке ко мне ранним утром 28 июня заявился мой старый товарищ Никанор Дмитриевич Захватаев.

- Товарищ полковник! - начал он строго официально. - Прибыл для прохождения дальнейшей службы в должности вашего заместителя. - И тотчас широко улыбнулся: - Здравствуйте, Иван Христофорович! Вот и снова мы вместе!

От неожиданности я не нашел слов и лишь крепко обнял его. Да, в столь тяжкое время заполучить такого прекрасного помощника - счастье.

Наши жизненные пути чрезвычайно схожи. По возрасту почти ровесники. В мировую войну были офицерами русской армии. В ряды Красной Армии вступили почти одновременно. Я окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе в 1934 году, Никанор Дмитриевич-годом [146] позднее. В 1938 году я завершил учебу в Академии Генерального штаба и остался преподавателем в ней. Через год ко мне присоединился Захватает. В 1940 году я уехал в войска Киевского Особого военного округа, и вот не прошло года, и он тут появился.

Захватаев был обаятельным человеком, с типично русской внешностью. Я всегда верил в его способности, и не ошибся. Позже он прославился как командующий 1-й ударной армией, которая вписала в историю Советских Вооруженных Сил не одну героическую страницу.

28 июня мой заместитель был направлен к Потапову. Он должен был на месте разобраться в обстановке и оказать возможную помощь в решении общей задачи, стоявшей перед войсками правого крыла нашего фронта.

Поскольку положение в районе Острога оставалось для нас неясным, командующий фронтом решил выдвинуть на подготовленный по линии Староконстантинов, Базалия, Новый Вишневец отсечный оборонительный рубеж свои резервы: 24-й мехкорпус, 199-ю стрелковую дивизию и закончившие к тому времени свое формирование три противотанковые артиллерийские бригады - на тот случай, если фашистские войска из района Острога повернут на юг, в тыл главным силам фронта.

Командиры резервных соединений были срочно вызваны в штаб. Среди них был мой товарищ генерал-майор Владимир Иванович Чистяков, старый конник, соратник легендарного Котовского. Мы знали друг друга с 1924 года, со времени учебы в высшей кавалерийской школе. Сейчас Чистяков командовал 24-м мехкорпусом. Приехав в Тарнополь, он сразу же разыскал меня и поинтересовался последними данными с полей сражения. Когда речь зашла о задаче его корпуса, Чистяков выразил опасение за свой правый фланг. Я успокоил друга: мне уже было известно, что правее корпуса Чистякова, в Остропольский укрепленный район, будет переброшена 1-я воздушнодесантная бригада. Она-то и прикроет его правый фланг.

- Эх, дело не только в этом, - вздохнул Чистяков. - Корпус наш далеко не тот, каким хотелось бы его видеть. Ведь мы только развернулись с его формированием. Новых танков получить не успели, автомашин нет, с вооружением [147] плохо... Так что, дружище, если услышишь, что не так хорошо воюем, не суди строго. Знай, делаем все, что в наших силах.

Мы уже распрощались, когда я вспомнил, что в корпусе Чистякова 216-й моторизованной дивизией командует мой бывший сослуживец по Ленинаканскому кавалерийскому полку Ашот Саркисян. Спросил, как у него дела. Чистяков заговорил о полковнике Саркисяне с восторгом. Отличный командир, любимец бойцов.

Приятно было слышать, что оправдались те аттестации, которые я писал на Ашота Саркисяна, когда он еще был командиром эскадрона в моем полку. Лихой конник и душевный человек, он отличался живым и острым умом. Все схватывал на лету, в совершенстве владел любым оружием и слыл большим знатоком тактики. Бойцы так и льнули к нему, готовы были часами слушать его беседы - всегда глубокие, яркие, страстные.

- Умеет наш Ашот словом зажигать людей, - сказал Чистяков. - А сейчас это особенно нужно.

Очень хотелось мне увидеться с Саркисяном. Но так и не удалось. Мой отважный друг геройски погиб в тяжелых июльских боях...

Чистяков и командиры других соединений, выдвигаемых на отсечный рубеж, получив задачи, уехали. Но впоследствии выяснилось, что мы поспешили выдвинуть сюда наш последний крупный резерв. Фашистское командование в те дни и не намеревалось поворачивать да юг свою главную ударную группировку. Враг рвался прямо на Киев. Выручили нас инициатива и энергичность командарма М. Ф. Лукина. Об этом рассказал возвратившийся ночью из 16-й армии офицер оперативного отдела.

Генерал Лукин сразу же оценил угрожающие последствия прорыва немцев на Острог. Он немедленно поднял по тревоге готовившийся к погрузке в эшелоны 381-й мотострелковый полк подполковника А. И. Подопригоры и двинул его навстречу врагу. Затем командарм начал перебрасывать к Острогу и другие части 109-й моторизованной дивизии 5-го мехкорпуса, которые уже погрузились было в вагоны. И все-таки сил не хватало. Но Лукин, человек напористый и властный, прибрал к рукам все, что оказалось поблизости. Дело осложнялось тем, что командарм остался без своего штаба, который уже выехал на [148] Западный фронт. Лукина и это не смутило. Из оказавшихся под рукой командиров он создает небольшой орган управления. Ничего, что все средства связи сводятся к нескольким легковым машинам и мотоциклам. Помощники командарма - народ разворотливый и неутомимый. Они объехали окрестные леса, куда откатились остатки подразделений, уцелевшие после тяжелых боев с вражескими танками, собрали людей, ободрили их. Оказались здесь и артиллеристы, сумевшие, можно сказать, из-под гусениц фашистских танков вывезти свои пушки. Пополнили артрасчеты пехотинцами, связистами, подобрали недостающих командиров батарей и огневых взводов. Получилось три артиллерийских дивизиона. Все, что удавалось собрать таким образом, командарм направлял под Острог. И вот уже в ходе развернувшихся боев появилось у нас новое войсковое объединение, которое в сводках и донесениях стало именоваться оперативной группой Лукина. Вскоре в нее влилась отошедшая сюда 213-я мотострелковая дивизия. Группа Лукина приняла на себя весь удар фашистских танковых и моторизованных войск, прорвавшихся на острогско-шепетовском направлении, и остановила их.

Это была не единственная порадовавшая нас новость. В конце дня генерал Рябышев донес, что передовые части его корпуса разгромили противника и с боями ворвались в Дубно. Но он ничего не сообщил о 9-м и 19-м мехкорпусах. Они почему-то не пробились к городу.

Успех 8-го мехкорпуса несколько поднял наше настроение. Вашугин повеселел. Кирпонос, не дожидаясь сведений из 5-й армии о положении ее войск, отдал приказ 28 июня возобновить общее наступление с целью разгрома танковой группировки противника, действовавшей на дубно-острогском направлении. На поддержку уже введенных в бой войск были направлены свежие соединения, подошедшие из глубины. Теперь вражеская группировка будет атакована с трех сторон: с северо-востока - 9-м и 19-м мехкорпусами; с юго-запада - силами 8-го и 15-го механизированных, 36-го и 37-го стрелковых и 5-го кавалерийского (14-я кавдивизия) корпусов; с востока - группой генерала Лукина.

Подписанный в 4 часа утра боевой приказ был отправлен в войска. Появилась уверенность, что теперь-то уж мы добьемся перелома. Но картина, благополучно [149] выглядевшая на штабных картах, оказалась далекой от действительности.

Из поступивших от Потапова донесений стало известно, что штаб 5-й армии пока не смог восстановить нарушенную связь со своими войсками. Поэтому положение 15-го и 27-го стрелковых и 22-го механизированного корпусов не известно.

Генерал Рокоссовский сообщил, что его 9-й мехкорпус в бою с танковой группировкой противника понес значительные потери, особенно от массированных ударов авиации, и вынужден был отойти к Ровно. Выдвинувшаяся вперед и окруженная фашистами 20-я танковая дивизия корпуса вырвалась из кольца лишь благодаря самообладанию полковника М. В. Черняева, исполнявшего обязанности командира дивизии, и командиров полков.

Трудновато пришлось и 19-му мехкорпусу. Под давлением крупных танковых сил он с тяжелыми боями отходил от Дубно на Ровно.

Оказалось, что наша радость по поводу рывка 8-го мехкорпуса в Дубно была преждевременной. Он ворвался, что называется, в самое осиное гнездо и теперь заперт там, как в ловушке. Наши офицеры связи не могли проникнуть туда - всюду натыкались на заслоны противника. Послали штабного командира на самолете. Он не вернулся...

Все складывалось не в нашу пользу. Увлекшись организацией контрудара, мы втянули в него все наши силы, а линия старых укрепленных районов по-прежнему оставалась без войск.

Опасность такого положения поняла и Ставка. Не надеясь на то, что мы сможем сдержать лавину фашистских танков, Москва начала предпринимать экстренные меры. Поступило распоряжение подчинить Киевский укрепленный район командующему 19-й армией генералу И. С. Коневу, которому предписывалось срочно сосредоточить свои войска на подступах к украинской столице по линии Горностайполь, Макаров, Фастов, Белая Церковь, Триполье и в течение 29 и 30 июня организовать там оборону.

По-видимому, Ставка уже не рассчитывала, что у нас хватит сил разгромить ударную группировку группы армий "Юг" и пробиться к границе. Об этом свидетельствовала [150] и телеграмма с требованием передать командирам 87-й и 124-й стрелковых дивизий, которые все еще продолжали сражаться у границы, приказ: "Оставить технику, закопав ее, и с ручным оружием пробиваться лесами на Ковель".

Кирпонос вызвал генерала Астахова и полковника Бондарева и распорядился любыми способами - самолетами и через разведчиков - доставить приказ окруженным дивизиям. Тяжко было на сердце: если даже удастся передать это распоряжение, сумеют ли дивизии пробиться сквозь такую толщу фашистских войск?

