Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Особый военный округ

Снова в войска

Прошло почти четыре года, как я расстался с 5-й кавалерийской имени Блинова дивизией и перебрался из Житомира в Москву, поступив в только что созданную тогда Академию Генерального штаба. Наша учебная группа насчитывала 13 человек. Друзья шутили: несчастливое число, удачи не ждите. Но пророчество не оправдалось. Учились все успешно. Правда, "чертова дюжина" скоро превратилась в обычную: одного из слушателей отчислили за неуспеваемость.

Академия много дала нам, обогатила наши знания, особенно в области военного искусства. Успехи в науке были отмечены тем, что некоторые из слушателей нашей группы стали преподавателями этой же академии. Первыми пополнили поредевшие преподавательские кадры эстонец комбриг Иоган Бебрис, полковники Николай Емельянович Аргунов, Владимир Петрович Свиридов и Константин Федорович Скоробогаткин; они перешли на преподавательскую работу вскоре после первого же года учебы. Вслед за ними на эту трудную стезю встали староста нашей группы комбриг Владимир Ефимович Климовских и бывалый летчик майор Иван Никифорович Рухле.

Я успешно сдал выпускные экзамены и уже ждал назначения в войска, когда мне вдруг тоже предложили остаться старшим преподавателем академии. Хотя и без особого желания, согласился.

Преподавал два года. Дела шли нормально. Освоился с кругом новых обязанностей, казалось, ничто не мешало быть довольным своей участью. Но, как кочевника [8] тянет в путь с насиженного места, так и меня, большую часть жизни проведшего в гуще кипучей армейской жизни с ее беспрерывными учениями и походами, неудержимо потянуло в привычную стихию. Жену я не хотел раньше времени расстраивать своими беспокойными мечтами. Ее, как, впрочем, и всех жен, больше устраивала спокойная оседлая жизнь, чтобы дети могли нормально учиться и не переходить так часто из одной школы в другую.

Предпринял несколько попыток. Не получилось: под благовидными предлогами мне каждый раз отказывали.

Как-то разговорились мы с Аргуновым. Позавидовали товарищам, которые после академии попали в войска. Комбриг В. Е. Климовских, которому удалось уйти с преподавательской работы, стал начальником штаба Западного Особого военного округа. Большой мой приятель и обаятельный человек, полковник Анатолий Николаевич Королев был назначен на должность начальника военных сообщений Московского военного округа. Полковник Трофименко, который учился вместе с нами, уже получил звание комдива и командовал войсками Средне-Азиатского военного округа...

- А мы с тобой, - грустно улыбнулся Аргунов, - скоро станем учеными сухарями. Как говорится: ни сказок про нас не расскажут, ни песен про нас не споют. А впрочем, скажут... Скажут: горе-теоретики, мол, оторвались от жизни войск... А чем мы виноваты?

Я хотел было возразить, что быть старшим преподавателем Академии Генерального штаба тоже высокая честь. Но невольно пришли другие мысли. У нас действительно почему-то порой недооценивали командиров, работающих в высших военных учебных заведениях, в центральном аппарате Наркомата обороны и даже в Генеральном штабе. Это иногда вызывало у молодых и наиболее способных офицеров нежелание, боязнь оказаться в центральном аппарате и через пяток лет стать вдруг "отставшим" от своих товарищей, попавших после учебы в войска.

В то время эта разница в положении между теми, кто проходил службу в высших учебных заведениях и в центральном аппарате, и теми, кто служил в войсках, довольно резко бросалась в глаза. За четыре года моего пребывания в стенах академии мало кто из ее преподавателей [9] вырос в воинском звании, в то время как в войсках их ученики совершали головокружительные взлеты.

С известным ныне военачальником генералом армии Михаилом Ильичом Казаковым, моим давнишним другом, мы прибыли в академию вместе из 5-й кавдивизии им. Блинова. Он, помнится, был тогда майором. Через год, прервав учебу, Михаил Ильич уехал в Средне-Азиатский военный округ. А спустя еще два года мне представилась возможность с радостью поздравить его с присвоением высокого звания комдива.

Так частенько случалось раньше. Так, к сожалению, и сейчас бывает...

- А ты слышал, - спросил меня Аргунов, - что генерал армии Жуков назначен командующим войсками Киевского округа? Что, если ему написать? Неужели он не поможет старому однокашнику? Ведь не в Москву же ты просишься, а в войска...

Задумался я над советом друга. Действительно, с Георгием Константиновичем Жуковым мы давно знакомы. В одно время оба командовали кавалерийскими полками, а в 1924-1925 годах вместе учились в Ленинграде, в Высшей кавалерийской школе. Но уж очень не хотелось даже в таком деле использовать, так сказать, личные связи. И тут вдруг прибывает в Москву за своей семьей мой товарищ генерал-майор Рубцов. Мы вместе учились в академии, а затем работали преподавателями. Несколько месяцев назад Рубцов уехал в войска. Человек это был способный, большой знаток штабной службы (в академию он прибыл с должности начальника штаба стрелкового корпуса). Встреча доставила нам обоюдную радость.

- Ну как, где и что делаешь сейчас? - поинтересовался я.

- У Жукова, - ответил он с гордостью. - Начальником оперативного отдела.

- Эх, и везет же тебе! А мне вот никак не удается вырваться.

- Послушай, - загорелся Рубцов, - проси Георгия Константиновича. Поможет. Он же хорошо знает тебя. Одним словом, быстро пиши письмо, а я передам ему лично.

На том и порешили. Письмо получилось кратким, в виде рапорта: "Вся армейская служба прошла в войсках, [10] имею страстное желание возвратиться в строй... Согласен на любую должность".

Письмо это диктовалось не просто жаждой к перемене мест. Международная атмосфера все более накалялась. В Европе шла война. Англия и Франция, всячески толкавшие фашистскую Германию на Восток, против Советского Союза, теперь вынуждены были сами отражать ее натиск. Они пожинали плоды своей вероломной политики. Ведь все попытки нашего правительства договориться с Англией и Францией о предотвращении совместными усилиями фашистской агрессии ни к чему не привели. Реакционные правительства этих стран рассчитывали политически изолировать Советский Союз и поставить его под удар гитлеровской Германии и милитаристов Японии.

Мудрость партии и Советского правительства предотвратила эту угрозу. Заключение с Германией пакта о ненападении сорвало очередную попытку международной реакции уничтожить первое в мире социалистическое государство руками германских и японских милитаристов.

Конечно, уверенности в том, что фашистское правительство Германии надолго удержится на позициях добрососедства, не было ни у кого. Советские люди знали, с какой звериной ненавистью фашисты относятся к государству рабочих и крестьян. Однако заключенный между Советским Союзом и Германией пакт о ненападении не только сорвал замыслы международной реакции, но и давал нашему народу драгоценный выигрыш во времени, которое столь необходимо было для укрепления оборонной мощи страны.

Помнится, в преподавательских кругах и среди слушателей Академии Генерального штаба все чаще разгорались споры о перспективах военных действий в Европе. Многие прямо говорили о возможности поворота гитлеровских полчищ после разгрома Франции на Восток, против нашей Родины.

Вполне обоснованное неверие в миролюбие гитлеровского руководства Германии проскальзывало во всех разговорах. Спрашивает тебя товарищ о здоровье и тут же вопрос:

- Ну как, война будет? [11]

Эту настороженность образно выразил Николай Тихонов в одном из своих стихотворений:

Уходит лондонец в свое бомбоубежище,
Плед по асфальту мокрый волоча,
В его кармане - холодок ключа
От комнат, ставших мусором колючим.
Мы свой урок еще на картах учим,
Но снится нам экзамен по ночам...

Да, мы понимали, что обезумевший от жажды мирового господства фашизм, сбрасывающий сегодня бомбы на мирные города Англии, сможет завтра с еще большим ожесточением обрушить их на наши головы.

Можно ли быть спокойным, когда по соседству с тобой льется кровь мирных жителей, когда их жилища превращаются в руины? Советские люди с тревогой следили за событиями на Западе. Ставшие крылатыми слова:

"Фашизм - это война" - напоминали народу об опасности. Быть постоянно настороже побуждало нас и то, что с лета 1940 года мы на большей части западной границы, по существу, стали непосредственными соседями с гитлеровской Германией, а это было опасное соседство.

Тревожные мысли не покидали меня. И именно поэтому хотелось поскорее снова вернуться в войска. Я рад был бы оказаться в любом западном военном округе, но больше всего тянуло в Киевский, из которого ушел на учебу. Я понимал, что в этой неспокойной обстановке армии особенно нужны командиры, получившие необходимую оперативную подготовку в Академии Генерального штаба.

Пока ждал ответа из Киева, в академической поликлинике мне предложили путевку в Кисловодск. Занятий не было, и я с удовольствием согласился, считая, что укрепить здоровье никогда не мешает. Через три дня уже наслаждался чудесной природой Кисловодска, принимал живительные нарзанные ванны. Стояла прекрасная погода, и каждый из отдыхающих старался вобрать в организм побольше "солнечных калорий".

В свободное от лечебных процедур время я любил забираться в излюбленный курортниками знаменитый "Храм воздуха". Такое поэтическое название носит живописное плато с необычайно чистым воздухом и восхитительными видами на курортный город и окружающие его горы. Среди отдыхающих нашлось много знакомых. [12] Люди военные, мы и на досуге не могли избавиться от разговоров об армейской службе, об обстановке в Европе.

Товарищи с удовлетворением отзывались о кипучей деятельности нового Наркома обороны Семена Константиновича Тимошенко, о его стремлении поднять боевую готовность войск, еще более укрепить дисциплину. Генерал-майор Михаил Иванович Потапов, приехавший из Киевского военного округа, с увлечением рассказывал о начавшемся формировании механизированных корпусов, о предстоящей замене устаревшего танкового парка новыми замечательными машинами.

Дни отпуска промелькнули быстро. Однако и во время отдыха меня не покидала мысль: что ответит мне Жуков? Когда уже потерял надежду, поступила телеграмма. Генерал армии Жуков сообщал, что по его ходатайству нарком назначил меня в войска Киевского Особого военного округа. Мне предписывалось немедленно выехать в Киев.

В Москве, в Управлении по начсоставу, ознакомили с приказом наркома о назначении меня начальником оперативного отдела штаба 12-й армии. Разрешили прочесть и последнюю аттестацию, которую дало на меня командование академии.

Случается иногда по пословице: мягко стелет, да жестко спать. О нашем начальнике кафедры генерал-лейтенанте Василии Константиновиче Мордвинове так не скажешь. "Стлал" он жестко: не прощал ни малейшего упущения в работе, безжалостно критиковал нас, молодых преподавателей. Так что на добрый отзыв я и не рассчитывал. А начал читать собственноручно написанную им аттестацию, и глазам не поверил. Столько хвалебных слов, что я невольно усомнился: обо мне ли это? Заканчивалась аттестация выводом, что "должности вполне соответствует и заслуживает присвоения звания генерал-майор".

И все эти добрые слова высказаны человеком, которого мы всегда считали самым скупым на похвалу!

Получив командировочное предписание и подобрав необходимые материалы, я сентябрьским вечером простился с семьей, которая впервые за всю мою долгую армейскую службу не следовала со мной. Сын и дочь начали учебный год, да и назначение состоялось столь неожиданно, что о совместном отъезде не могло быть и речи. [13]

Задание командующего

На следующий день я уже был в Киеве на улице Чкалова, где размещался штаб округа.

Принял меня молодой командир, в петлицах гимнастерки которого поблескивали по три красных прямоугольника.

- Старший батальонный комиссар Сергеев, - представился он, подчеркивая слово "старший".

Начальнику отдела кадров было тогда не более тридцати пяти лет, а выглядел еще моложе. Но он уже обрел снисходительный тон и важность, свойственную некоторым старым кадровикам.

- Мне командующий уже говорил о вас. Пока оформляйтесь. А завтра в одиннадцать позвоните мне. Я сообщу, когда командующий сможет вас принять.

Попрощавшись с Сергеевым, я поехал в гостиницу. Вечером долго бродил по городу. В Киеве я не впервые. Но каждый раз восхищаюсь им, его прекрасными зданиями, обрамленными зеленью, его улицами, которые живописными террасами спускаются с холма к самому Днепру, широкому, привольному и всегда затянутому легкой серебристой дымкой. Шеллинг утверждает, что архитектура - это застывшая музыка. Когда любуешься многоликой архитектурой Киева, вобравшей в себя вдохновение зодчих на протяжении многих веков, изумляешься целостности этого города. Седая древность неразрывно переплетается, гармонирует с новью. И, несмотря на смешение самых разных архитектурных стилей, город сумел сохранить свой национальный колорит. Идешь по его улицам и невольно думаешь: вот-вот оживет мертвый камень и услышишь хватающую за сердце украинскую песню.

Переполненный впечатлениями, я долго не мог уснуть в ту ночь и потому поднялся позднее обычного. Да и спешить было некуда: до одиннадцати все равно делать нечего. Но не успел я умыться, как в дверь постучал запыхавшийся красноармеец:

- Товарищ полковник, старший батальонный комиссар приказал доложить, что вас немедленно требует к себе командующий. [14] Сергеев уже нетерпеливо поджидал меня у входа в штаб.

- Идите, вас ждут.

Знакомый по прежним посещениям просторный кабинет. Командующий сидел за столом и размашисто писал резолюцию на каком-то документе. Рядом лежала раскрытая папка с бумагами, дожидающимися своей очереди. Увидев меня, Жуков бросил на стол карандаш. Суровое лицо смягчилось улыбкой. Встал, протянул руку:

- Здравствуй, Иван Христофорович. Давненько мы с тобой не виделись.

Мне снова вспомнилась Высшая кавалерийская школа в Ленинграде. В нашей учебной группе оказались А. И. Еременко, Г. К. Жуков, Н. Л. Мишук, К. К. Рокоссовский, П. Л. Романенко, Я. А. Савельев, С. П. Синяков, В. И. Чистяков. Люди совершенно разные по складу характера, по манере поведения. Но все они уже тогда были испытанными командирами - волевыми, смелыми в мыслях и поступках.

К тому времени никто из нас еще не достиг и тридцатилетнего возраста. Молодые, сильные - кавалеристы отличались физической закалкой, - мы старались перещеголять друг друга и в учебе, и на конно-спортивных состязаниях.

Из всех нас, пожалуй, самым упорным был Андрей Иванович Еременко. С редким трудолюбием осваивал он довольно обширную и насыщенную учебную программу. Настойчивость и неутомимость остались у него на всю жизнь и с особой силой проявились в Великую Отечественную войну.

Георгий Константинович Жуков среди слушателей нашей группы считался одним из наиболее талантливых. Он уже тогда отличался не только ярко выраженными волевыми качествами, но и особой оригинальностью мышления. На занятиях по тактике конницы Жуков не раз удивлял нас какой-нибудь неожиданностью. Его решения всегда вызывали наибольшие споры, и он обычно с большой логичностью умел отстаивать свои взгляды.

Особую симпатию в группе вызывал к себе элегантный и чрезвычайно корректный Константин Константинович Рокоссовский. Стройная осанка, красивая внешность, благородный, отзывчивый характер и великолепная спортивная закалка, без которой кавалерист - не [15] кавалерист, - все это притягивало к нему сердца товарищей. Среди нас, заядлых кавалеристов, он заслуженно считался самым опытным конником и тонким знатоком тактики конницы.

Все слушатели нашей группы были очень дружны, а дух соревнования только помогал учебе, которая проходила с полным напряжением сил. Благотворное влияние на нас оказывала атмосфера революционной романтики, которой овеян город Ленина - колыбель пролетарской революции. Мы с жадностью приобщались к общественной и культурной жизни Ленинграда. Его революционные традиции, огромное, накопленное веками богатство культуры оставили в нашей памяти глубокий след, еще больше усилили гордость за нашу великую Родину.

После напряженной летней учебы в полевых условиях, закончившейся 200-километровым конным пробегом Новгород-Ленинград и большой двусторонней заключительной военной игрой, мы разъехались в разные стороны. С тех пор минуло уже пятнадцать лет, и я лишь по отрывочным слухам узнавал о судьбах своих товарищей по учебе. Только Г. К. Жуков оказался, как говорится, у всех на виду. Вместо трех шпал в петлицах у него теперь сверкали пять звездочек генерала армии, а на груди - Золотая Звезда Героя Советского Союза. Далеко шагнул наш бывший однокашник.

Его успех меня не удивлял. Г. К. Жуков обладал не только выдающимся военным дарованием, высоким интеллектом, но и железной волей. Если он чего-нибудь добивался, то всегда шел напрямик.

Внешне Георгий Константинович не очень-то изменился. Разве только стала чуть полнее его коренастая фигура да несколько поредели мягкие волнистые волосы, а черты лица стали еще резче, суровее.

Встреча с бывшим товарищем по учебе началась официально. Я держался строго, по-уставному. Поблагодарил командующего за то, что быстро откликнулся на мою просьбу. Он, хмурясь, отмахнулся:

- Ну ладно, есть о чем говорить. Я сделал это не только для тебя, но и на пользу службе. Нам сейчас крайне нужны в войсках командиры с хорошей не только общевойсковой, но и оперативной подготовкой. Думаю, в своем выборе я не ошибся. [16]

Официальность встречи улетучилась. Оба неожиданно увлеклись воспоминаниями о Ленинграде, о времени, когда были совсем молодыми, добрым словом отозвались о товарищах по учебе. Наконец снова перешли к делам. Я попросил командующего разрешить мне выехать к месту новой службы, в штаб 12-й армии.

- Э, нет, - возразил Жуков. - Придется повременить. В декабре состоится совещание руководящего состава Наркомата обороны и всех военных округов. Оно обещает быть широким по составу и важным по задачам.

Помолчав, он добавил:

- Нам известно, что сам Сталин примет в нем участие. Основной доклад об итогах боевой и оперативной подготовки за истекший год сделает начальник Генерального штаба. Содокладчики - генерал-инспектор пехоты, начальники Управления боевой подготовки и Автобронетанкового управления, генерал-инспектор артиллерии. По вопросам оперативного искусства и тактики выступят некоторые командующие военными округами. На меня возложен доклад по основному вопросу - "О характере современной наступательной операции". Ты, насколько я знаю, четыре года провел в стенах Академии Генерального штаба: и учился, и преподавал в ней... Догадался захватить с собой академические разработка?

- Захватил, товарищ командующий.

- Ну вот, - оживился Жуков, - поможешь в подготовке доклада.

И Георгий Константинович с увлечением стал излагать свою точку зрения. Все должно строиться на учете реальных возможностей. Успехи немцев на Западе, основанные на массированном применении танковых и моторизованных войск и авиации, заставляют о многом задуматься. У нас, к сожалению, пока нет таких крупных оперативных механизированных объединений. Наши механизированные корпуса находятся еще только в стадии формирования. А война может вспыхнуть в любую минуту. Мы не можем строить свои оперативные планы, исходя из того, что будем иметь через полтора-два года. Надо рассчитывать на те силы, которыми наши приграничные округа располагают сегодня...

- Будем вместе думать. Если возникнут вопросы, приходи ко мне без стеснения. Возьми себе в помощь [17] любых командиров из оперативного отдела штаба округа. И завтра же приступай к работе.

- Завтра воскресенье...

- Ну и что же: воскресенье для нас, а не мы для воскресенья, - отшутился Жуков.

Простившись с командующим, я направился к начальнику штаба округа генерал-лейтенанту Максиму Алексеевичу Пуркаеву. Мне до этого не приходилось встречаться с ним, однако я слышал о нем как о способном и образованном генерале. Он свободно владел немецким и французским языками. Только недавно вернулся из Германии, где был военным атташе. Знал я и кое-какие подробности из его биографии. Родился в бывшей Симбирской губернии, в семье рабочего, по национальности мордвин. Окончил реальное училище. По тому времени для паренька из рабочей семьи это было редкое счастье. В 1915 году направили в школу прапорщиков, откуда вышел офицером и попал прямо на фронт. В дни Октября сразу же примкнул к большевикам, добровольно вступил в Красную Армию. С 1919 года член партии. В боях против Колчака командовал полком, был награжден орденом Красного Знамени. Служебная карьера Пуркаева не отличалась резкими взлетами, но в 1931 году он уже возглавлял штаб Московского военного округа. Сослуживцы считали его суховатым, но уважали за ровность характера и высокую эрудированность. Он по праву считался крупным знатоком штабной работы, особенно хорошо знал службу войск и организационно-мобилизационную работу.

Генерал Пуркаев оказался невысокого роста, но атлетически сложенным, выглядел несколько старше своих лет. Массивная голова с темными, густыми, слегка топорщившимися волосами, широкоскулое мужественное лицо, большие карие глаза, строго устремленные на собеседника сквозь толстые стекла пенсне.

Встретил он меня сухо и сдержанно. Разговор получился сугубо официальным. Когда я представился и доложил о полученном от Жукова задании, Пуркаев позвонил генерал-майору Рубцову, приказал подумать, кого из штабных командиров можно было бы выделить мне в помощь, и незамедлительно обеспечить мне в оперативном отделе необходимые условия для работы.

Вскоре Рубцов уже дружески тискал меня в объятиях. [18] Сразу же поинтересовался, как я устроился с жильем, распорядился, чтобы мне выделили комнату для работы и выдали постоянный пропуск в штаб округа.

Я без промедления приступил к делу. Большую помощь оказал мне прибывший в округ на стажировку выпускник Академии Генерального штаба бывалый кавалерист подполковник Г. В. Иванов.

Жил я без семьи, работал, как говорится, с подъема до отбоя. Мы с Ивановым довольно быстро справились с заданием. Много трудившийся над докладом командующий остался доволен нашим старанием. В конце сентября Георгий Константинович внес последние поправки и дополнения и, вручив мне материал, распорядился:

- Внимательно проверь еще раз после перепечатки. И готовься к отъезду: через три дня начнется командно-штабное учение в двенадцатой армии. Я хочу побывать там. Поедешь со мной. Представлю тебя командующему армией, а в ходе учения познакомишься со штабом, в котором тебе предстоит работать.

В штабе армии

Штаб 12-й армии разместился в лесу западнее Дрогобыча. Возле большой палатки выстроились командиры управления армии. По лесу разнеслось оглушительное "Смирно!", и навстречу Жукову, печатая шаг, двинулся стройный генерал. Зычным голосом отдал рапорт. Это был командующий армией генерал-лейтенант Филипп Алексеевич Парусинов. Молча протянув ему руку, Георгий Константинович негромко поздоровался с командирами.

- А я вам подкрепление привез, - сказал он Парусинову и указал на меня. - Ваш новый начальник оперативного отдела.

Генерал внимательно оглядел меня с головы до ног. Мы обменялись молчаливым рукопожатием. Он был выше среднего роста, держался прямо, горделиво откидывая назад красивую голову с густой черной шевелюрой. Во всем его облике чувствовалось какое-то особое изящество. Чистое бледное лицо, тонкие смоляные дуги бровей, нос с небольшой горбинкой, ухоженные черные усики щеточкой... [19] Держался независимо и подчеркнуто официально.

Мне говорили, что Парусинов обладает острым умом. Опытный командир. Но иногда его подводит недостаточная военно-теоретическая подготовка. В Красной Армии он служит со дня ее основания. Постепенно дорос до должности помощника командира стрелковой дивизии. А в 1938 году началось его стремительное продвижение. И вот он уже командующий армией.