Всю ночь на 29 июня мы пытались уточнить положение и состояние войск на правом крыле фронта. Из 5-й армии возвратился наконец полковник Захватаев. Поездка ему выдалась трудная: командарма Потапова теперь отделяла от нас широкая полоса, занятая глубоко вклинившейся танковой группировкой противника. На обратном пути самолет Захватаева был подбит и совершил вынужденную посадку. Пришлось добираться на машине в объезд через Шепетовку.

Доставленные Захватаевым сведения не радовали. Стало известно, что 15-й стрелковый корпус и части 22-го мехкорпуса оставили Ковель и отходят за реку Стоход. И я невольно вспомнил: героически оборонявшимся у границы 87-й и 124-й стрелковым дивизиям приказано пробиваться как раз в Ковель!

135-я стрелковая дивизия 27-го стрелкового корпуса, 31-й стрелковый и 9-й механизированный корпуса, как доложил Захватаев, ведут ожесточенные бои, с трудом сдерживая вражескую группировку, рвущуюся к шоссе Луцк-Ровно с юга, 19-й механизированный корпус отбивается от врага уже на окраинах Ровно.

Захватаев побывал и у Лукина. Под угрозой прорыва врага в Шепетовку командарм спешит с погрузкой и отправкой на Западный фронт соединений 5-го механизированного корпуса. Лишь 109-я моторизованная дивизия этого корпуса и наспех собранные подразделения дерутся у Острога. Правда, сражаются они стойко, но Лукин жалуется, что силы его группы с каждым днем убывают, и трудно сказать, смогут ли они продержаться еще два-три дня. Его главная опора - 109-я моторизованная дивизия - в первых же контратаках у Острога понесла [151] серьезные потери. Тяжело ранен ее храбрый командир - полковник Николай Павлович Краснорецкий. Большие потери не сломили духа людей. Снова и снова они бросались в бой. В цепях атакующих шли и командиры полков, примером личной отваги воодушевляя подчиненных. Натолкнувшись на столь яростное сопротивление, фашистские войска вынуждены были здесь остановиться. Но они тотчас же нащупали разрыв фронта между группой Лукина и 36-м стрелковым корпусом, правый фланг которого обрывался к юго-востоку от Дубно, упираясь в реку Иква. Фашисты ринулись в эту брешь.

Как остановить их? Командующий, Военный совет и штаб фронта лихорадочно искали выход. Для общего наступления сил явно недостаточно. Переход к обороне по всему фронту теперь уже не спасал положения. Просить разрешения у Ставки на отвод войск на рубеж старых укрепленных районов? Это казалось еще преждевременным.

Генерал Кирпонос принял решение: продолжая активными действиями сковывать главные силы немецкой 6-й армии, усилить удары по прорвавшимся в район Острога танковым соединениям Клейста и тем самым заставить их отказаться от наступления.

Новый боевой приказ был уже готов, когда на КП фронта примчались заместители командира 12-й танковой дивизии полковой комиссар В. В. Вилков и полковник Е. Д. Нестеров. Оба выглядели подавленными. Они доложили, что 8-й мехкорпус в крайне тяжелом положении. Значительная часть его сил во главе с бригадным комиссаром Попелем сражается в окружении. Корпус понес большие потери, оставшиеся люди вымотаны беспрерывными боями.

Во время этого разговора, при котором присутствовали Пуркаев и я, вошел Вашугин. Мы заметили, как он побледнел, но не придали этому особого значения. Подумали, просто переживает человек за неудачу, в которой и он отчасти был повинен. Никто и не мог предполагать, какой это был для него удар. Не дождавшись конца разговора, Вашугин ушел.

А нам предстояло пересматривать все заново. Было ясно, что на 8-й мехкорпус больше рассчитывать нельзя. Командующий приказал вывести из боя уцелевшие его части. Но тогда теряло смысл и наступление 15-го мех- корпуса, [152] тоже истощенного к этому времени до предела. С выводом же этих корпусов резко ослаблялась вся наша ударная группировка. На кого же теперь возлагать задачу разгрома прорвавшихся к Острогу танковых войск противника? Все надежды на армию Потапова. Посильное содействие ей окажут помимо фронтовой авиации лишь 36-й стрелковый корпус и оперативная группа генерала Лукина. Начало перехода этих сил в общее наступление командующий фронтом назначил на 1 июля.

Генерал Кирпонос поручил мне доложить о принятом им решении членам Военного совета. Захватив рабочую карту и свои записи, я направился к Н. С. Хрущеву. Он был необычно грустен. Выслушал мой доклад и без колебаний одобрил намеченные мероприятия. Узнав, что я направляюсь к Вашугину, Никита Сергеевич с горечью сказал:

- Не ходите. Теперь уж не придется ему докладывать. Отвоевался Николай Николаевич...

Вашугин застрелился. Это был честный, бескомпромиссный, энергичный человек, но слишком впечатлительный я легкоранимый. Тяжесть неудач сломила его...

Пока мы ломали голову над тем, как побольше собрать сил для возобновлявшегося 1 июля контрудара, из Москвы один за другим следовали запросы, вызовы на переговоры. Чувствовалось, что Ставка обеспокоена обстановкой на нашем фронте.

Меня вызвал к аппарату заместитель начальника Оперативного управления генерал М. Н. Шарохин. В течение нескольких минут телеграфный аппарат выстукивал вопросы: "Что происходит в районе Дубно, Луцка, Ровно? Куда вышли танки противника в этом районе? Где находится Потапов? Где его 15-й стрелковый корпус? Каковы результаты контрудара 8-го и 15-го мех-корпусов?"

Исчерпывающих ответов на все эти вопросы я, естественно, дать не мог. О 15-м стрелковом корпусе сообщил, что он оставил Ковель и отходит на реку Стоход. Успел ли он выйти к реке, пока неизвестно. Контрудар мехкорпусов оттянул на себя значительные силы прорвавшейся на Ровно и Острог вражеской группировки, но в боях [153] 8-й и 15-й мехкорпуса понесли значительные потери. Часть сил 8-го мехкорпуса окружена в районе Дубно. Принято решение вывести эти корпуса в резерв.

Долго еще пытал меня генерал Шарохин. По-видимому, мои ответы не удовлетворили Генеральный штаб. Вскоре на телеграфной ленте появилось: " У аппарата Жуков. Срочно пригласите к аппарату Кирпоноса".

Кирпонос располагал такими же сведениями, что и я. Он лишь дополнил, что 36-й стрелковый корпус переходит к обороне по восточному берегу реки Иква на фронте Збытынь, Судовиче, а 14-я кавалерийская дивизия занимает рубеж Кременец, Дунаюв. Жуков спросил, не думает ли командование фронта перебросить в район Кременца и 24-й механизированный корпус, и пояснил: "Нарком приказал мне передать вам, чтобы вы обратили внимание на обеспечение своих коммуникаций южнее линии Славута, Кременец, так как противник может резко повернуть на юго-запад и пройтись по тылам 36-го и 37-го стрелковых корпусов".

Кирпонос покосился на меня.

- А что я говорил!

(Незадолго перед этим Кирпонос и Пуркаев так и не пришли к единому мнению в этом вопросе. Кирпонос считал, что фашистское командование неизбежно соблазнится перспективой выхода на коммуникации наших 6-й и 26-й армий с целью отсечения их от укрепленных районов, расположенных на линии старой границы. А Пуркаев отрицал такую возможность. Он предполагал, что фашистское командование пойдет на все, чтобы прорваться к Киеву. Однако командующий все же настоял на выдвижении 24-го мехкорпуса, 199-й стрелковой дивизии и трех противотанковых артиллерийских бригад на рубеж Староконстантинов, Новый Вишневец.)

А телеграф продолжал передавать распоряжения начальника Генерального штаба: "В связи с нарушением границы Венгрией организовать тщательное наблюдение и разведку в сторону Мукачево. Особенно нарком настаивает на закрытии разрыва на участке Луцк, Станиславчик, чтобы изолировать прорвавшуюся мотомеханизированную группировку противника. Одновременно нужно добить ее в районе Острог, Дубно, Ровно. Для этого танковые части Лукина в полном составе бросить в направлениях [154] на Здолбунов и Мизочь. Заставьте Рябышева по-настоящему атаковать, особенно танками KB и Т-34".

Кырпонос ответил, что почти все свои танковые части Лукин отправил уже на Западный фронт, а мехкорпус Рябышева окончательно обескровлен.

Но Жуков подчеркнул, что Ставка требует главное внимание уделить развитию событий на шепетовском направлении, то есть на участке группы Лукина, и, "разобравшись, дать объективную оценку возможности уничтожения прорвавшейся группировки противника". В конце переговоров Жуков проинформировал Кирпоноса о положении на соседних фронтах. Его оценка выглядела весьма оптимистичной. "У соседа справа (Западный фронт) положение выправляется. Все его части приводятся в порядок: найдены и отводятся на линию старой границы. Минский укрепленный район не прорван, Минск в наших руках... Мехчасти Павлова{4} четырьмя корпусами сейчас готовятся к разгрому мехкорпусов противника в районе Слуцка. Товарищ Сталин особенно настаивает и требует бить корпуса противника с тыла, отрезая их пути питания. У вас такой случай подвернулся, и на этом можно крепко проучить заносчивого противника".

Заманчивый план, но реализовать его мы не имели возможности. Слишком непосильное бремя свалилось на плечи наших войск с первого дня войны, и оно давило, не давая распрямиться во весь рост.

Снова застучал аппарат. "Федоренко{5}, - сообщал Жуков, - выслал вам запасные части к танкам. Проследите за их продвижением".