Жуков поинтересовался замыслом учения. Прошли в палатку, где были развешаны карты и схемы. Жуков сначала слушал командарма не перебивая, а потом выразил неодобрение. Яблоком раздора явился вопрос о количестве танков и артиллерии на участке прорыва.

Проектом Полевого устава 1939 года на каждый километр участка прорыва на направлении главного удара предусматривалось сосредоточение не менее 30-35 орудий и 15-20 танков. Но опыт боевых действий в Испании и на Карельском перешейке показал, что такие плотности уже явно недостаточны, их надо увеличивать по крайней мере вдвое. Парусинов не хотел этого признавать, считал, что новые плотности надуманны и создать их практически невозможно. Наступать он собирался, руководствуясь прежними установками.

Жуков выслушивал возражения своего увлекающегося оппонента с холодной невозмутимостью, а затем легко и убедительно разбивал все его доводы.

- Мы должны учиться воевать с умным и сильным врагом. Одним "ура" его не одолеть.

Командующий округом потребовал создать более высокие плотности артиллерии и танков на участке прорыва. Сделал и другие существенные замечания по организации учения.

Когда Г. К. Жуков уехал, ко мне подошел генерал Арушанян, начальник штаба армии. Крепко пожав руку, дружески улыбнулся.

- Пойдемте ко мне, Иван Христофорович. Побеседуем.

С Багратом Исааковичем мы давние знакомые. В двадцатых годах довольно продолжительное время я командовал Ленинаканским кавалерийским полком Армянской стрелковой дивизии. Арушанян в то время был начальником [20] полковой школы в 1-м стрелковом полку этой дивизии, стоявшем в Ереване.

Баграт, несмотря на молодость, по достоинству считался одним из самых перспективных командиров.

Рос он быстро. В 1936 году успешно окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. Командовал полком, дивизией, отличился в боях на Карельском перешейке. И вот уже начальник штаба армии важнейшего приграничного округа. Это был очень способный, умный человек, и такой стремительный взлет не вскружил ему голову.

В небольшой землянке, куда привел меня генерал, было сыро и неуютно. С потолка падали редкие, крупные капли. Скомкав клочок бумаги, генерал смахнул им со стола лужицу воды и показал на походный стул:

- Садитесь.

В землянку тихо вошел молоденький подтянутый лейтенант. Видно, только что окончил училище. На смышленом румяном лице написана готовность сорваться с места, чтобы выполнить любой приказ, как бы он ни был труден и опасен.

- Вася, - генерал показал на стол, - сообрази что-нибудь.

Лицо лейтенанта сразу как-то померкло. Он вяло ответил: "Есть!" -и не спеша вышел из землянки.

- Хорош паренек? - спросил генерал.

- Да, симпатичный. Наверное, из него получился бы неплохой командир, не попади он на эту неблагодарную должность.

- Не могу согласиться с вами, - возразил Арушанян. - Имена многих адъютантов наравне с их начальниками золотыми буквами вписаны в историю. Вспомните хотя бы адъютанта Кутузова Андрея Болконского. Князь, аристократ, а не считал свою службу зазорной.

- Ну, сравнили, - не сдержал я улыбки. - Если бы Кутузов давал ему такие поручения...

Поняв мой намек, Баграт Исаакович улыбнулся.

-А что делать?! Не самому же мне бежать за водой. А вестовых ведь у нас нет.

Я не раз после вспоминал об этом разговоре. Частенько мы по соображениям "экономии" сокращали ординарцев, а их обязанности возлагали на офицеров... [21] На столе гостеприимного хозяина появились вскрытые консервные банки и бутылка коньяку.

- Разве я думал тогда, в академии, что так стремительно продвинусь от капитана до генерала? А вот, видите, судьба сложилась так, что я не только стал генералом, но и... - Арушанян, широко разведя руки, тепло улыбнулся, - заполучил в помощники такого опытного командира, как вы...

- А я доволен, что попал под ваше начальство, - вполне искренне признался я. - Когда хорошо знаешь своего начальника, работается легче.

Баграт Исаакович стал рассказывать о людях штаба. Характеристики давал короткие, но обстоятельные. Чувствовалось, что своих подчиненных он успел узнать как следует.

Разговор наш прервал телефонный звонок. Начальника штаба вызывал командующий армией.

- Придется расстаться, - вздохнул генерал. Вызвал адъютанта: - Проводите полковника в оперативный отдел.

Через несколько минут я оказался в просторной землянке, сплошь заставленной столами.

Боюсь, что для неискушенного читателя не совсем ясно назначение и место оперативного отдела в штабе армии. Постараюсь в самых общих чертах пояснить это.

Оперативный отдел ( в крупных штабах - оперативное управление) - центр, где концентрируются и обрабатываются данные о состоянии и положении своих войск, сведения о противнике и вообще об обстановке, в которой развертываются боевые действия. На основе этих данных подготавливаются оперативно-тактические расчеты, необходимые для выработки решения командующего, а когда решение принято, отдел доводит его в виде боевого приказа или частных распоряжений до соединений и организует контроль исполнения.

Вся эта огромная работа осуществляется, конечно, в тесном взаимодействии с другими отделами штаба, а также со штабами и управлениями начальников родов войск и служб. В связи с особо важной ролью оперативного отдела его начальник является заместителем начальника штаба.

Оперативный отдел штаба 12-й армии, который в октябре 1940 года мне было поручено возглавить, состоял [22] из полутора десятка офицеров - помощников и старших помощников начальника отдела. Многие из них были совсем молодыми. С началом второй мировой войны Красная Армия росла столь бурно, что даже крупные штабы приходилось пополнять вчерашними лейтенантами. Сделать из них опытных операторов могло лишь время да упорная учеба.

И сейчас за столами, застеленными огромными полотнищами топографических карт, трудилась молодежь в звании старших лейтенантов и капитанов. Один наносил на карту последние данные обстановки, другой оформлял решение командующего армией, третий писал очередное боевое донесение, четвертый готовил распоряжения - каждый увлеченно занимался своим делом.

Увидев незнакомого полковника, все встали. Сидевший в углу черноволосый порывистый человек лет тридцати быстро подошел ко мне. Его глаза, словно две маслины, поблескивали на смуглом лице, внимательно и изучающе разглядывая меня.

- Капитан Айвазов, - представился он, - временно исполняющий обязанности начальника оперативного отдела.

Крепко жму руку энергичному капитану.

- Полковник Баграмян. Назначен начальником вашего отдела.

- Вот хорошо! - обрадовался он. - А то мы тут совсем запарились. Командующий наш спуску не дает. Чуть что - отчитает, только держись.

- Что же я вам, громоотвод? - рассмеялся я.

- Да нет, - смутился капитан. - Но все-таки полковнику легче.

Капитан поочередно представил мне офицеров. Я сказал, чтобы они продолжали работу, а своего заместителя попросил познакомить с обстановкой и теми задачами, которые решал оперативный отдел. Айвазов, пользуясь лишь картой и не прибегая к записям, с большими подробностями ввел меня в курс дела. Выяснилось, что завтра утром командующий армией должен принять решение о наступлении. Перед этим он заслушает соображения штаба, начальников родов войск и служб. Начальнику оперативного отдела, как это обычно принято, предстояло доложить оценку обстановки и быть в готовности высказать свои предложения по решению. [23] До глубокой ночи мы просидели за подготовкой материалов. Обстановка учений была для меня привычной, поэтому дело спорилось. Нам даже удалось немного поспать. За час до начала сбора меня разбудил дежурный.

Едва я успел побриться, как у входа в отведенную мне землянку раздался жизнерадостный голос моего расторопного заместителя:

- Доброе утро, товарищ полковник! Большая палатка подготовлена к сбору, необходимые для вашего доклада карты и таблицы вывешены. Там уже начали собираться товарищи. Идемте, а то опоздаем.

Палатку ужо заполнили офицеры и генералы управления армии. Я прошел вслед за Айвазовым к столу, отведенному для оперативного отдела. Разложив свою рабочую карту и проверив справочные записки, осмотрелся. Справа от меня сидел худощавый узколицый полковник. Ему было лет сорок. Встретив мой взгляд, он дружески улыбнулся, привстал и, протянув руку, назвал себя: начальник разведывательного отдела штаба армии полковник Каминский.

С Александром Ильичом Каминским мне в дальнейшем пришлось работать в самые тяжелые дни начала войны.

Родился он на Нижней Волге в семье ямщика и с детства страстно любил лошадей. Это в какой-то мере тоже способствовало нашему сближению. Мы подолгу могли обсуждать конские стати и чудесный нрав этих милых и умных животных. Каминский был старым солдатом. В Красной Армии служил со дня ее создания. Тогда же и в партию вступил. Образованием он похвастаться не мог: церковноприходская школа. Но много учился самостоятельно. Заочно закончил два курса Военной академии имени М. В. Фрунзе. Сначала командовал строевыми подразделениями, дослужился до командира стрелкового батальона. Потом после специальных курсов перешел на разведывательную работу, где особенно полно раскрылись его способности. Он обладал острым умом и настойчивым характером.

- А это кто позади нас? - спросил я про молоденького русоголового майора.

- Начальник отдела боевой подготовки майор Коротун Сергей Яковлевич. На редкость способный командир, - сказал Айвазов. [24]

Рядом с Каминским - представительный пожилой полковник. Мужественное лицо его, задумчивое и сосредоточенное, показалось мне знакомым.

- А это кто?

- Наш начальник автобронетанковых войск.

Вглядываюсь в полковника. И в памяти, словно вспышкой молнии, озарилось далекое прошлое. Вновь увиделся лихой командир бронедивизиона 2-й отдельной Кавказской кавалерийской бригады... Не он ли это?

- Его фамилия Пискунов? - тихо спросил я капитана.

- Точно, Пискунов Александр Гаврилович...

Да, это был мой старый знакомый по Закавказью, участник гражданской войны Саша Пискунов. В двадцатых годах, когда я служил в коннице, мы часто встречались с ним на учениях и армейских маневрах.

Я обрадовался: среди будущих моих сослуживцев кроме Баграта Арушаняна есть еще один старый товарищ. Я поднялся, подошел к Пискунову. Недоумение, появившееся на его лице, мгновенно сменилось широкой улыбкой. Он обеими руками крепко стиснул мою ладонь, растерянно повторяя:

- Ну и ну! Ну и ну!

Все удивленно смотрели на нас.

Поговорить мы не успели. Послышалась громкая команда. Все встали. В палатке появились командарм Парусинов, член Военного совета армии дивизионный комиссар Зеленков и начштаба генерал Арушанян.

Внимательно осмотрев собравшихся, командующий остановил взгляд на моем соседе.

- Итак, начнем с разведки. Полковник Каминский, кратко доложите о противнике.

Каминский неторопливо подошел к карте, взял указку и, повернувшись в сторону командующего, сжато и вразумительно стал рассказывать об обороне противника, его силах и средствах, о резервах, которые он может подтянуть к участку прорыва. Полковник подчеркнул, что противник организовал прочную, заранее подготовленную оборону. Прорвать ее будет нелегко, тем более что на пути наших войск - крупная речная преграда. Данные об обороне противника далеко не точные. Требуют уточнения и сведения о его ближайших резервах. [25] Парусинов поморщился:

- Да, маловато успела разузнать наша разведка. Вот и принимай решение на основе таких неполных данных. К тому же вы такого страху нагоняете: верить вам - оборона противника вообще неприступна... Ну, а теперь - командующий посмотрел в мою сторону, - послушаем, что нам доложит начальник оперативного отдела.

Я постарался кратко оценить обстановку в полосе предстоящего наступления, указал на трудности, которые могут возникнуть при форсировании реки. Сопоставил силы наступающих и обороняющихся по этапам операции. Численное превосходство наших войск на направлении главного удара было явно недостаточным. Поэтому я предложил осуществлять прорыв на относительно узком фронте и добиться здесь почти тройного превосходства в силах.

- С вашим предложением, полковник, не могу согласиться. - Командующий поднялся. Пальцы его нервно барабанили по столу. - Если мы нанесем главный удар на узком участке, значительные силы противника останутся без нашего воздействия. А мы должны стремиться нанести ему максимальный урон в результате уже первого удара.

Все попытки доказать обоснованность моих доводов успеха не имели. После докладов начальников родов войск и служб выступил начальник штаба. Он поддержал предложение оперативного отдела о необходимости сосредоточить как можно больше сил на участке прорыва. Парусинов слушал молча, не возражая. А когда объявил решение, то участок прорыва оказался значительно шире, чем предлагали мы, операторы, и начальник штаба. В лучшем случае удавалось здесь добиться лишь полуторного превосходства над противником.

Учение длилось несколько дней. Было оно напряженным и довольно поучительным, несмотря на отдельные промахи, допущенные как руководством, так и исполнителями.

В разборе учения участвовал командующий округом. В целом он дал ему положительную оценку. Но, как и следовало ожидать, подверг критике основное решение за слишком широкий участок прорыва. [26]

Граница рядом

В середине октября штаб армии возвратился в город Станислав, где постоянно дислоцировался.

Неделю меня не беспокоили: предоставили возможность поближе ознакомиться с людьми и положением дел в оперативном отделе.

Поселился я в пустовавшей квартире. Она была просторнее и уютнее, чем московская, и я пожалел, что не могу сразу же перевезти сюда семью.

В первые дни приходилось засиживаться в штабе допоздна. Но постепенно я вошел в колею, стали выкраиваться свободные вечера. Познакомился с городом.

Станислав - центр области, всего год назад вошедшей в состав Советской Украины, - оставался тихим провинциальным городом. Промышленность была развита слабо - несколько небольших заводов да железнодорожные мастерские. Значительная часть населения - бывшие чиновники, торговцы, хозяйчики бесчисленных ремесленных мастерских, кустари. Покончив с дневными заботами, они спешили укрыться за заборами и ставнями: в новом мире чувствовали себя неуютно.

Шагаешь по слабо освещенным старинным улочкам - тишина. Редко услышишь цоканье копыт извозчичьей клячи да шаги запоздавшего прохожего. Только в центре, где разместились партийные и советские учреждения, было людно и вечерами.

Моя прогулка заканчивалась у захудалой столовой, которая по вечерам переименовывалась в ресторан. От перемены названия запущенная провинциальная столовая не становилась чище и уютней, только пьяного шума в ней прибавлялось. Но это было единственное место, где холостяк, на положении которого я пребывал, мог утолить голод.

Несколько раз поужинав холодными "дежурными закусками", я окончательно разочаровался в "ресторане" и стал готовить сам, мобилизовав свои весьма скромные познания в кулинарии.

Бытовое неустройство мало смущало. Увлекала интересная работа, я снова чувствовал себя в привычной стихии.

Вскоре меня вызвал генерал Парусиной. Сухо сказал, что пора начать знакомство с войсками и приграничной [27] полосой местности, которую в случае войны придется нам прикрывать. Особо потребовал изучить основные горные перевалы и район реки Сан.

Обрадованный, я стал собираться в дорогу. Вызвал шофера закрепленной за мной машины. Довбун, человек неторопливый и по-крестьянски основательный, задумчиво почесав затылок, стал дотошно допытываться: куда едем, по каким дорогам, на какое время? Видя мое нетерпение, он невозмутимо пояснил:

- А як же, товарищ полковник: я ж ответствую за техничну сторону вашего вояжу! Як говорится: длиннее сборы - короче путь.

...Когда я проснулся, было еще темно. Вылезать из нагретой постели, чтобы взглянуть на часы, лежавшие на столе, не хотелось. Но через минуту в передней раздался осторожный стук.

- Кто там?

- Це, мабуть, я, товарищ полковник, - послышался басовитый, степенный голос шофера, - машина готова. Менять теплую постель на осеннюю мокрую стужу!..

- Куда же ты, злодей, в такую рань меня поднимаешь?!

- Так яка ж тут рань? - послышалось из-за двери. - Вже пять годин отстукотало, а вы наказувалы у пьять годин приихать.

- Ну хорошо, - рассмеялся я, - будем собираться. Открыв дверь, я впустил беспокойного шофера. Поздоровавшись, он по-хозяйски сразу же направился на кухню и загремел там чайником.

Минут через сорок мы спустились к нашей не успевшей еще застыть "эмочке", как любовно называл Довбун свою машину. Здесь меня поджидали два офицера: один из оперативного отдела, а другой из отдела боевой подготовки. Они должны были ехать вместе со мной. Им пришлось с трудом втискиваться в кузов: машина оказалась заваленной всякой всячиной - обрезками досок, матами из мелкого хвороста, веревками.

- А этот мусор зачем? - спрашиваю Довбуна.

- Э, товарищ полковник, не бачите вы наших дорог в осеннюю пору. Все потребуется, коли забуксуем. У дорози, як балакают, и веревочка сгодится.

- Ну ладно, трогай, Автомедон!

Я успел заметить: чтобы заставить Довбуна замолчать, [28] надо сказать ему непонятное слово. Притихнув, он долго будет морщить лоб и не успокоится, пока не выяснит, и чем суть.

Когда я назвал его Автомедоном, шофер приумолк, насупился и, включив сразу вторую скорость, рванул машину с места. Проехав немного, он не выдержал:

- А що це таке за Ахтомедон?

- Автомедоном называли лихого возницу, который управлял боевой колесницей Ахилла, легендарного героя древних греков.

- А-а, - разочарованно протянул шофер, - а я думал у Москви шохферов так прозывают... - И после некоторой паузы: - А скольки ж рокив пройшло с тех пор, як вин жил?

- По свидетельству Гомера, несколько тысяч лет.

- Ого!.. А хто таке був Гомер?

И так всю дорогу: очередной мой ответ рождал новый вопрос. Любознательности Довбуна не было границ.

Без особых приключений к полудню мы добрались до Перемышля. Шофер, уже бывавший здесь раньше, подвез нас прямо к штабу 99-й дивизии. Командира на месте не оказалось: сказали, что выехал в части. Нас проводили к начальнику штаба. Узнав, что мы прямо с дороги, полковник С. Ф. Горохов любезно пригласил в столовую.

После обеда начальник штаба рассказал мне о дивизии. В нее входили 1, 197 и 206-й стрелковые полки. Все они дислоцировались в районе Перемышля. Для отражения возможного нападения немецко-фашистских войск дивизия по особому сигналу должна была занять позиции строящегося Перемышльского укрепленного района, которым командовал полковник Дмитрий Иванович Маслюк.

Полковник Горохов детально познакомил меня с планом подъема дивизии но тровоге. Все мероприятия были глубоко продуманы, а документы составлены четко и грамотно. Чувствовалась рука опытного и знающего штабника.

Начальник штаба дал подробную характеристику трем полковникам, возглавлявшим стрелковые полки. По его словам, это были готовые командиры дивизий, чем в значительной степени объяснялись успехи соединения. С такими командирами полков любой командир дивизии чувствовал бы себя как за каменной стеной. [29] Лишь поздно вечером мы закончили работу в штабе. Полковник Горохов любезно согласился проводить меня к месту ночлега, но словно из-под земли вырос Довбун.

- Я туточки, товарищ полковник. Разрешите проводить?

- А ты знаешь, куда нужно идти? - удивился я.

- Так що, рекогносцировка проведена: я самолично побував там и пошукав, что к чему.

Поблагодарив полковника, я последовал за Довбуном.

На другой день я со своими спутниками отправился в 1-й полк дивизии. Командовал им полковник Коротков, моложавый, подтянутый. Он подробно рассказал мне о состоянии части, охарактеризовал командный состав. Командиры подразделений, в том числе и командиры батальонов, были в подавляющем большинстве молодыми не только по возрасту, но и по опыту работы.

Обходим военный городок. Он был построен во времена лоскутной Австро-Венгерской империи. Содержится хорошо. В казармах и во дворе строгая чистота. И это несмотря на тесноту: койки в помещениях стоят в два яруса, нельзя даже выделить уголка, где красноармеец мог бы без помех побриться, привести себя в порядок, погладить обмундирование. И все-таки солдаты одеты безупречно, даже щеголевато.

Пообедать нас пригласили в командирскую столовую. Но я предложил пообедать вместе с солдатами. Полковник охотно согласился. Красноармейская столовая - просторное светлое помещение с высоким потолком - выглядела очень уютно. Чувствовалось, что командир здесь частый гость: его появлению никто не удивился. Судя по тому, как дружно красноармейцы работали ложками, я понял, что на качество пищи жалоб здесь не услышишь. И действительно, обед оказался сытным и вкусным.

Тогда же мы побывали на тактических занятиях в одном из батальонов. Моросил мелкий дождь, было холодно и слякотно. Но, судя по всему, бойцы привыкли действовать в любую погоду. Можно было подумать, что на учебном поле идет настоящий бой. То тут, то там в небо вздымались клубы дыма от взрывов, слышался яростный треск стрельбы, заглушаемый мощными волнами "ура". Даже меня, не новичка в военном деле, порадовало спокойствие, с которым пехота поджидала несущиеся на полном ходу ревущие танки (полк проводил учения совместно [30] с подразделениями 8-го мехкорпуса). Стрелки, укрывшись в окопах, пропускали над собой грозные машины, а потом метко забрасывали их связками учебных гранат. Молодцы! Кому приходилось испытывать такое: глохнуть от лязга гусениц над самой головой, вдыхать гарь выхлопных газов и чувствовать, как тебя засыпает комьями грязи, тот знает, что это нелегкий экзамен.

Не на этих ли учебных полях ковали свою будущую громкую славу солдаты 99-й стрелковой дивизии, солдаты, о стойкости которых летом 1941 года сложат легенды? !

Столь же отрадное впечатление оставили у нас и другие полки. Да, у людей этой дивизии было чему поучиться.

По пути в 72-ю дивизию я решил проехать вдоль реки Сан, по которой пролегала государственная граница. Быстрая извилистая река глубоко рассекает восточные склоны Карпат. Долина ее севернее Перемышля довольно широкая, местами достигает двух километров, но дальше становится все уже, стены ущелья все круче. До города Санок река довольно глубока, а выше по течению ее почти повсюду можно перейти вброд.

Наша машина, натужно урча, петляет по горной дороге. На подъемах она отчаянно буксует. Подталкиваем ее плечом, уклоняясь от ошметков грязи, летящих из-под колес. Вот когда мы порадовались предусмотрительности нашего хозяйственного шофера: захваченный им комплект "подручных средств" выручал нас даже тогда, когда уже казалось, что нашей многострадальной машине но выбраться...

Ехали долго. Останавливались, проводили рекогносцировку, снова трогались. До Добромиля добрались поздно вечером. В густой пелене осенней мелкой мороси с трудом разыскали штаб. Дежурный хотел немедленно доложить начальству о нашем прибытии, но я запротестовал и попросил устроить нас на ночлег.

- Пожалуйста, - согласился офицер. - У нас имеется сноя небольшая гостиница. Правда, весьма скромная...

Небольшой украинский городок уже спал. Не сразу мы разбудили и заведующую гостиницей. Протирая глаза и сладко позевывая, пожилая толстушка зачастила:

- Да звиткиля вас принесло в таку поздню годину? [31]

В гостинице - обычной деревенской хатке - было довольно холодно. Уже успевший откуда-то узнать имя хозяйки, наш водитель изощрялся в галантности.

- Пани Гапка, будьте таки добреньки, затопите печку в комнате пана полковника и согрейте кипяточку.

И бережно поддерживал "пани Гапку" за локоток, чтобы она не споткнулась ненароком о порожек.