Эта весть обрадовала Кирпоноса: ведь значительная часть уцелевших старых учебно-боевых танков встала из-за нехватки запасных частей.

Задача, которую в этот день Москва ставила войскам правого крыла нашего фронта, в общем отвечала сложившейся обстановке, но была трудновыполнимой. К этому времени 5-я армия ценой огромных усилий сдерживала натиск противника. Она уже не была способной к [155] широким активным действиям. Необоснованно переоценивались и возможности группы генерала Лукина. Его малочисленные и наспех сколоченные части находились на острие главного удара фашистских войск, и приходилось удивляться, как они еще держатся. Возможно, в Генштабе ожидали, что Лукин бросит в наступление свои танковые дивизии. Но они уже были отправлены на Западный фронт. В распоряжении Лукина оставался один танковый полк. Как он такими скромными силами целую неделю удерживал натиск фашистской танковой лавины? Сколько энергии и решительности потребовало это от командиров! Какую стойкость и самопожертвование проявили бойцы!

Командующий фронтом приказал мне принести запись его переговоров с Жуковым. У него в кабинете в это время находились Хрущев и Пуркаев. Кирпонос велел мне зачитать телеграфную ленту. Обменявшись мнениями, все сошлись на том, что принятое сегодня решение возобновить 1 июля контрудар на правом крыле фронта вполне отвечает указаниям, которые передал начальник Генерального штаба.

В очередном боевом приказе 5-й армии ставилась задача 1 июля нанести из района Цумань, Ставок, Клевань (северо-западнее Ровно) удар с целью отсечения прорвавшейся в Ровно мотомеханизированной группировки противника и ликвидации разрыва между 5-й и 6-й армиями.

От генерала Музыченко приказ требовал прочно закрепиться главными силами своей армии на рубеже населенных пунктов Дубно (к юго-востоку от него), Кременец, Золочев, Бобрка.

В связи с тем что 26-я и 12-я армии все еще вели бои вблизи границы и поэтому оторвались от главных сил фронта, приказ требовал от командармов отвести свои войска на восток, чтобы прочно закрепиться на рубеже Бортов, Журавно (для армии генерала Костенко), Вишнюв, Калуш (для армии генерала Понеделина). Для парирования возможных неожиданностей в распоряжение командармов выводились небольшие резервы: в 26-й армии - две стрелковые дивизии, в 12-й - одна стрелковая дивизия.

24-му механизированному корпусу генерала Чистякова, действовавшему в тесном взаимодействии с 199-й [156] стрелковой дивизией и тремя противотанковыми артиллерийскими бригадами, была подтверждена задача продолжать подготавливать отсечный противотанковый рубеж по линии Острополь, Красилов, Базалия, Лаповцы, Вишневец.

В столь напряженной и неопределенной обстановке командование фронта не могло оставаться без крупного резерва, и мы попытались его создать. Было решено, что в него войдут выводившиеся из боя 4, 8 и 15-й мехкорпуса, а также две стрелковые дивизии 49-го стрелкового корпуса, продолжавшие свое движение из глубины к линии фронта. Однако больших надежд на мсхкорпуса возлагать не приходилось: они были до предела истощены и измотаны.

Военно-воздушные силы фронта нацеливались на решение трех основных задач: нанесение ударов по вражеской группировке, развивавшей наступление от Дубно на Ровно и Острог; содействие армиям в отражении атак фашистских танков как в процессе отхода на новые рубежи, так и при закреплении на них; прикрытие от воздушных налетов районов сосредоточения наших мехкорпусов.

Таким образом, в новом боевом приказе мы невольно признавали, что наступательные возможности войск фронта исчерпаны. И хотя в нем еще упоминалось о контрударе силами 5-й армии, приказ был фактически пронизан духом обороны.

Бои шли уже недалеко от Тарнополя. Настала пора переводить отсюда командный пункт фронта, иначе возникла бы угроза нарушения. управления войсками. Об этом и предупреждал генерал армии Жуков. Было решено в ночь на 30 июня переехать в Проскуров. Вечер прошел в суматохе сборов: готовили документы и походное имущество к погрузке на автомашины.

Мне с группой офицеров было поручено до прибытия штаба на новое место оставаться в Тарнополе и поддерживать связь с войсками. Лишь под утро, получив сообщение, что штаб прибыл в Проскуров, выехала и моя группа. На старом командном пункте до прибытия туда нового хозяина - штаба 6-й армии - оставался один из моих заместителей - подполковник М. Г. Соловьев. [157]

Самые отважные, самые стойкие

Еще с вечера зарядил дождь. Грунтовые дороги окончательно раскисли. К счастью, мы выбрались на шоссе, вымощенное крупным булыжником. Хотя на нем и изрядно трясло, но двигаться было можно. Лишь на подступах к Проскурову дорогу местами размыло. Этот отрезок пути запомнился мне на всю жизнь. Дорога вилась но склону высокого холма вдоль глубокой с крутыми скатами лощины. Шофер с разгона повел наш ЗИС-101 на подъем. Тяжелая машина натужно гудела, вихляя из стороны в сторону и далеко разбрызгивая грязь. На повороте, почти на самой вершине холма, мотор глухо чихнул и заглох. Машина двинулась назад, сорвалась с дороги и, набирая скорость, заскользила по крутому склону. Побледневший шофер, обернувшись назад, лихорадочно крутил баранку. Я вспомнил о находившихся со мной важных оперативных документах. Схватив чемодан с ними, я уже приоткрыл дверцу, чтобы выпрыгнуть. Но машина, управляемая умелой рукой, скатилась на ровное место и замерла. Шофер медленно вытер дрожащей ладонью потное лицо:

- Ну, кажись, пронесло...

Поручив своему адъютанту лейтенанту Бохорову вытащить ЗИС из оврага, я захватил свой драгоценный чемодан, с трудом выкарабкался на дорогу и сел на первую попавшуюся машину. Вскоре мы выехали на равнину и уже катили по улицам Проскурова (ныне город Хмельницкий) .

Расположенный на берегу Южного Буга, Проскуров был важным узлом шоссейных дорог, которые змейками уползали в сторону Тарнополя, Шепетовки, Винницы, Каменец-Подольского. В связи с этим мне казался несколько неудачным выбор места нового командного пункта. Крупные узлы дорог фашистская авиация никогда не оставляет в покое. Но отсюда легче управлять войсками, используя в какой-то мере постоянные линии связи и широко разветвленные коммуникации.

Я застал своих товарищей за напряженной работой. Связь с армиями наладилась. Наши посланцы, вернувшиеся из войск, доложили, что боевой приказ вручен и командующие приступили к его выполнению. [158] Впервые за все дни войны достаточно четко прояснилось положение на нашем северном фланге. Корпус Федюнинского, организованно отступив из района Ковеля, закрепился на правом берегу реки Стоход и успешно отбивает атаки противника. Слева от него по берегу реки Стырь занимает оборону 31-й стрелковый корпус. Его 195-ю стрелковую дивизию Кирпонос приказал вывести в свой резерв в район Чарторыйска.

Вдоль шоссейной дороги Луцк - Ровно почти на 50-километровом фронте с трудом отбиваются от врага танковые дивизии 9-го мехкорпуса. Генерал К. К. Рокоссовский, не имея возможности создать сплошную линию обороны, вывел во второй эшелон свою моторизованную дивизию, чтобы ее атаками отбрасывать прорывающиеся то тут, то там подвижные вражеские группы. Соединения 19-го мехкорпуса генерала Н. В. Фекленко остановили противника на реке Горынь восточнее Ровно и, прочно оседлав шоссе Ровно - Новоград-Волынский, упорно отбивают атаки фашистских танковых и моторизованных частей. Южнее корпуса Фекленко продолжают геройски драться войска группы генерала Лукина. Старинный украинский город Острог уже несколько раз переходил из рук в руки. Сейчас наши части, выбитые накануне из города, снова контратакуют противника, пытаясь вернуть прежние позиции. Между левым флангом группы Лукина и правым флангом 6-й армии, который обрывался где-то юго-восточнее Дубно, остается огромный разрыв, контролируемый лишь разведывательными подразделениями.

Стремясь в этих трудных условиях создать ударную группировку для нанесения нового контрудара, командарм Потапов вывел во второй эшелон части 22-го механизированного корпуса, сосредоточивая его в 40 километрах северо-восточное Луцка. Вывел он и 27-й стрелковый корпус, в котором фактически остались лишь одна 135-я стрелковая дивизия и один стрелковый полк 87-й дивизии. (Об остальных ее полках и о частях 124-й стрелковой дивизии, продолжавших сражаться в тылу врага, мы все еще не имели сведений. Все попытки установить с ними связь оказались неудачными.)

6, 26 и 12-я армии, выполняя приказ командующего фронтом, отходили, чтобы закрепиться на рубеже Золочев, Борщов, Бобрка, Калуш, Надворна.

Войска отходили медленно, с упорными боями. Бойцы [159] дрались по-прежнему яростно. Все реже они отступали перед вражескими танками. Не хватало артиллерии - встречали их связками гранат. К сожалению, и гранат не всегда было достаточно. Тогда вспомнили об опыте республиканцев Испании. Стали собирать бутылки, наполнять их бензином.

Когда из армий поступили первые вести о вражеских танках, сожженных бутылками с бензином, Пуркаев поручил начальнику химслужбы генералу Н. С. Петухову срочно заняться этим делом. Наш энергичный фронтовой химик немедленно связался со многими видными учеными Украины. Химики с энтузиазмом включились в работу. Вскоре многие спирто-водочные заводы республики переключились на выпуск новой продукции. На фронт стали поступать десятки тысяч бутылок с горючей смесью. Оружие простое, но в смелых и умелых руках довольно аффективное. Каждая удачная схватка с бронированными чудовищами находила отражение на страницах фронтовой, армейских и дивизионных газет, в листовках и становилась известной каждому бойцу. Эти короткие сообщения имели огромную силу воздействия, побуждали к новым подвигам.