Трудно сказать, что больше подействовало на величественную хозяйку маленькой гостиницы - титул ли "пан полковник", обходительность ли нашего шофера, но она подобрела и проявила к нам подлинное украинское гостеприимство. В обеих каменных печурках, громко потрескивая, запылали лучинки, на которые хозяйка накладывала угольные брикетики, принесенные со двора Довбуном. Вскоре появился и горячий ужин, быстро и умело приготовленный хозяйкой из наших дорожных припасов. Так что маленькая гостиница показалась нам совсем уютной. К тому же, уложив нас, хозяйка собрала нашу промокшую одежду, чтобы высушить и отутюжить ее.

Утром меня пригласили к командиру дивизии. Генерал Павел Ивлиянович Абрамидзе - среднего роста, красиво сложенный, по-молодому стремительный - словно тисками сжал мою ладонь. Смуглое, резко очерченное лицо его с живыми черными глазами под дугообразными бровями осветилось добродушной улыбкой.

- Какими судьбами к нам?

Узнав, кто я и по какому делу приехал, генерал стал охотно рассказывать о дивизии, которая переформировывалась в горнострелковую.

- Хорошо! - воскликнул он. - Люблю горы и знаю, как в них воевать.

В состав дивизии входили 14, 133 и 187-й стрелковые полки. В отличие от 99-й дивизии, где все полки возглавляли опытные полковники, в 72-й ими командовали молодые майоры: Кисляков, Мищенко и Хватов. Генерал в свойственной ему манере жарко хвалил их:

- Молодцы! Орлы! Чудесные ребята!

Я спросил его, может ли дивизия в нынешнем ее состоянии немедленно вступить в бой, если потребуется. Генерал вскочил, быстро зашагал по кабинету.

- Слушай, полковник! Трудно будет. Но мы готовы в любую минуту отразить врага. Пусть только сунется! - Тяжело вздохнув, добавил: - Поскорей бы покончить со [32] всякими переформированиями и доукомплектованиямн. Мы же на границе стоим.

Узнав, что я собираюсь выехать в полки, генерал загорелся:

- Вместе поедем!

Договорились, что начнем с 187-го полка. В оставшееся до отъезда время я побеседовал с начальником штаба дивизии майором Павлом Васильевичем Черноусовым. Он познакомил меня с планами боевой подготовки, с организацией подъема по боевой тревоге, рассказал о ведущих командирах штаба, и в первую очередь о начальниках оперативного и разведывательного отделений, с которыми я затем познакомился лично. Прощаясь, я шутя спросил майора, не трудновато ли ему со своим командиром дивизии работать. Майор, улыбнувшись, ответил:

- Генерал наш действительно кипяток, подчас не прочь и стулья поломать, но работать с ним все же легко. Умный и волевой командир, за ним начальник штаба как за каменной стеной: в обиду не даст. Он каждую командирскую должность, что называется, своим горбом испытал. Тактик блестящий. Стреляет почти из всех видов оружия... - Помолчав, добавил: - Подчиненные его уважают за справедливость и отеческую заботу.

Мы провели в дивизии два дня. Срок, конечно, слишком малый, чтобы досконально познакомиться со всеми частями. Но общее впечатление осталось отрадное.

Простившись с генералом Абрамидзе, едем на ближайшие перевалы через Карпаты. Изучаем местность, принимаем участие в эксперименте, который проводится по приказанию командующего округом: по горным дорогам идут танки, орудия на механизированной и конной тяге, автомашины и повозки. По часам прослеживается время, за которое они могут осилить перевалы.

Наша машина карабкается по узкой петляющей дороге. Сказывалась поздняя осень - изнуряющие дожди, густые туманы. Кажется, даже камень раскисает от влаги. На подъемах и крутых поворотах машина идет юзом, того и гляди сорвется в пропасть. Дорога змеей обвивает округлые лесистые склоны горных вершин. По краям ее, подобно часовым, выстроились гигантские буки.

Изредка, когда появляется хотя бы крохотный клочок плодородной земли, у дороги вырастает скромная усадьба - небольшая хата и примыкающие к ной хозяйственные [33] постройки. Около одной из таких усадьб останавливаемся, чтобы дать остыть машине и самим отдохнуть. Ежимся от холодного ветра. К нам подходит старый жилистый горец, одетый в овчинный кожух и черную папаху. С достоинством поздоровавшись, приглашает нас "до хаты".

Проходим просторные сени, переступаем порог. Дом состоит из одной большой комнаты. На длинных, грубо сколоченных скамьях вдоль стен - вся многолюдная семья. Женщины увлечены рукоделием, мужчины курят, лениво перебрасываясь словами. Мужчины одеты в "киптари" - овчинные безрукавки, опоясанные широким кожаным поясом. Женщины в длинных домотканых платьях, поверх которых, как и у мужчин, теплые безрукавка, но более изящные и лучше украшенные; ниже пояса, спереди и сзади, ниспадают две пестрые "запаски" из шерстяной ткани.

Мы поздоровались. Все привстали, задвигались, освобождая лавку для гостей, мужчины еще дружнее задымили. Женщины засуетились, готовя угощение. На длинном столе появились миски с молоком, творогом, сыром, лепешки из кукурузной муки. Разговорились с хозяевами. В речи их причудливо переплетались украинские и польские слова. Подчас мы с трудом понимали друг друга. Тогда на помощь спешили старик и один из его внуков, которые очень хорошо говорили по-русски.

Нас спросили (о чем можно еще спрашивать военных?), будет ли война. Мы успокоили их, что пока для тревоги нет оснований. Старший из сыновей старика удивленно наблюдал, как наш шофер свободно чувствовал себя за одним столом с офицерами, и тихо попросил отца узнать у меня, не родственник ли мне этот солдат. То, что "пан полковник" запросто беседовал с солдатом, никак не укладывалось в голове этого человека, недавно служившего в польской панской армии. Пришлось пояснить, что шофер не родня мне. Но все мы служим общему делу и не случайно зовем друг друга товарищами. Офицеры и солдаты у нас вчерашние рабочие и крестьяне, у них одни интересы, поэтому они в равной степени уважают друг друга.

- А дисциплина? - не выдержал вчерашний солдат.

- И дисциплина держится на этом уважении и высокой сознательности каждого. [34]

Все слушали с большим вниманием. И особенно - младший сын хозяина. Оказывается, его скоро должны призвать на военную службу. Со страхом ждал он этого дня - старший брат так много рассказывал о бесчеловечных порядках в панской армии. Сейчас парень повеселел. Засыпал вопросами о жизни наших солдат.

- Неужели каждый может стать командиром?

- Каждый. Надо только служить хорошо и учиться старательно.

Затронули и повседневные житейские дела. Старик рассказал, что хлеб насущный дается им нелегко. Пасут овец и коз на горных пастбищах. Хлеба своего не хватает: с клочков каменистой земли, которые они засевают, собирают всего три-четыре центнера с гектара. Долгие годы не удавалось освободиться от помещичьей кабалы. Лучшие пастбища и пашни находились в руках помещиков и сельских богатеев. Только после воссоединения с Советской Украиной вздохнули полной грудью. Кончилась власть панов, все богатства земли стали достоянием трудового народа.

- Теперь жить можно, пан командир! - удовлетворение заключил старик.

Ужокский перевал, по которому проходит шоссе Самбор - Ужгород, расположен на сравнительно небольшой высоте (889 метров над уровнем моря). Встретил он нас пронизывающим ветром и мокрым снегом. Буран мешал рекогносцировке. Окрестность просматривалась лишь в короткие минуты просветления. Горы здесь из песчаника, глинистых сланцев, мергеля и других легкоразрушаемых пород. Этим объяснялись и мягкие очертания возвышенностей и обилие глубоких теснин, прорезанных вешними водами и небольшими ручьями. У одного кристально чистого шумного ручейка присели отдохнуть. Не сразу мы разобрались, что сидим у колыбели крупной реки Сан.

Вечером на перевал поднялась голова экспериментальной колонны. Первыми преодолели подъем автомашины. Несколько позже - танки. Еще позднее - тракторы с артиллерийскими орудиями. Гужевого транспорта мы не дождались - встретились с ним, уже спускаясь с перевала. Кони с трудом взбирались по крутой дороге. Приходилось [35] часто останавливаться, чтобы дать им передышку. В общем колонна двигалась очень медленно. Было ясно, что тяжелые, малоподвижные, не приспособленные к действиям в горах стрелковые дивизии в этом районе необходимо как можно быстрее переформировать в облегченные горнострелковые соединения.

В канун праздника Великого Октября мы возвратились наконец в Станислав. Я составил подробный отчет о поездке. Отметил отдельные недостатки, положительно отозвался о боевой выучке частей. Горячо настаивал на скорейшем переформировании ряда стрелковых дивизий нашей армии в горнострелковые. Вспоминаю сейчас об этом с горечью: с началом войны нашим горнострелковым дивизиям пришлось сражаться на равнине. Труд по их переформированию был затрачен впустую...

Первое в мире государство рабочих и крестьян существовало уже 23 года. Когда-то враги предрекали, что оно не продержится и нескольких недель. История посмеялась над горе-пророками. Советское государство здравствовало и крепло, стало одной из самых могущественных держав мира. Весь трудовой люд земли, все народы, изнывавшие под гнетом капитала, взирали на Страну Советов с любовью и надеждой. Фашисты - с ненавистью и затаенным страхом. Мы знали, что они не оставят нас в покое, что нам еще придется драться с ними не на жизнь, а на смерть. Чувствовали, что грозный час испытаний приближается. Но мы верили в несокрушимость нашего общественного строя и смело смотрели в будущее.

7 ноября я не узнал Станислава. Как уже говорилось, при первом знакомстве он показался мне захолустным, обывательским. И вдруг увидел его другим. Улицы заполнились ликующим народом. Сплоченными колоннами проходили рабочие. Их оказалось много: промышленность города быстро развивалась. Дружные песни лились над людским морем. Советские песни. Всего год минул, как область влилась в Советскую Украину, а перемены разительные. Новая жизнь сплачивала, поднимала людей. Радовалось сердце: мы и здесь в родной семье.

В декабре 96-я горнострелковая дивизия нашей армии совершала марш на новое место своей дислокации - [36] к границе с Румынией. Командовал дивизией известный кавалерийский генерал Павел Алексеевич Белов. Генерал Парусинов приказал мне выехать для контроля за маршем. К тому времени выпал обильный снег, резко похолодало. Все это затрудняло переход.

Авангард дивизии я нагнал ночью в районе Лапчина. Марш осуществлялся, как в боевой обстановке. Колонны двигались с организованным по всем правилам походным охранением, готовые в любой момент вступить во встречный бой. По маршруту в заранее намеченных пунктах были расставлены зенитные пулеметные и орудийные установки. Их расчеты настороженно всматривались в ночное безоблачное небо.

Генерала Белова я нашел в небольшой запорошенной снегом дубовой роще. Для его оперативной группы здесь были разбиты две брезентовые утепленные палатки. В перекрещенной ремнями длинной кавалерийской шинели генерал стоял у освещенного аккумуляторной лампочкой походного столика, на котором была разложена карта.

Мы виделись с ним в 1933 году, когда он, будучи заочником Военной академии имени М. В. Фрунзе, приезжал сдавать выпускные экзамены. Худощавый, интеллигентного вида командир с тремя шпалами в петлицах привлекал внимание отличной кавалерийской выправкой. Разговорились. Удивились совпадению нашей военной карьеры. Оба в конце первой мировой войны стали офицерами, оба перешли на службу Советской власти и в 1923 году уже командовали кавалерийскими полками. Сейчас я немало удивился, что заядлый конник командует горнострелковой дивизией.

Он узнал меня:

- А! Привет, кавалерист! Каким ветром? Я объяснил, по какому поводу прибыл. Белов посерьезнел.

- Можете доложить командующему, что дивизия совершает марш в строгом соответствии с планом. Обмороженных нет, по всем маршрутам организованы обогревательные пункты. Походные кухни обеспечивают людей на привалах горячей пищей. Все свое имущество мы вывезли, что называется, до последнего гвоздика. Так что - все в порядке. [37]

Командир дивизии показал по карте движение колонн. Порядок образцовый.

Нам принесли по кружке горячего чая - очень кстати в эту морозную ночь.

- Что, дружище, окончательно изменил кавалерии? - спросил Белов. - Или это судьба-злодейка забросила в армейский штаб?

- А я не жалею. Кавалерия свое дело сделала. Будущее теперь за механизированными войсками. Что же касается работы в крупном штабе, она каждому на пользу. Так что мне сетовать на судьбу нет причин. А вот ты, прирожденный кавалерист, и вдруг командуешь горнострелковой дивизией? За какие-такие провинности?

Белов помрачнел.

- Так получилось. Я - солдат. Приказали - командую пехотой, прикажут - поведу в бой механизированное соединение. - И вздохнул. - Эх! А все-таки с какой радостью я принял бы сейчас кавалерийскую дивизию! Все там мне знакомое, родное, не то что в пехоте. - Хлопнул ладонью по карте: - Вот смотрю - растянулись колонны, тяжело топать пехотинцам сквозь вьюгу. Посадить бы молодцов на коней! И такова уж сила привычки: стану рассчитывать скорость движения колонн и невольно исхожу из возможностей конницы...

В течение нескольких суток мы не расставались с Беловым. Объехали все части на марше. Покинул я дивизию, когда она вся подтянулась к месту назначения. Тепло попрощался с Павлом Алексеевичем. Не знали мы с ним тогда, что вскоре лихой конник вернется в свою стихию. Его кавалерийский корпус отличится в боях за Москву, станет гвардейским...

Новое назначение

Доложив Парусинову о выполнении задания, иду к начальнику штаба.

- Здравствуйте, Баграт Исаакович, - с порога приветствую полюбившегося мне молодого генерала.

Оторвав взгляд от лежавших на столе бумаг, он шутливо ответил:

- Здравствуй и прощай, дорогой! - Улыбнулся, заметив мое недоумение. - Поздравляю с новым назначением: едешь в Киев начальником оперативного отдела штаба округа. Вот приказ. [38]

Генерал протянул мне бумагу. Быстро пробегаю ее глазами:

"Выписка из приказа Народного комиссара обороны... Полковника Баграмяна И. X. освободить от занимаемой должности и назначить начальником оперативного отдела - заместителем начальника штаба Киевского Особого военного округа..."

- Ничего не понимаю...

- Чего тут понимать?! Сдавай дела своему заместителю.

Сдачу дел я начал не спеша, рассчитывал выехать в Киев после Нового года. Но позвонил генерал Рубцов. Мой предшественник переводился в Москву, очень радовался этому и потому торопился.

- Я тебя очень прошу. До Нового года я должен быть в Москве.

Перед отъездом я обошел всех своих начальников и товарищей по службе.

Командующий попрощался со мной в своей обычной манере: сухо и подчеркнуто официально. Я почувствовал, что мой уход нисколько его не трогает. С начальником штаба расстались как старые друзья. Баграт крепко обнял меня и напутствовал горячими пожеланиями успехов на новом поприще.

На следующий день я уже был в Киеве. Петр Николаевич Рубцов очень обрадовался:

- Наконец-то! Ну, прежде всего поздравляю. И прошу поскорее высвободить меня.

Хотелось без спешки, постепенно освоиться с кругом своих новых обязанностей. Но Рубцов не поддавался ни на какие уговоры и, свалив на мои плечи все дела, умчался в Москву.

Масштабы работы теперь у меня были огромные. Справлюсь ли? Но военному человеку в такие моменты сомнение противопоказано. Коль назначен, так сделай все, чтобы оправдать доверие.

Командующего, начальника штаба и члена Военного совета округа я не застал: они были на совещании в Москве. Принял меня первый заместитель командующего генерал-лейтенант Всеволод Федорович Яковлев. Беседа с ним была короткой и закончилась бодрым напутствием:

- Иди трудись. [39]

Более долгими были беседы с помощником командующего по военным учебным заведениям генералом Василием Евлампиевичем Белокосковым, начальником артиллерии генерал-лейтенантом Николаем Дмитриевичем Яковлевым, начальником управления политической пропаганды бригадным комиссаром Андреем Ивановичем Михайловым, заместителем начальника штаба округа по организационно-мобилизационным вопросам - моим товарищем по учебе и работе в Академии Генерального штаба - генерал-лейтенантом Германом Капитоновичем Маландиным, начальником связи генерал-майором Дмитрием Михайловичем Добыкиным и другими лицами руководящего состава округа. Все это люди разные и интересные. Позже читатель ближе познакомится с ними.

А дел было невпроворот. Офицеры оперативного отдела трудились в поте лица: срочно дорабатывались наметки нового плана прикрытия государственной границы, который с таким нетерпением ожидался в войсках, готовились очередные сборы руководящего состава округа и армий, планы проведения окружных командно-штабных учений и занятий по оперативной подготовке, детально изучался театр военных действий - всего не перечислить.

Среди этих хлопот присматриваюсь к своим подчиненным.

Первое отделение, ведавшее оперативными делами, возглавлял сорокалетний полковник Александр Иванович Данилов, мой заместитель, знающий и опытный командир. В Красной Армии служит с восемнадцати лет, окончил с отличием Военную академию имени М. В. Фрунзе. В финской кампании был ранен в ногу и на всю жизнь остался хромым. Энергичный, подвижный, шумливый, он не любил сидеть на месте: всегда куда-то спешил, распоряжения отдавал на ходу. Я не выношу нервозность в работе, и поэтому с первых же дней пришлось сдерживать своего излишне горячего заместителя. Но на мои попытки вести работу в более спокойной и деловой обстановке он реагировал весьма болезненно.

Это отделение было укомплектовано наиболее подготовленными работниками. Нравились мне подполковники Михаил Григорьевич Соловьев, Андрей Федорович Федоров, Василий Савельевич Погребенко. У всех троих - высшее военное образование и солидный. опыт. Под стать [40] им майоры Новиков и Крайнев, капитаны Липис и Мухин.

Обязанности начальника второго отделения, которое в мирное время занималось оперативной подготовкой генералов и офицеров округа, выполнял несколько флегматичный подполковник Н. Г. Запасько, тяготившийся штабной работой и настойчиво добивавшийся перехода на командную должность. Нам вскоре пришлось удовлетворить его желание. Он ушел командовать полком, а на его место из штаба 12-й армии прибыл известный уже читателю капитан Александр Иванович Айвазов, которого я успел полюбить за инициативу, живой и острый ум. Наиболее опытным здесь был майор Федор Степанович Афанасьев, недавно пришедший сюда с должности начальника разведотдела штаба 27-го стрелкового корпуса. Полюбились мне два бравых старших лейтенанта: Михаил Михайлович Саракуца и Александр Николаевич Шиманский. Были они молоды, но недостаток служебного опыта возмещался кипучей энергией и неугасимым задором.

Третье отделение, обеспечивавшее скрытность управления войсками, возглавлял спокойный и рассудительный интендант 1 ранга Евгений Владимирович Клочков. Людей здесь было мало, а работа на них лежала огромная. До октября 1940 года ею занимался самостоятельный отдел штаба. Теперь его сократили, превратили в отделение и передали нам. Это было ошибкой. Когда началась война, отдел пришлось восстановить.

Несколько слов о нашем немногочисленном техническом аппарате. Руководил им старательный и педантичный заведующий делами техник-интендант 2 ранга Гнилобок. Были у нас прекрасный чертежник Воскресенский и трудолюбивые машинистки Мария Федоровна Лившиц и Мария Семеновна Лембрикова.

В канун Нового года я по привычке до позднего вечера засиделся в штабе. От работы меня оторвал телефонный звонок.

- Что вы делаете, холостяк несчастный? - послышался необычно веселый голос генерала Пуркаева. - Новый год прозеваете!

Я удивился: ведь Пуркаев находился в Москве на совещании.

- Только что приехал. Ждем вас у себя. Нет, нет, никаких отговорок. [41] Значит, генерал знает, что я живу в Киеве без семьи, и решил скрасить мое одиночество. Вот тебе и сухарь!

Хозяин встретил меня у порога. Подошла его супруга Антонина Ивановна, радушно пригласила в гостиную.

Пока гостеприимная хозяйка хлопотала у стола, Пуркаев, усадив меня на диван, стал расспрашивать, как я втягиваюсь в новую работу, какие встречаются трудности. Дал дружеские советы. Я поинтересовался, не закончилось ли совещание в Москве.

- Куда там! Только разворачивается... Очень много интересного. Некоторые взгляды в корне пересматриваются. Ходом совещания интересуется сам товарищ Сталин. На каждом заседании присутствует кто-нибудь из членов Политбюро... Судя по всему, Центральный Комитет партии учитывает сложность международной обстановки и возрастающую угрозу со стороны фашистской Германии. Отсюда и такое внимание к укреплению обороноспособности страны. И несомненно, в нашей армейской жизни последуют большие перемены.

Хозяйка дома просит к столу. Хотя нас всего трое, праздничный стол накрыт, как для большой компании. Веселыми тостами прощаемся с уходящим годом, приветствуем новый.

- Пусть он будет таким же счастливым, как и славный минувший! - провозглашает Пуркаев.

- Главное, чтобы войны не было! - откликается Антонина Ивановна.

Просидели часов до двух. Отказавшись от машины, которую любезно предложил Максим Алексеевич, иду в гостиницу пешком. Киев залит светом. В садах, скверах, на площадях тысячами разноцветных огней сверкают новогодние елки. На улицах шумно и весело. Повсюду громкий смех, песни. То и дело слышатся взаимные новогодние поздравления и теплые пожелания. Чувствуется, что на душе у людей радостно и светло.

Кто мог предвидеть, что это наш последний мирный новогодний праздник...

Важные перемены

Все сильнее чувствую, какая огромная ответственность легла отныне на мои плечи. Руководить оперативным отделом штаба одного из важнейших приграничных военных округов... [42] Изучаю документы по боевой подготовке войск и командирской учебе руководящего состава. В ближайшие месяцы мы должны подготовить и провести фронтовое командно-штабное учение. Тема - наступательная операция. Сначала лекции и доклады, потом практические оперативно-тактические занятия и учения в масштабе дивизии, корпуса, армии. Во второй половине лета перейдем к отработке вопросов ведения обороны. То, что ее будем рассматривать позже, не удивляло: ведь наступление всегда воспринималось как главный вид боевых действий Красной Армии.

Кроме этих учебных мероприятий весной мы должны были провести еще два крупных учения. Одно из них - опытное командно-штабное с участием войск - посвящалось вопросам марша и встречного боя усиленного кавалерийского корпуса (конно-механизированной группы), действующего на фланге наступающих армий. Цели учения: установить наиболее выгодное построение сил корпуса в данной ситуации, дать командному составу практику в управлении войсками в маневренных условиях, отработать взаимодействие конницы с танками, мотострелковыми соединениями, авиацией и воздушным десантом. Много надежд возлагалось и на большое окружное командно-штабное учение с выездом на местность и развертыванием средств связи. К участию в нем намечалось привлечь штабы армий.

В январе планировались сборы руководящего состава окружного аппарата, армий, корпусов и дивизий. Предполагалось начать их серией докладов по вопросам планирования, организации и осуществления фронтовой операции и завершить оперативной игрой на картах. Командующий округом придавал большое значение этим сборам. 5 января он мне позвонил из Москвы, поинтересовался, как идет подготовка к ним, и распорядился внести в план некоторые изменения, в том числе включить несколько докладов об итогах московского совещания.