Воспитание на примерах героизма приобретало все более широкий размах. Политработники, партийный и комсомольский актив использовали каждую удобную минуту, чтобы рассказывать бойцам о славных боевых делах их товарищей. Из рук в руки переходили "молнии" - небольшие листовки, написанные от руки. О подвигах рассказывали боевые листки и стенные газеты, которые вывешивались на стенах окопов, на переносных щитах, появлявшихся на коротких привалах. Читал боец о своем товарище и невольно задумывался: "А чем я хуже? Разве я меньше люблю свою Родину?" И после очередного боя к уже известным прибавлялись имена новых героев.

Среди самых отважных, самых стойких бойцы видели коммунистов. И у людей росло стремление завоевать право носить высокое звание члена партии. Вступление в партию каждый расценивал как обязательство быть в бою первым. Лучшие черты коммуниста - глубокое сознание долга перед народом, стремление отдать все свои силы, а если нужно, и жизнь за дело революции, во имя социалистической Родины - становились нормой поведения [160] бойцов и командиров. У геройски павшего сержанта Сельцова нашли среди документов записку: "Иду в бой с мечтою встретить свой смертный час как подобает большевику". За два дня до этого Сельцов подал заявление о принятии его в партию.

Понимание священных целей войны - великая сила. И эта сила крепла с каждым часом. Партийно-политическая работа стала грозным оружием, которое делало наших бойцов непобедимыми. Героизм приобретал все более массовый характер. Это было закономерно: ведь решался вопрос о защите завоеваний Октября, о жизни и смерти советского народа.

К сожалению, успех на полях сражений определяется не только морально-боевым духом войск. Он зависит от многих факторов, и в частности от соотношения сил. А оно было по-прежнему на стороне противника. Он давил нас армадами танков и бомбардировщиков, вводил в бой все новые резервы. И чтобы сохранить свои поредевшие войска, нам приходилось отводить их. Но и отходя по приказу командования на новые рубежи, советские бойцы и командиры думали не о спасении своих жизней, а о том, как больше потерь нанести врагу.

С тяжелыми боями мы оттягивали соединения 6-й и 26-й армий от границы на новые рубежи к востоку от Львова. Отход прикрывали самые стойкие части. В 15-м мехкорпусе это возложили на 669-й мотострелковый полк 212-й моторизованной дивизии. Когда враг приближался, полковник В. В. Бардадин поднимал полк в контратаку. Бойцы яростно устремлялись навстречу противнику. Силы были неравными. Нередко в ходе боя отдельные подразделения оказывались во вражеском кольце. Но каждый раз они решительным броском вырывались из западни и пробивали дорогу к главным силам полка. Фашисты окружили 6-ю мотострелковую роту. Вот они уже на ее позициях. Казалось, конец. И в этот момент командир взвода лейтенант С. А. Аракелян кинулся врукопашную. Порыв командира передался бойцам. Аракелян был ранен, но шел вперед. Штыком, прикладом, гранатой бойцы пробили вражескую стену и соединились с полком.

Рядом с частями 15-го мехкорпуса в районе Кременца дралась 14-я кавалерийская дивизия генерал-майора В. Д. Крюченкина. Из нее в штаб фронта тоже доходили сообщения, каждое из которых просилось на страницы [161] газеты. В 29-м танковом полку этой дивизии одним из танковых взводов командовал коммунист младший лейтенант Н. Ф. Кравец. Выручая боевых друзой - конников, танкисты смело направляли свои машины в самое пекло. Так было и на этот раз.

Kpавец повел свой взвод навстречу атакующим фашистским танкам. Враг весь огонь перенес на советские машины. Ловко маневрируя, Кравец и его подчиненные отбивались меткими выстрелами пушек и очередями пулеметов. И вдруг взрыв. В танк Кравца попал снаряд. Механик-водитель и башенный стрелок убиты. Командир, контуженный, оглохший, с трудом дотянулся до смотровой щели. Вражеские танки приближались. Кравец собрал все силы, зарядил и навел орудие. Выстрел, еще выстрел, еще... Две вражеские машины загорелись. Но третья поймала в прицел советский танк. От удара снаряда башню заклинило. Стрелять больше было нельзя. Тогда Кравец отодвинул убитого водителя, сел за рычаги управления. Разогнав машину, он всей ее тяжестью обрушился на вражеский танк.

Да не только наши летчики, но и танкисты нередко шли на таран, лишь бы уничтожить врага.

В том же бою отличился конник-пулеметчик ефрейтор Манукян, в прошлом бакинский нефтяник. Прикрывая отход своего эскадрона, он получил шесть ранений, но продолжал вести огонь, пока товарищи не закрепились на новом рубеже.

Бойцам было с кого брать пример.

Под вражеским натиском откатывались назад подразделения 76-го кавалерийского полка. Это ставило в тяжелое положение соседний полк - фашисты могли зайти ему в тыл. И вот, когда конники уже теряли надежду сдержать врага, показался всадник с обнаженным клинком. "За мной!"-услышали бойцы его крик. Во всаднике бойцы узнали старшего батальонного комиссара Д. С. Добрушина. И конники поднялись в стремительную атаку. И откуда силы взялись: только что отступавший полк яростной атакой отбросил врага.

В районе Львова, где сражался 4-й мехкорпус, основная тяжесть арьергардных боев выпала на 8-ю танковую дивизию. Частям ее то и дело приходилось драться во вражеском кольце. Но, вырвавшись, они снова преграждали путь фашистским войскам. [162] Много часов в отрыве от основных сил вели бои батальоны 8-го мотострелкового полка. Старший лейтенант Мурадян предпринимал атаку за атакой, но всюду батальон натыкался на мощный огневой заслон. Мурадян снова собрал остатки своих рот и повел их на прорыв. Без крика, без выстрелов двинулись бойцы, сбили вражеские цепи. Неся на руках раненых, герои пробились к своим. Отход батальона прикрывал танк младшего сержанта П. И. Воронова. Дождавшись, когда последние пехотинцы скрылись в лесу, советский танк, отстреливаясь, направился за ними, но попал на заболоченный участок. Фашисты окружили застрявшую машину. Близко подойти им не давал меткий пулеметный и автоматный огонь танкистов. Гитлеровцы выкатили пушку. Она сделала всего один выстрел: заняв место у орудия, Воронов первым же снарядом разбил ее. Ночью танкисты сумели вытянуть машину на твердый грунт и двинулись к своим. По пути они подобрали четырех раненых красноармейцев.

В 81-й моторизованной дивизии последней отходила танковая рота. В разгар боя к танку москвича С. П. Борисова подползли два тяжелораненых пехотинца. Танкисты подобрали их. Красноармейцы рассказали, что по пути они видели раненого полковника. Он остался лежать в поле - у них не хватило сил нести его. Не раздумывая, Борисов повел свой танк на врага. Его не остановил плотный огонь. Раздавив два пулемета, минометную батарею и разогнав до роты пехоты, Борисов и бойцы его экипажа разыскали раненого. Танкисты бережно перенесли полковника в машину и пробились к своим. Жизнь командира была спасена.

Когда наши войска покидали город Жулкев (ныне Нестеров), там оставались крупные артиллерийские склады. Представителю штаба артиллерии 6-й армии майору М. П. Иржевскому было поручено уничтожить их, чтобы не достались врагу. Майор с группой выделенных ему саперов выехал на задание. Но едва успел он добраться до складов, как фашисты ворвались в город. Группа Иржевского оказалась отрезанной. Что делать? Пробиваться к своим, не выполнив приказа?.. Майор посылает охрану складов (она оставалась на своих постах) и часть саперов отражать атаки фашистов, а с остальными стал минировать штабеля. Когда работа была окончена, Иржевский приказал подчиненным пробиваться [163] из окружения, а сам остался с одним сапером. Те немногие из бойцов, которые дошли до своих, рассказали потом, что гитлеровцы на их глазах ворвались на территорию складов, и в тот же миг все скрылось в дыму и пламени. Ценою жизни майор Иржевский выполнил приказ.

Подобная же история произошла под Перемышлом. В занятом фашистами районе осталось 16 вагонов взрывчатки. Нельзя было допустить, чтобы она попала в руки врага. Группа саперов во главе с лейтенантом Григорьевым проникла на территорию склада и на глазах у фашистов взорвала его.

Доходили до нас сведения о самоотверженности воинов многих частей и подразделений, прикрывавших отход войск 26-й армии.

В 8-м стрелковом корпусе группа бойцов из 233-го корпусного артиллерийского полка во главе с лейтенантом Ковтаном проникла в тыл врага и, захватив три орудия крупного калибра, открыла из них огонь по фашистам. Переполох, вызванный этим нападением, помог полку оторваться от противника.

В арьергарде 72-й горнострелковой дивизии сражался взвод во главе с политруком Колбанцевым. Бойцы его отражали атаки фашистов до последнего патрона. Они погибли все, но задержали врага на несколько часов.

Более эффективно стали помогать наземным войсках наши летчики. 4-й авиационный корпус дальней авиации, действовавший на Юго-Западном направлении, громил резервы и важные тыловые объекты противника. Фронтовая авиация сосредоточила свои усилия против продвигавшихся фашистских группировок и на отражении вражеских воздушных налетов.

Корпусом дальней авиации командовал В. А. Судец - порывистый сухощавый полковник, настойчивый и неутомимый при выполнении боевой задачи.

Дальние бомбардировщики летали без надежного прикрытия. Каждый раз подвергались ударам фашистских истребителей и зенитной артиллерии. Корпус нес, потери, и все-таки тяжелые самолеты вновь и вновь поднимались в воздух и уходили на запад.

Господство в воздухе продолжало оставаться на стороне фашистской авиации. В этих условиях от наших летчиков требовалось огромное мужество. Часто приходилось [164] наблюдать, как три-четыре краснозвездных истребителя вступают в бой с десятком, а то и с двумя десятками фашистских самолетов.

Командир эскадрильи 164-го истребительного авиационного полка 15-й авиадивизии капитан П. С. Самсонов, сопровождая бомбардировщиков, над Рава-Русской один схватился с восьмеркой фашистских истребителей. Не верилось, что он выйдет живым из этого боя. Но он не только уцелел, но и сбил вражеский самолет.

Тяжелое испытание выпало летчикам эскадрильи 224-го бомбардировочного полка 17-й авиадивизии. Летели они на бомбежку вражеских колонн без прикрытия истребителей. Вел эскадрилью Т. П. Кошмяков. Над Дубно бомбардировщики попали под ураганный огонь зенитной артиллерии. Кошмяков вывел эскадрилью из зоны обстрела. Но она тотчас же подверглась нападению истребителей. Три из них бросились на ведущий самолет. Вот один уже зашел ему в хвост. Но фашист рано праздновал победу: стрелок-радист Плаксунов меткой очередью сбил его. Другие истребители стали осторожнее и держались на расстоянии. Отбиваясь от них, наши самолеты сбросили бомбы в цель. Когда эскадрилья вернулась на аэродром, в машине Кошмякова насчитали 112 пробоин.

На четверку бомбардировщиков, ведомую капитаном К. Л. Асауловым (48-й бомбардировочный полк той же авиадивизии), напало 16 "мессершмиттов". Наши летчики приняли бой. И произошло невероятное: бомбардировщики сбили четыре вражеских истребителя, остальных отогнали. Задача была выполнена.

Летчик Катаев со стрелком-радистом Митрофановым из 94-го бомбардировочного полка 62-й авиационной дивизии были атакованы тремя фашистскими истребителями уже во время возвращения с бомбежки. Умелым маневром и точным огнем Катаев и Митрофанов не только спасли свой самолет, но и сбили один "мессершмитт". На аэродроме с волнением и восхищением наблюдали за этим боем. Едва бомбардировщик приземлился, товарищи кинулись поздравлять героев. Летчик был ранен, но у него хватило сил выйти из кабины, а стрелка-радиста Митрофанова пришлось выносить на руках. Оказывается, бой он вел, будучи тяжело раненным. [165] А с какой тревогой следили друзья за поединком старшего лейтенанта С. И. Прусенко, летчика из 226-го бомбардировочного полка этой же дивизии, с вражеским истребителем. Бомбардировщик метался из стороны в сторону, уклоняясь от атак и в то же время встречая истребитель меткими очередями. Наконец советский самолет сел на аэродром. Когда к нему подбежали, летчик потерял сознание. Лицо его было в крови, она заливала глаза. Как он в таком состоянии мог вести бой и посадить самолет?

Я мог бы привести множество таких примеров. Поистине безграничен героизм наших людей. И первыми среди самых отважных были коммунисты. В бою по ним равнялись все.

Только благодаря массовому героизму бойцов и командиров отход войск осуществлялся с относительно малыми потерями. Даже удавалось своевременно вывозить в тыл почти все ценное имущество. Местные партийные и советские организации проявляли титанические усилия при эвакуации городов. Они работали в тесном контакте с военным командованием. Эвакуация проходила в невероятно тяжелых условиях: железнодорожные линии то и дело разрушались авиацией противника и его диверсионными воздушными десантами. С неистощимой энергией и отвагой железнодорожники восстанавливали пути и водили поезда под непрерывными бомбежками. Большую помощь им оказывали наши железнодорожные войска. С особой похвалой местные товарищи отзывались о бойцах и командирах железнодорожной бригады полковника П. А. Кабанова. Ее батальоны не только быстро восстанавливали разрушенные участки дороги, но и нередко вступали в ожесточенные схватки с вражескими диверсионными отрядами.

К старым укрепрайонам

Прорыв вражеских войск сначала к Острогу, а затем к Ровно грозил нам тяжелыми последствиями. Немецкие танковые части генерала Клейста продолжали изо дня в день усиливаться на этом направлении. Их неотступно подпирали и поддерживали пехотные дивизии 6-й немецкой армии. [166] Острие мощного клина фашистских войск, скованного пока атаками наших мехкорпусов с флангов, было по-прежнему нацелено на небольшую по численности группу генерала Лукина. За ней до самого Киева у нас ничего не было. Было ясно, что если не выдержит группа Лукина, то враг выйдет в глубокий тыл главным силам нашего фронта. Эта угроза тревожила каждого из нас. Во всех разговорах сквозила мысль: приграничное сражение проиграно, нужно отводить войска на линию старых укрепленных районов. Но прямо это никто не решался высказать. Все понимали, что укрепленные районы, расположенные на линии старой государственной границы, еще не готовы принять войска и обеспечить надежную оборону. А времени и сил на приведение их в боевую готовность было слишком мало.

Нашу тревогу разделяла и Москва. 30 июня мы получили приказ, в корне менявший ранее утвержденный план действий. В телеграмме указывалось, что войскам Юго-Западного фронта до 9 июля надлежит отойти на рубеж Коростенского, Новоград-Волынского, Шепетовского, Староконстантиновского и Проскуровского укрепленных районов. В связи с этим и примыкавшая к нашему левому крылу 18-я армия Южного фронта должна была отвести свои правофланговые войска в Каменец-Подольский укрепленный район (по реке Збруч). С целью постепенного выравнивания линии отходящих войск нашему фронту было приказано до 6 июля удерживать промежуточный рубеж: Сарны, река Случь, Острог, Скалат, Чортков, Коломыя, Берхомет.

Тем из нас, кто часто общался в эти дни с командующим фронтом, было совершенно ясно, что требование полученного приказа - отойти на рубеж старых укрепленных районов - полностью соответствовало его намерениям. Только присущая Кирпоносу исполнительность, какая-то особая убежденность в неоспоримости приказов не позволяли ему самому просить Москву о разрешении на этот отвод.

Командующий, не теряя времени, весьма четко и полно изложил общий замысел отвода войск и организации обороны на новом рубеже. По-видимому, организация подобного маневра войсками фронта у него была заранее обдумана. Излагая свое решение, генерал Кирпонос особо подчеркнул опасность, которую таит в себе глубокое [167] вклинение противника из районов Ровно и Острога в тыл главным силам фронта. Чтобы не допустить этот опасный маневр, командующий приказал войскам 5-й армии во взаимодействии с 6-й армией усилить нажим на фланги ударной группировки противника, пресекать все ее попытки развивать прорыв.

Теперь возобновление контрудара на левом крыле 5-й армии обретало конкретный смысл: сковать вражескую ударную группировку и тем самым способствовать планомерному отходу наших войск.

По замыслу командующего фронтом армии начинали отход в разное время: фланговые - 5-я и 12-я - в ночь на 1 июля, центральные - 6-я и 26-я - в ночь на 2 июля. Таким образом, наше командование надеялось выровнять линию фронта (правый фланг 5-й армии и 12-я армия находились значительно западнее остальных наших сил). Чтобы обеспечить планомерность отхода, для каждой армии намечался промежуточный рубеж, который она должна была удерживать установленное время.

Убедившись, что я правильно записал решение, командующий отпустил меня, приказав к 21 часу представить проект боевого приказа на отход и организацию обороны на новом рубеже.

Вернувшись к себе в оперативный отдел, немедленно приступаю к выполнению задания. Чтобы ускорить дело, работу над проектом боевого приказа поручил полковнику Захватаеву, а сам взялся за планирование обороны на новом рубеже.

Время не терпит, мы спешим. Но чем более конкретную форму принимают отрабатываемые оперативные документы, тем четче вырисовываются отдельные нерешенные проблемы. Меня, в частности, беспокоят ярко выраженная линейность расположения наших войск в обороне, отсутствие вторых эшелонов и сильных резервов как в армиях, так и во фронте. Если не внести изменений, то эта линейность неизбежно сохранится и при отходе. Тогда противнику легко будет прорывать на отдельных направлениях наш фронт и перехватывать коммуникации отходящих войск. Обязательно нужно произвести хотя бы минимальную перегруппировку сил, чтобы организовать движение перекатами и, таким образом, не допустить выхода фашистских войск к новому [168] оборонительному рубежу одновременно с отходящими войсками фронта.

Иду к начальнику штаба, высказываю ему свои соображения. Предлагаю как можно больше сил вывести во второй эшелон армий и одновременно создать достаточно мощный фронтовой резерв, который помог бы парировать обходные маневры противника.

Начальник штаба выслушал меня и, по обыкновению, ответил не сразу. Внимательно изучив карту, он неторопливо свернул ее, сунул под мышку и знаком показал, чтобы я следовал за ним.

Мы вошли в кабинет командующего. Кирпонос, увлеченно чертивший что-то на карте, поднял голову. Пуркаев развернул перед командующим свою карту и предложил конкретный план перегруппировки. Предложения были четкие и исчерпывающие. Я понял, что Пуркаев до моего доклада обдумал все эти вопросы. Кирпонос задумчиво вышагивал по кабинету. Остановился, склонился над картой и, еще раз внимательно рассмотрев ее, с нескрываемым сожалением сказал:

- Поздно, Максим Алексеевич. Мы и так слишком задержались с отходом. Немцы могут опередить нас и отрезать от старых укрепрайонов. Поэтому у нас нет времени на перегруппировку. Мы потребуем от командармов по возможности перегруппировывать свои войска в процессе отхода... А фронтовой резерв можно создать уже сейчас. Пусть его составят четвертый, восьмой и пятнадцатый механизированные корпуса, которым мы уже приказали выйти из боя, и две стрелковые дивизии сорок девятого стрелкового корпуса.