А через несколько дней мы узнали из газет, что командующим Киевским Особым военным округом назначен генерал-лейтенант Михаил Петрович Кирпонос, а Жуков теперь будет возглавлять Генеральный штаб. Оказывается, совещание в Москве завершилось значительными перестановками руководящих кадров. Я невольно вспомнил слова [43] Пуркаева о том, что нас ожидают большие перемены. Вот они и начались...

Весть эта одновременно радовала и огорчала. Радовала, что во главе Генерального штаба встал один из наиболее способных наших военачальников. Огорчало то, что нам уже не придется работать с Г. К. Жуковым. Киевским округом с самого начала его существования командовали известные всей стране военачальники - М. В. Фрунзе, А. И. Егоров, И. Э. Якир, С. К. Тимошенко, Г. К. Жуков. А сейчас его возглавит человек, о котором мы пока знали очень мало.

16 января в Киев возвратились Г. К. Жуков, член Военного совета Н. Н. Вашугин и М. А. Пуркаев. В тот же день Жуков вызвал меня, поздравил с новым назначением, а потом потребовал доложить, что сделано к сборам. Выслушав мой доклад, приказал оставить все подготовленные нами материалы. Вечером вернул их с небольшими поправками. По-видимому, остался доволен. Он подал мне объемистую рукопись:

- Распорядитесь, чтобы переписали на машинке. Это мой доклад.

Утром, когда я принес ему переписанный текст, в кабинете увидел худощавого человека средних лет, с тремя ромбами в петлицах. Темные волосы гладко зачесаны назад, на бледном лице резко выделяются узкие черные брови, тонкий с чуть заметной горбинкой нос, под ним косичками свисают темные усы. Глубоко сидящие карие глаза - живые, пытливые.

Я догадался, что это член Военного совета округа корпусной комиссар Николай Николаевич Вашугин. Представился ему. Он встал, внимательно оглядел меня. Протянув руку, сухо сказал:

- Ну, здравствуйте. А вам следовало бы зайти ко мне. Не мешает познакомиться поближе.

Я извинился и сказал, что собирался сегодня же это сделать.

Вечером мы с ним долго беседовали. Вашугина интересовало все: и моя биография, и работа отдела, и мое настроение, и настроение моих подчиненных.

По рассказам друзей я уже знал, что Вашугин - прямой и принципиальный человек, правда, иногда чрезмерно вспыльчивый. Это старый опытный политработник, служит в армии с 1919 года. В 1930 году он стал командиром - комиссаром [44] стрелкового полка. Потом работал в Политуправлении РККА. В 1937 году его направили на прославленные Высшие стрелково-тактические курсы "Выстрел". После них вновь назначили командиром стрелкового полка. Вскоре его, как способного командира, имевшего к тому же опыт партийно-политической работы, выдвинули на пост члена Военного совета Ленинградского военного округа. Во время событий на Карельском перешейке он был членом Военного совета 7-й армии. После финской кампании вновь становится членом Военного совета ЛВО, а несколько месяцев спустя, осенью 1940 года, его направили членом Военного совета в наш округ.

В окружной Дом Красной Армии съехались участники сборов - руководящий состав округа, командующие армиями, члены военных советов и начальники штабов армий, командиры, начальники политорганов и начальники штабов корпусов и дивизий, коменданты и начальники штабов укрепленных районов, начальники военных училищ.

На трибуне - Г. К. Жуков. Присутствующие внимательно слушают нового начальника Генерального штаба. Он говорит о напряженности международной обстановки. На земле полыхает пожар новой мировой войны, на которой, как всегда, наживаются капиталисты, а народы жестоко страдают. Ныне мирное население терпит такие бедствия и приносит столько жертв, как ни в одной из прежних войн, ибо в сферу боевых действий втягивается даже глубокий тыл воюющих стран.

Угроза войны все более нависает и над нашей Родиной. Г. К. Жуков не скрывал, что главным нашим потенциальным противником мы должны рассматривать фашистскую Германию. Поэтому он много внимания уделил действиям гитлеровских войск на Западе. Военные успехи немцев ошеломили весь мир. Но нельзя забывать, что эти победы давались легкой ценой, гитлеровцы почти не встречали сопротивления. И все же из этих событий мы должны сделать выводы. Главную роль в победах фашистской армии сыграли авиация, бронетанковые и моторизованные соединения в их тесном взаимодействии. Это они своими мощными ударами обеспечили стремительность наступления немецких войск. [45] Немецкая армия хорошо оснащена, приобрела солидный боевой опыт. Сражаться с таким противником будет нелегко. Раньше мы считали, что, если придется прорывать вражескую оборону, достаточно будет полуторного, в крайнем случае двойного превосходства над противником на участке главного удара. На московском совещании одержало верх другое мнение: надо обеспечивать такое превосходство в силах не только на участке главного удара, но и во всей полосе наступления войск фронта.

Это заявление Г. К. Жукова изумило всех. А генерал разъяснил, что мысль о создании в наступлении двойного общего превосходства в силах и средствах одобрена на совещании в Москве.

Далее Георгий Константинович указал, что у нас еще есть командиры, пытающиеся рассматривать современную войну сквозь призму гражданской войны. Отсюда стремление цепляться за старые оперативно-тактические нормы, непонимание значения массированного применения новых родов войск - авиации и танков.

Правда, есть у нас и слишком горячие головы. Сделав правильные выводы из сражений в Западной Европе, они, дай им волю, затеяли бы полный переворот в военном деле. Эти товарищи забывают, что любые, даже самые смелые планы должны опираться на реальные возможности. Планируя мероприятия на случай войны, мы не можем исходить из того, чем будет располагать наша армия в будущем. А если война начнется сейчас? Мы должны быть реалистами и строить планы, исходя из тех сил и средств, которыми располагаем сегодня.

Генерал армии говорит о подготовке личного состава войск. Многие наши товарищи кое-чему научились в Испании. Серьезным испытанием и большой школой явились бои на Карельском перешейке. Сейчас с учетом этого опыта следует еще более активно и целеустремленно совершенствовать выучку войск. К войне надо готовиться со всей серьезностью.

Жуков подчеркнул, что разработанная в Красной Армии теория так называемой глубокой операции полностью оправдалась в современных условиях. Но военное дело не стоит на месте, и теория должна развиваться, обогащаться в свете достижений военного искусства, совершенствования средств борьбы, возрастания боевой мощи нашей армии. Докладчик особо остановился на значении в [46] наши дни тактической и оперативной внезапности, призвал к повышению бдительности и боевой готовности.

Остальные выступления, по существу, дополняли основной доклад. Много конкретных деловых мыслей высказал генерал И. Г. Советников, командовавший тогда 5-й армией. Интересным было выступление генерала Пуркаева по вопросам обороны. Мне запомнились слова: "Оборона, которая не рассчитана на победу, беспредметна и не нужна. И в обороне нужно добиваться превосходства над противником, но создается оно совсем иначе, чем в наступлении. Здесь понадобится, пожалуй, еще больше умения в маневрировании силами и средствами".

Генерал М. И. Потапов, командир 4-го мехкорпуса, свое выступление посвятил организации и осуществлению ввода в прорыв крупных механизированных соединений. Он высказал очень верную мысль о том, что мы ни в коем случае не должны копировать действия фашистских механизированных войск в Западной Европе. Во-первых, там условия для немцев создались исключительно благоприятные. Во-вторых, фашисты ничего не придумали нового. Они воспользовались идеями, которые зародились у нас в Красной Армии еще в середине тридцатых годов, когда мы формировали первые механизированные корпуса. И воспользовались, надо сказать, весьма умело. Однако и здесь иногда их подводят пристрастие к шаблону и слепое следование принятым канонам.

Главное внимание Потапов уделил необходимости тесного взаимодействия механизированных соединений с авиацией. Надо, чтобы авиационные командиры не только хорошо знали организационную структуру наших механизированных соединений, но и существо их боевого использования в ходе операции. Ратуя за тесное взаимодействие авиации и танков, Потапов переусердствовал и выдвинул совсем нереальное предложение: ввести в штат мехкорпуса авиационную дивизию, создать этакий гибрид - авиамеханизированное соединение.

Замечу сразу же, что Г. К. Жуков камня на камне не оставил от этого прожекта, хотя в целом выступление Потапова оценил очень высоко и горячо поддержал ряд его предложений. В частности, генерал армии подхватил мысль Потапова о необходимости добиться одинаково высокой мобильности мотопехоты и танковых частей и шире практиковать на учениях действия пехоты в качестве танковых [47] десантов. Потапов своевременно подметил резкое различие в запасе хода между автомашинами, на которых передвигалась мотопехота, и танками и предложил подумать, как устранить втот недостаток.

Рекомендации Потапова, направленные на увеличение мобильности мехкорпусов, вскоре нашли широкое применение.

Ярким, темпераментным было выступление члена Военного совета округа. Н. Н. Вашугин говорил о дисциплине. Организованность, уставной порядок - главное условие высокой боеспособности войск. Вашугин тепло отозвался о командирах, которые воспитывают подчиненных в духе железной дисциплины. А кое-кому и крепко досталось. Наш член Военного совета умел пробрать словом даже самых невозмутимых.

На следующее утро начались групповые занятия на картах. С командующими армиями, начальниками родов войск округа и их начальниками штабов занятия проводил сам Жуков, с командирами корпусов и их начальниками штабов - генерал Пуркаев, а с командирами дивизий, комендантами укрепрайонов и начальниками училищ - заместитель начальника штаба округа по организационно-мобилизационным вопросам генерал-лейтенант Г. К. Маландин и я.

Сборы длились пять суток. Вряд ли для читателя представит сейчас интерес подробный рассказ о том, как проходили занятия и какие вопросы мы на них отрабатывали. Скажу только, что учеба была организована очень интересно, дала много поводов для размышлений.

После подведения итогов сборов Г. К. Жуков официально объявил нам о кадровых перестановках: генерал Советников назначен помощником командующего округом по укрепленным районам, а генерал Потапов принимает у него 5-ю армию. Пожелав успехов получившим новые назначения товарищам и тепло попрощавшись с участниками сборов, генерал армии приказал всем немедленно выехать к месту службы. На следующий день и сам он уезжал в Москву. На вокзале его провожали сослуживцы по управлению округа, представители партийных и советских организаций города. Чувствовалось, что Жуков успел снискать в Киеве глубокое уважение. Он был заметно растроган. С его обычно сурового лица не сходила легкая улыбка. [48] А еще через несколько дней мне позвонил Пуркаев:

- Поедем на вокзал встречать нового командующего.

Поезд опаздывал. В ожидании его мы прогуливались по перрону. Речь зашла о Кирпоносе. Генерал Пуркаев, пожалуй единственный из нас, знал основные этапы его службы. Михаил Петрович Кирпонос в Красной Армии со дня ее основания. В годы гражданской войны был помощником начальника прославленной 1-й Украинской дивизии. Здесь же командовал полком. В 1927 году успешно закончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. В финскую кампанию командовал стрелковой дивизией. Зимой 1940 года эта дивизия по неокрепшему льду под огнем противника прорвалась в тыл выборгским оборонительным позициям противника. За решительность и мужество Кирпонос был тогда удостоен звания Героя Советского Союза.

- В общем, наш новый командующий человек незаурядный, - резюмировал Пуркаев.

Подошел поезд. Спешим в самый конец, к салон-вагону. В его дверях показался высокий, стройный генерал. Он легко спрыгнул с подножки и, молча улыбаясь, стал пожимать руки встречавшим.