- Но это же слишком мало! Во всех трех мехкорпусах наберется не больше сотни танков, и это на фронте в полтысячи километров!

Поглаживая посеребренные виски, что было признаком нараставшего раздражения, Кирпонос сухо отрезал:

- Это, к сожалению, все, что мы можем сейчас высвободить. Армиям и так тяжело, особенно на нашем правом фланге.

- Ну хорошо...

Передав мне карту и разрешив удалиться, начальник штаба заговорил с командующим о некоторых проблемах предстоящего отхода. [169] Мы успели подготовить к назначенному сроку проект боевого приказа и карту, на которой были указаны промежуточные рубежи отхода каждой армии, новые разграничительные линии между ними и армейские полосы обороны на линии старых укрепленных районов. В полночь боевой приказ был подписан. Экземпляры его вручили офицерам связи, которые без промедления вылетели в армии.

Так в боевых действиях войск Юго-Западного фронта начался новый этап. С этого времени нам пришлось думать об отступлении.

Мы успокаивали себя: вот соберемся с силами, тогда ударим и погоним врага. Офицер, вернувшийся из войск, рассказывал, как один из командиров подразделений объяснял бойцам цель отступления: "Отойдем к старой границе, где у нас подготовлены укрепленные районы, измотаем там фашистов, а потом турнем их до Берлина".

Да, пожалуй, у всех нас, от бойца до командующего фронтом, была непоколебимая уверенность, что на линии старых укрепленных районов мы остановим врага. Отступать дальше - этого и в мыслях ни у кого не было.

Задача стояла сложная: организованно отойти на новый рубеж, имея перед собой сильного противника, следовавшего буквально по пятам.

Недостаточно искушенному в военном деле человеку отступление кажется более простым делом, чем наступление. Но это далеко не так. Отступающий всегда находится в менее выгодном положении. Отход угнетает солдата: нет ничего горше сознания, что враг на этот раз оказался сильнее тебя, и вот он уже топчет родную твою землю, а ты пока не можешь положить конец этому. У наступающего бойца совсем другое настроение: он воодушевлен победным развитием событий, рвется вперед, каждый шаг прибавляет ему сил.

С военной точки зрения отступление - сложнейший маневр. Надо суметь перехитрить противника, из-под самого его носа вывести войска с минимальными потерями, чтобы сохранить, а в дальнейшем накопить силы для нового удара. И все это в условиях, когда инициатива находится в руках противника, когда трудно определить, где он готовит очередной удар, где собирается устроить тебе ловушку. [170] Ленин учил, что "нельзя победить, не научившись правильному наступлению и правильному отступлению", и не уставал повторять, как важно, когда это нужно, суметь отступить в наибольшем порядке, с наименьшим ущербом для армии, с наибольшим сохранением ядра ее. Ленин говорил о революционной борьбе. Но это всецело относится и к военному делу. Нельзя победить, не овладев всеми средствами и формами борьбы.

Мы перед войной, чего греха таить, учились главным образом наступать. А такому важному маневру, как отступление, не придавали должного значения. Сейчас мы расплачивались за это. Командиры и штабы оказались недостаточно подготовленными к организации и осуществлению отступательных маневров. Теперь, на второй неделе войны, нам пришлось, по существу, заново учиться самому трудному искусству - искусству отступления.

Когда приказ был отправлен в войска, командующий фронтом решил заслушать доклад своего помощника по укрепленным районам генерала Советникова. Тот подготовил доклад со свойственной ему скрупулезностью и добросовестностью. По его словам, только Коростенский, Новоград-Волынский и Летичевский укрепленные районы можно считать в боевой готовности. Они заняты хотя и малочисленными, но постоянными гарнизонами, состоящими из пулеметных и артиллерийских подразделений. Таким образом, основа огневой системы здесь уже создана. С приходом полевых войск обороноспособность этих укрепрайонов резко повысится. Что же касается других укрепленных районов, то фактически они не имеют ни готовых к бою огневых сооружений, ни гарнизонов. В них все приходится создавать заново.

Начальник инженерного управления фронта генерал А. Ф. Ильин-Миткевич, руководивший восстановительными работами в этих укрепленных районах, добавил, что законсервированные огневые сооружения здесь спешно приводятся в порядок, но вооружения для них нет. Вся надежда на то, что отходящие войска своевременно займут укрепления и используют там свое оружие.

Опять задача со многими неизвестными. Успеют ли саперы и артиллеристы за оставшиеся дни подготовить укрепленные районы? Сумеют ли отходящие войска опередить противника и занять эти рубежи? Удастся ли им [171] своевременно организовать систему огня? Больше всего нас беспокоил укрепленный район, который находился на стыке 5-й и 6-й армий, как раз на том участке нашего фронта, куда был нацелен удар главной вражеской группировки. Сходное положение создалось и на стыке Могилев-Подольского и Летичевского укрепленных районов, то есть на границе между нашим и Южным фронтами. Сейчас принимались все меры, чтобы укрепить эти участки. Но на это требовалось время.

Войска начали отход. К этому маневру было приковано не только наше внимание. Им интересовались и Ставка, и Генеральный штаб. По нескольку раз в день Москва вызывала на провод то Кирпоноса, то Пуркаева. Утром 1 июля мне довелось присутствовать при разговоре нашего начальника штаба с Жуковым. С первых же слов стало ясно, что Ставку тревожит угроза, нависшая над сильно отстававшими войсками 26-й и 12-й армий. Жуков и начал с того, что спросил Пуркаева, какое принято решение относительно левофланговых армий фронта. Выслушав ответ, он подчеркнул опасность отсечения наших главных сил от линии укрепленных районов. "Учитывая стремление противника отрезать 6, 26 и 12-ю армии, необходимо проявить исключительную активность и изобретательность в руководстве отходом войск". Иначе, предупредил начальник Генерального штаба, не миновать катастрофы. Войска он рекомендовал выводить форсированным маршем, прикрывая их авиацией, все противотанковые артиллерийские средства держать ближе к наиболее опасным участкам.

Жукова встревожило сообщение Пуркаева о том, что генерал Музыченко, получив под свое начало 36-й и 37-й стрелковые корпуса и 14-ю кавалерийскую дивизию, не смог наладить с ними связь. Действуя разрозненно, эти соединения не смогли отразить новый удар немецко-фашистских войск, нацеленный вдоль шоссе Броды - Тарнополь. Теперь враг устремился на Тарнополь, обходя правый фланг 6-й армии. Жуков со свойственной ему прямолинейностью заявил, чти "командование фронта допустило большой промах, не разгадав и не предупредив этот маневр противника", и приказал срочно усилить заслон на рубеже Тарнополь, Збараж, а обойденную противником 139-ю стрелковую дивизию вывести из окружения. Заканчивая разговор, Жуков рекомендовал в связи [172] с отходом войск подумать о переводе штаба фронта на новое место.

Опасение, что враг попытается отсечь наши войска от линии укрепленных районов, начало оправдываться. Усиливавшийся нажим со стороны ударной группировки противника, наступавшей вдоль шоссе Ровно - Шепетовка, вынуждал войска наших 5-й и 6-й армий двигаться в расходящихся направлениях и тем самым увеличивал разрыв между их флангами. Сражавшаяся на стыке этих армий группа генерала Лукина держалась из последних сил. Вражеские войска обтекали ее с обоих флангов. Назревало полное окружение. Именно в это самое трудное для группы время она осталась без своего замечательного командующего. Генерала Лукина Москва отозвала на Западный фронт, куда была переброшена его армия. И тут выяснилось, что все держалось на воле и энергии этого человека. Не стало его, и поредевшая героическая группа, целую неделю сковывавшая огромные силы противника, фактически перестала существовать как войсковой организм. Входившие в нее части влились в состав соединений 5-й армии. Командование фронта намеревалось усилить это направление, которое раньше столь успешно прикрывалось группой Лукина, за счет частей 206-й и 147-й стрелковых дивизий 7-го стрелкового корпуса, переданного нам из Южного фронта. Эти свежие силы, нацеленные в район Шепетовки, и должны были упрочить положение на стыке 5-й и 6-й армий. Вот почему за это направление командование фронта было сравнительно спокойно.

Значительно больше тревожило нас в то время тарнопольско-проскуровское направление. Меры, которые предпринимал генерал Музыченко для стабилизации положения, не помогли. 2 июля фашисты овладели Тарнополем. Тем самым противник рассек фронт 6-й армии и стал угрожать тылам 26-й и 12-й армий. В дополнение ко всем бедам штабу Музыченко никак не удавалось наладить управление войсками. По боевым донесениям, которые мы получали от него, было видно, что командование 6-й армии даже приближенно не представляет себе действительного положения своих соединений. Командиры корпусов, подолгу не имел связи со штабом армии и не получая регулярной информации о положении соседей, действовали разрозненно, на свой страх и риск. [173] Командующий фронтом вынужден был потребовать от генерала Музыченко немедленно поправить дело. В штаб 6-й армии командируется полковник Захватаев. Кирпонос наказал ему не возвращаться, пока не выяснит обстановку в полосе армии.

А пока нужны были срочные меры. Возник вопрос: чем прикрыть брешь у Тарнополя? Генерал Кирпонос после некоторого раздумья решил бросить туда свой последний резерв - две дивизии 49-го стрелкового корпуса и 24-й механизированный корпус. Это было большим риском. Мы только что получили из Москвы сообщение, что 19-я армия генерала Конева, располагавшаяся вокруг Киева, срочно перебрасывается на Западный фронт, где еще тяжелее, чем у нас. Таким образом, на подступах к Киеву войск не оставалось. Но, несмотря на это, мы вынуждены были направить последний фронтовой резерв под Тарнополь. Другого выхода не было: надо было любой ценой задержать там противника, иначе планомерность отхода войск неизбежно нарушалась. На случай возникновения непосредственной угрозы столице Украины Киевский укрепленный район приводился в полную боевую готовность. Для его обороны мобилизовывались все силы и средства города. Для руководства этой работой в Киев выехал Н. С. Хрущев.

Между тем дивизии 49-го стрелкового корпуса, выполняя приказ, форсированным маршем вышли к рубежу Ямполь, Теофиполь, Ульяново, который они должны были отстаивать до последних возможностей. Южнее заняли оборону соединения 24-го механизированного корпуса, оседлавшие шоссе Тарнополь - Проскуров в районе Волочиска.

Прорвавшийся на тарнопольском направлении противник угрожал командному пункту фронта. Нашему штабу следовало бы перебраться в более безопасное место, но боязнь окончательно потерять управление войсками вынудила командование фронта задержаться пока в Проскурове. Пуркаев поручил мне разработать план обороны нашего командного пункта на случай приближения передовых частей противника. Такой план был составлен. Он предусматривал также и готовность к отражению воздушного десанта. Были расписаны действия не только подразделений охраны, но и всех офицеров штаба. На подступы к Проскурову выслали разведку. [174] Выход вражеских частей к Тарпополю поставил в крайне трудное положение и 12-ю армию, значительная часть сил которой все еще находилась северо-западнее Станислава. Командующий фронтом распорядился максимально ускорить отвод ее войск, чтобы они не позднее утра 3 июля вышли на рубеж Чортков, Городенка, Куты.

Казалось, были приняты все меры для ликвидации угрозы, нависшей над главными силами фронта. Теперь все усилия мы направили на то, чтобы вывести из-под угрозы окружения и разгрома рассеченные на отдельные группировки войска 6-й армии. Решение этой задачи во многом зависело от того, сумеют ли 49-й стрелковый и 24-й механизированный корпуса задержать противника в районе Тарнополя.

Отход главных сил 6-й армии с каждым часом становился все сложнее. Обойденные с флангов, под непрерывными ударами вражеских танков и авиации, они с боем прокладывали себе дорогу. Хуже всего было то, что мы почти ничего не знали, как у них обстоят дела, в какой помощи они нуждаются. Наконец поступили новые донесения от Музыченко. Многое рассказал и вернувшийся от него Захватаев. Мы узнали, что 36-й стрелковый корпус, с большими потерями прорвав кольцо фашистских войск, отходит на рубеж Ляховцы, Ямполь, то есть стремится примкнуть к правому флангу 49-го стрелкового корпуса. Туда же отходит и 14-я кавалерийская дивизия. 37-й стрелковый корпус отбивается от наседающего противника на рубеже Новики, Ивачув. О положении частей 6-го стрелкового корпуса и 3-й кавалерийской дивизии, попавших в окружение западнее Тарнополя, пока ничего неизвестно. Попытка командарма оказать им помощь силами 4-го механизированного корпуса успеха не имела. Но лихая контратака сильно поредевшей в боях 10-й танковой дивизии 15-го мехкорпуса принесла неожиданный успех: фашистские части были выбиты из Тарнополя. К сожалению, на следующий день эта дивизия, которой продолжал весьма успешно командовать генерал С. Я. Огурцов, была вытеснена из города.

Тяжелое положение, в котором оказались некоторые соединения 6-й армии, резкое отставание частей 26-й и 12-й армий, а также опасение, что дальнейший отход остальных сил фронта вызовет еще большие трудности в управлении войсками, вынудили генерала Кирпоноса [175] 3 июля принять решение попытаться закрепиться на рубеже река Случь, Славута, Ямполь, Гржималов, Чортков, Снятын. Командующий фронтом понимал, что нелегко будет удержаться на этом не подготовленном к обороне рубеже под натиском превосходящих сил противника. Поэтому в этой же директиве войскам разрешалось при осложнении обстановки отойти на линию укрепленных районов, лишь бы не допустить захвата их противником. При этом 5-я армия должна была отойти в Коростенский укрепрайон (Руднице, Белокоровичи, Сербы), 6-я армия - в Новоград-Волынский (Катериновка, Коростки), 26-я армия - в Остропольский, 12-я армия - в Летичевский укрепленный район (Новая Синява, Комаровцы).

С отходом армий на эти рубежи в резерв фронтового командования должны были перейти остатки соединений 6-го стрелкового, а также 4-го и 8-го механизированных корпусов. Все они должны были сосредоточиться вокруг Житомира. Мы рассчитывали таким образом поставить щит на дальних подступах к Киеву, правда, слишком слабый - все эти соединения были очень малочисленны. Однако ничего другого командующий фронтом взять в резерв не мог.

Когда директива была уже отпечатана и представлена генералу Кирпоносу на подпись, он дополнил ее категорическим требованием к командующим армиями: добиться четкого и непрерывного управления своими войсками. (К сожалению, эта сторона в деятельности штабов всех степеней будет еще долгое время нашей ахиллесовой пятой. И дело было не только в сложности создавшейся обстановки и в острой нехватке технических средств связи, но и в отсутствии должного опыта у штабов в управлении войсками в боевых условиях.)

Разведчики доносили: враг приближается. Дальше оставаться в Проскурове штабу было нельзя. В Киеве готовился новый фронтовой командный пункт. Но переехать туда значило бы еще более оторваться от армий, с которыми и так связь держалась, как говорят, на ниточке.

После долгих колебаний было решено перенести КП пока в Житомир. Для налаживания связи с войсками туда немедленно выехала оперативная группа, а ночью [176] снялся и весь штаб. Мне с группой командиров опять пришлось уходить последним. Пока не получили сигнала о том, что штаб развернулся в Житомире, мы держали связь с армиями. В эти часы мне и решения доводилось принимать от имени штаба фронта. Начальник штаба 5-й армии генерал Д. С. Писаревский запросил, как быть с 7-м стрелковым и 19-м механизированным корпусами. Формально они переданы в состав 6-й армии, но связи с ней не имеют.

- Поэтому они обращаются к нам, - сообщил Писаревский, - и спрашивают, что делать. Можем мы им ставить задачи?

Я ответил, что до тех пор, пока Музыченко не возьмет эти корпуса в свои руки, пусть ими командует Потапов, руководствуясь теми целями, которые указаны армиям последней директивой. А мы всю ночь пытались разыскать командующего 6-й армией, чтобы сообщить ему о положении его правофланговых корпусов, но так и не сумели. Штаб Музыченко словно в воду канул. Посылаю на его розыски майора Ф. С. Афанасьева. Он добрался до Волочиска, где стоял штаб, но там шел ожесточенный бой. Помчался в Антонины - следующий пункт, куда по плану должен был переместиться штаб армии. Но и там его не оказалось.

Поиски прервало распоряжение из Житомира: выезжать в штаб фронта. На этот раз дорога была без особых происшествий. На окраину Житомира мы въехали, когда забрезжил рассвет. В этом городе я знал почти каждую улочку: жил здесь три года, когда был начальником штаба 5-й кавалерийской дивизии.

Житомир стоит на крутых берегах небольшой речки Тетерев. Как и большинство украинских городов, он весь утопал в зелени. Сейчас она скрывала разрушения, которые потерпели жилые кварталы от варварских бомбардировок. Я без труда разыскал штаб фронта. Доложил генералу Пуркаеву последние сведения, полученные нами из войск, рассказал про тщетные попытки разыскать штаб 6-й армии. Уж не попал ли он под удар немецких танков в Волочиске? Начальника штаба это предположение встревожило не меньше меня.

- Надо продолжать поиски. В отделе меня удивила необычная тишина. Оставив телефоны, офицеры обступили моего заместителя по политической [177] части. Батальонный комиссар читал им какой-то документ. Я прислушался. "...Дело идет о жизни и смерти Советского государства, о жизни и смерти народов Советского Союза..." Тревожно и взволнованно звучали чеканные фразы о тяжелом положении на полях сражений, о том, что должны делать наши люди в тылу и на фронте, о их задачах в священной войне с фашистскими захватчиками.

Глубина и смелость мысли не оставляли сомнений: так мог сказать только Сталин.

- Что это? - не удержался я.

- Выступление товарища Сталина, - ответил комиссар, бережно отложив прочитанный лист.

Жадно пробегаю глазами текст: "Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!"

В ушах, словно наяву, звучал памятный глуховатый с заметным акцентом голос. Сколько раз, затаив дыхание, мы слушали его по радио. И сейчас мы понимали, что в лице Сталина к нам, к народу и армии, обращается сама партия великого Ленина.

С первых же слов обращение захватывало. Моральное воздействие его было огромно. Каждый из нас еще глубже осознал свою ответственность за судьбы Родины и народа.

Когда чтение было закончено, всем захотелось излить свою душу. Недолго продолжался этот своеобразный митинг, но сколько чувств и переживаний было высказано на нем! Люди взволнованно говорили о том, что мы можем и должны сделать для Отчизны в эту тяжелую для нее пору.

Едва офицеры успели вернуться на свои рабочие места, как пришел генерал Пуркаев и приказал послать двух командиров на розыски штаба 6-й армии. Они пропадали весь день и только к вечеру нашли его в Староконстантинове. Узнав об этом, Пуркаев в распоряжении от имени Военного совета в резких тонах отчитал командарма и потребовал представить с делегатом штаба фронта подробное донесение об обстановке в полосе действий армии.

Ужо ночью из штаба Музыченко возвратился наш офицер связи. Он привез неутешительные сведения. Часть сил 36-го корпуса по-прежнему ведет бой в окружении, [178] остальные - с серьезными потерями пробиваются в Изяславский укрепленный район, куда с севера уже прорвались отряды фашистских войск. 49-му стрелковому корпусу пока удалось отбить атаки вражеских передовых частей, а 24-й мехкорпус под натиском превосходящих сил противника вынужден был оставить Волочиск.

О частях 37-го стрелкового корпуса мало что известно. По сведениям суточной давности, одна из его дивизий бьется во вражеском кольце севернее Збаража. В 7-й стрелковый и 19-й механизированный корпуса командующий 6-й армией послал своих представителей, но те еще не возвращались.

Побывавшие в войсках офицеры докладывали, что по дорогам под непрекращающейся бомбардировкой упорно продвигаются на восток колонны наших солдат и обозы. А по обочинам вместе с ними течет поток беженцев. Их многие тысячи. Покинув родной кров, бросив все имущество, люди готовы на любые муки, лишь бы спастись от фашистского рабства. И вся надежда у них на наших красноармейцев - только эти запыленные, измученные, израненные солдаты могут защищать их, уберечь от гибели. Драматические события разыгрываются на переправах, где скапливаются огромные массы людей, машин, повозок. Каждая фашистская бомба находит цель. Но и здесь нет паники. Бойцы и командиры, убрав тела погибших, разбитые машины и повозки, снова наводят мосты, пускают паромы. Беженцы терпеливо ждут своей очереди. Иногда к переправам прорываются фашистские танки, и тогда начинается борьба не на жизнь, а на смерть. Горе народа и героизм народа - где найти слова, чтобы описать их! Все мы до сих пор с глубоким волнением вспоминаем испытания, выпавшие на долю бойцов и командиров нашего фронта, на долю мирных жителей Украины. Но по сводкам мы знали, что на других фронтах еще тяжелее. И поэтому Ставка шла на крайний шаг, забирая от нас все новые соединения, чтобы перебросить их на помощь нашим соседям. 4 июля она распорядилась вывести из боя 5-й кавалерийский корпус и одиннадцать артиллерийских полков, в том числе восемь противотанковых, и направить их на Западный фронт. Артиллерийские части сразу же были погружены в эшелоны и взяли курс на Смоленск. 5-й кавкорпус вместе с 16-м мехкорпусом Южного фронта должны были [179] сосредоточиться в районе Мозырь, Калинковичи, чтобы составить подвижную конно-механизированную группу и нанести удары во фланг и тыл фашистской группы армий "Центр", которая глубоко вторглась в Белоруссию. Но они так и не смогли выйти в пункты сбора: к тому времени на нашем фронте произошли события, которые нарушили все планы.

Заботясь прежде всего об отводе оказавшихся под угрозой окружения главных сил фронта, наше командование несколько меньше внимания уделяло тем соединениям, которые уже находились вблизи укрепленных районов. А поскольку силы там постепенно накапливались и закреплялись, мы решили, что обстановка на фронте начала стабилизироваться. Командование и штаб фронта воспользовались этим и перебрались на новый командный пункт, построенный еще в мирное время под Киевом. Отсюда мы в течение 5 и 6 июля продолжали налаживать управление войсками. Спешно восстанавливался фронтовой резерв из остатков 4, 8 и 15-го механизированных корпусов. Они оказались очень малочисленными, поэтому командование фронта попросило Генеральный штаб разрешить сформировать на базе каждого корпуса одну боеспособную моторизованную дивизию. Но танков в корпусах оставалось очень мало, и Москва опасалась, как бы мы не использовали танкистов в качестве пехоты. Поэтому Генеральный штаб не согласился с нашим предложением и потребовал вывести корпуса в тыл, в резерв Ставки, на доформирование. Пришлось срочно грузить их в эшелоны. У нас от этих корпусов осталось лишь несколько десятков танков и немного мотопехоты. Сформировали из них сводные отряды. Таким образом, в резерве у нас оказались очень небольшие силы.

Командование и штаб 6-й армии все еще не могли установить нормальную связь со своими сражавшимися на большом пространстве соединениями. Последствия этого особенно тяжело сказались под Шепетовкой. Здесь, где недавно оборонялась группа Лукина, теперь действовали 19-й механизированный и 7-й стрелковый корпуса Они-то и попали под удар главных сил танковой группы генерала Клейста. Дивизиям 7-го стрелкового корпуса прибывавшим к нам по железной дороге из резерва Южного фронта, пришлось прямо из эшелона вступать в бой В таких условиях собрать силы в один кулак было не [180] возможно, дивизии включались в действие разрозненно, по мере их подхода к месту боя. Положение осложнялось тем, что не было связи с соседом - 19-м мехкорпусом, командиру которого тоже оставалось полагаться только на собственные силы. В результате наши войска на этом участке были отброшены противником. Они попытались закрепиться на линии старых укрепрайонов, к югу от Новоград-Волынского. Но противник своим стремительным наступлением не дал нашим частям времени на организацию обороны. К тому же силы были слишком неравными. Командование группы армий "Юг" сосредоточило на этом направлении 12, а по другим сведениям - 14 танковых, моторизованных и пехотных дивизий. Эта мощная группировка при поддержке крупных сил авиации обрушила удар на узком участке. Измотанные войска 19-го мехкорпуса генерала Фекленко и 7-го стрелкового корпуса генерала Добросердова не выдержали. На участке Новоград-Волынский, Новый Мирополь фронт был прорван. Этот внезапный вражеский удар фактически вел к срыву всего нашего замысла: отвести войска и закрепиться на линии старых укрепленных районов. Прорыв между Новоград-Волынским и Новым Мирополем создал такую брешь в линии фронта, которая, словно трещина в плотине, вела к разрушению всего нового оборонительного рубежа.

Танковые и моторизованные дивизии 48-го немецкого моторизованного корпуса устремились на Бердичев. На их пути встать было уже некому. В 11 часов 7 июля передовые части 11-й танковой дивизии немцев захватили Чуднов, а в 16 часов ворвались на улицы Бердичева. Ни в штабе 6-й армии, ни в штабе фронта об этом пока не знали.

Лишь вечером поступило первое донесение от генерала К. Л. Добросердова о том, что фашистские танковые и моторизованные части прорвались у Нового Мирополя и устремились на юго-восток. Еще позже мы узнали, что они вошли в Бердичев. Когда Пуркаев доложил об этом Кирпоносу, тот с горечью воскликнул:

- Дорого нам обойдется этот прорыв!

После непродолжительного раздумья он распорядился:

- Передайте Музыченко, что он строго ответит, если не восстановит положение в районе Нового Мирополя. [181] Пусть бросит туда все, что сможет собрать. А Потапову прикажите немедленно начать переброску двадцать второго мехкорпуса к Бердичеву для участия в ликвидации прорвавшихся туда танковых сил.

Вскоре генерал Музыченко доложил, что к месту прорыва он направил сводные отряды 4-го и 15-го механизированных корпусов. Зная, как малочисленны эти части, мы понимали, что этих сил далеко не достаточно для решения задачи, но в резерве у командарма пока больше ничего не было: все соединения с огромным напряженном сдерживали противника на других участках.

О случившемся штаб фронта доложил в Москву. Ставка сразу оценила опасность положения. Командующий фронтом получил категорический приказ: "Немедленно закрыть укрепленный район, прорвавшегося противника уничтожить". Одновременно сообщалось, что в наше распоряжение передается 16-й мехкорпус, следовавший в район Мозыря. Но нам не было известно, где к этому времени находились соединения. Знали лишь, что они растянулись на значительном пространстве к юго-западу от Винницы. Ближайшие из них находились в доброй сотне километров от Бердичева. Так что корпус подоспеет нескоро.

Откуда еще можно взять войска? Генерал Кирпонос пригласил Пуркаева и меня, стали вместе искать выход из положения.

Я напомнил, что поблизости от места прорыва находятся 6-й стрелковый и 5-й кавалерийский корпуса. Но хотя они и выводятся из боя, мы пока не можем их использовать. 6-й корпус только что пробился из окружения, потерял в боях много людей и значительную часть артиллерии. Сейчас остро нуждается в доукомплектовании. К тому же он только начал подходить к Житомиру. Чтобы сосредоточить его и бросить в бой, понадобится время. А 5-й кавкорпус по распоряжению Ставки должен уйти в район Мозыря. Мы его можем использовать только с разрешения Москвы. Вспомнили о восьми противотанковых артиллерийских полках, которые забрала у нас Ставка. Как бы они сейчас пригодились! Командующий немедленно связался с начальником Генерального штаба и стал просить возвратить эти полки. Г. К. Жуков ответил, что ни одного из них Ставка дать сейчас не может, и предложил срочно сформировать несколько [182] противотанковых полков за счет зенитной артиллерии.

Командующий фронтом не настаивал на своей просьбе: он знал, что на московском и ленинградском направлениях положение еще труднее, чем у нас. Враг захватил Псков, рвется к Луге. На Западном фронте противник окружил значительную часть советских войск и вышел к Днепру. Вот почему Ставка все силы бросает на это направление. И Кирпонос скрепя сердце заверил начальника Генерального штаба, что он попытается изыскать резервы внутри фронта. Переговоры Жуков закончил словами: "Не понимаю, как вы могли пропустить противника через Шепетовский укрепленный район? Примите меры, чтобы он не отрезал шестую, двадцать шестую и двенадцатую армии".

Прорыв противником наших укрепленных районов на линии старой государственной границы, по существу, явился завершением приграничного сражения в полосе нашего фронта. Несмотря на героизм войск, оно закончилось не в нашу пользу. Предстоял новый этап борьбы, пожалуй, еще более трудный, чем в первые дни войны. [183]

Дальше