Вскоре после приезда новый командующий обошел штаб. Видимо, ему хотелось быстрее ознакомиться с положением дел, с людьми. Побывал он и у нас, в оперативном отделе. Его худощавую, ладную фигуру плотно облегал тщательно отутюженный китель. На груди поблескивала золотая звездочка Героя. Бледное, гладко выбритое лицо почти без морщин. Над большими голубыми глазами нависали черные брови. Темные, густые волосы тщательно расчесаны на пробор. Лишь легкая седина на висках да глубокие складки в уголках губ выдавали, что этому моложавому человеку уже под пятьдесят.

Командующий подробно расспрашивал меня о моей прежней службе. Услышав, что я работал старшим преподавателем в Академии Генерального штаба, обрадовался:

- Так вот где я встречал вас, полковник! Ну что же, старый знакомый, теперь поработаем вместе.

Кирпонос познакомился с моими помощниками и поинтересовался, над какими проблемами работаем мы сейчас и какие у нас трудности.

Я ответил, что мы подготовили новый план прикрытия [49] государственной границы. Он разработан с участием начальников штабов приграничных армий и начальников родов войск и служб округа, рассмотрен и одобрен генералом Пуркаевым. Было бы желательно при первой возможности утвердить его.

- План прикрытия - важнейший документ, - сказал Кирпоиос. - По нему будут развертываться первоначальные боевые действия войск округа в случае войны. Именно поэтому к его утверждению мы должны подойти со всей серьезностью.

Через день или два адъютант командующего майор А. П. Гненный сообщил мне, что меня вызывает генерал Кирпонос. Я захватил карту и справки по плану прикрытия границы. Бегло просмотрев документы, командующий сказал:

- Оставьте мне все это. Я разберусь, а потом выскажу свое мнение.

План прикрытия

Два дня спустя командующий снова вызвал меня. В его кабинете были Вашугин и Пуркаев. Молча показав на стул, Кирпонос открыл папку с материалами по плану прикрытия границы.

- Я думаю, - начал он, подчеркивая каждое слово, - что с момента объявления мобилизации до начала активных действий крупных сил на границе пройдет некоторое время. В первую мировую войну это время измерялось неделями, в современных условиях оно, безусловно, резко сократится. Но все же несколькими днями мы будем, очевидно, располагать. Следовательно, для прикрытия государственной границы можно выделить минимум имеющихся у нас сил, чтобы остальными маневрировать, исходя из конкретно складывающейся обстановки. Вероятнее всего, от нас потребуется создать мощную ударную группировку, которая поведет решительное контрнаступление на агрессора.

Кирпонос взял из папки листок с нашими расчетами:

- И вот я спрашиваю вас: а не многовато ли войск мы сосредоточиваем на границе?

Никто не ответил. Командующий бросил листок на место.

- По-моему, слишком много. Считаю, что из состава [50] каждого армейского района прикрытия границы надо высвободить минимум по одной стрелковой дивизии. Тогда нам будет легче быстро создать достаточно мощную ударную группировку и бросить ее на врага. Помните: если на нас нападут, мы должны немедленно организовать ответный удар.

- Да, - задумчиво проговорил Пуркаев. - Так-то оно так: мы, конечно, должны думать об ответном ударе. Но ведь к нему надо подготовиться. А если враг нападет неожиданно, сомнет жидкую цепочку наших войск прикрытия и всеми силами двинется дальше? Тогда и оборону будет трудно создать, а не то что организовать контрнаступление.

- А мы не должны допустить, чтобы враг упредил нас, - холодно парировал Кирпонос. - Для чего у нас разведка существует?

- Правильно, товарищи, - вмешался в разговор Вашугин, - не пристало нам думать об обороне. Если враг навяжет нам войну, наша армия будет самой нападающей из всех армий. Она сумеет нанести противнику сокрушительный ответный удар, а затем добить там, откуда он пришел.

- А вы как думаете, полковник?-спросил меня Кирпонос.

Я был, естественно, одного мнения о начальником штаба: он высказал результаты наших общих раздумий. Мы исходили из того, что многомиллионная гитлеровская армия, по существу покорившая всю Западную Европу, обладает огромной ударной мощью. Сейчас у нее руки развязаны: "странная война" на Западе мало беспокоит немцев. Используя развитую сеть железных и шоссейных дорог, Гитлер может в короткие сроки сосредоточить крупные силы против наших западных границ и бросить их на нас. В этих условиях нам, как мы рассуждали, следовало бы выделить в состав эшелона прикрытия границы столько войск, чтобы они смогли отразить первый вражеский удар. Под прикрытием этого мощного заслона нам легче будет подтянуть резервы и перейти в контрнаступление.

И я без колебаний ответил, что согласен с начальником штаба и поддерживаю предложенный им план.

- Неправильно вы мыслите, - вздохнул командующий. - Согласиться с вами не могу. - Закрыл папку и [51] протянул ее мне. - Дорабатывайте план, как я сказал, чтобы в резерве оставалось возможно больше сил.

Пока штабы скрупулезно разрабатывали оперативные планы отражения возможной агрессии, в войсках округа шла напряженная боевая учеба. Была завершена тактическая подготовка одиночного бойца, и началась отработка тактики мелких подразделений. Большая часть учебного времени отводилась решению вопросов наступательного боя. Не упускалась из виду и оборона. Генерал Кирпонос требовал, чтобы бойцы привыкали к танковым атакам. Возвращаясь из войск, штабные офицеры с восхищением рассказывали о том, как хладнокровно ведут себя молодые красноармейцы, когда ревущие танки на полном ходу проскакивают через боевые порядки подразделений.

Боевая подготовка сочеталась со строительством оборонительных рубежей, которые возводились вдоль границы. Войска испытывали огромное напряжение.

Во второй половине февраля последовало распоряжение: начальнику штаба округа с группой генералов и офицеров, принимавших участие в разработке плана прикрытия государственной границы, срочно прибыть в Москву. Вместе с Пуркаевым поехали начальник штаба ВВС генерал-майор авиации Н. А. Ласкин, начальник 5-го отдела штаба округа генерал-майор И. И. Трутко, начальник войск связи генерал-майор Добыкин, начальник военных сообщений полковник А. А. Коршунов, я и мой заместитель полковник Данилов.

Внезапный вызов в Москву, с одной стороны, встревожил: неужели разработанный нами план столь плох, что его придется переделывать? С другой стороны, поездка меня радовала: предстояла встреча с семьей, которую не видел почти полгода.

В Москве все наконец прояснилось: мы должны принять участие в рассмотрении мероприятий по дальнейшему укреплению государственной границы.

В это время в центре внимания всей общественности была XVIII партийная конференция. Она рассмотрела задачи в области промышленности и транспорта и другие важнейшие вопросы. Были отмечены крупные успехи в развитии социалистической экономики. И вместе с тем Центральный Комитет партии с большевистской прямотой [52] вскрывал недостатки. При чтении материалов конференции невольно припоминались слова В. И. Ленина о том, что по тому, как партия относится к допущенным ошибкам, судят о ее силе, о ее серьезности. Этим здоровым критическим духом было в какой-то мере пронизано и празднование 23-й годовщины Красной Армии. В докладах на торжественных собраниях звучали далеко не одни фанфары. Такой же была и статья Г. К. Жукова, помещенная в праздничном номере "Красной звезды". Начальник Генерального штаба решительно выступил против шаблона и условностей в боевой учебе войск. Он подчеркнул, что эти условности особенно недопустимы сейчас, когда международная обстановка заставляет нас каждую минуту быть в полной боевой готовности.

На XVIII партийной конференции командующий Киевским Особым военным округом М. П. Кирпонос был избран кандидатом в члены ЦК ВКП(б). Немного позднее ему присвоили звание генерал-полковника. Мы искренне поздравили его.

В начале марта осложнилось положение на Балканах. Советское правительство заявило болгарскому правительству о том, что допуск германских войск на территорию страны ведет к расширению сферы войны и втятванию в нее Болгарии и что Советское правительство встревожено этим фактом. Событие настораживающее. Оно заставило всех нас еще усиленнее работать над планом укрепления границы.

Выполнив задание, мы в середине марта вернулись в Киев. В штабе округа нас ждали. Мои немногочисленные помощники задыхались от нараставшей с каждым днем лавины срочных дел. Начальник Генерального штаба потребовал от округа провести опытные учения с целью практической проверки организации стрелковой дивизии военного времени. Предписывалось одно из соединений довести до военных штатов. Для этого рядовой и сержантский состав пополнить запасниками, призванными на учебные сборы, офицеров прикомандировать на время из других дивизий, а технику и вооружение взять из неприкосновенного запаса. С такой полнокровной дивизией предполагалось провести марш, учебные наступательные и оборонительные бои, чтобы уточнить управляемость и [53] мобильность частей, их обеспеченность огневыми средствами, возможности тыловых подразделений. Одним словом, убедиться в соответствии новых штатов стрелковых дивизий требованиям современной войны.

Это была огромная по объему и очень кропотливая работа. Завершить ее Генеральный штаб предполагал к осени 1941 года. Читатель уже догадывается, что задача так и не была выполнена до конца. Война застала наши дивизии укомплектованными по штатам мирного времени.

В районе Славута, Ровно, Изяславль, Шепетовка развернулось большое учение под руководством генерал-инспектора кавалерии Красной Армии Оки Ивановича Городовикова. Тема: "Марш и встречный бой усиленного кавалерийского корпуса, действующего на фланге армии". В учениях участвовали 5-й кавалерийский корпус в составе 3-й и 32-й кавалерийских дивизий, а также танковая, моторизованная и авиационная дивизии. Местность была выбрана трудная, со множеством речушек и болот, разлившихся от весеннего половодья. Легко себе представить, как досталось войскам. В таких условиях особенно сложно добиться взаимодействия между разнородными соединениями и частями. Всем пришлось потрудиться. К сожалению, наряду с правильными выводами, которые очень пригодились в боях, были сделаны и сомнительные умозаключения. Руководители учений, огорченные некоторыми неудачами, пришли, например, к рекомендации: "Передвижения танковых и моторизованных дивизий ночью избегать". Почему? Видите ли, усложняется управление войсками, темп марша снижается, возможны аварии, а ремонтировать технику в темноте страшно трудно. Категорически отвергались ночные атаки: после них, дескать, и людей не соберешь.

Война зачеркнула эти рекомендации. Она заставила совершать марши чаще всего в ночное время да и ночными атаками не пренебрегать.

Мне пришлось в первую очередь заниматься армейскими планами прикрытия государственной границы. В этом деле мы раньше тесно сотрудничали с генералом Германом Капитоновичем Маландиным. Но теперь он уехал - его назначили начальником Оперативного управления Генерального штаба. А на его место прибыл мой однокашник по Академии Генштаба генерал-майор Алексей Иннокентьевич Антонов. Он был удивительно похож на своего [54] предшественника и характером, и умом, и образованностью. Даже во внешнем облике между ним и Малаидиным было какое-то неуловимое сходство. Антонову до военной службы тоже удалось пройти полный курс гимназии и первый курс лесного института. Он так же, как и Маландин, в первую мировую войну окончил юнкерское училище. С 1919 года - в Красной Армии, на фронтах гражданской войны. Впервые мы встретились с ним в 1936 году в Академии Генерального штаба, куда он прибыл с должности начальника оперативного отдела Харьковского военного округа. Но не успел проучиться и года, как его срочно отозвали из академии и назначили начальником штаба столичного военного округа. Потом он преподавал в Военной академии имени М. В. Фрунзе. И вот незадолго до войны судьба снова свела нас вместе.

Решая организационно-мобилизационные вопросы, Антонов сумел быстро разобраться в обстановке, оценить всю важность плана прикрытия границы. Он оказал огромную помощь во всей нашей работе.

Армейские планы прикрытия государственной границы разрабатывались под непосредственным руководством и контролем командования округа. Были вызваны начальники штабов всех армий с группами офицеров, допущенных к этой работе. Все это время они безвыездно находились в Киеве. К нашему возвращению из Москвы планы уже были готовы. К счастью, больших переделок не потребовалось.

В конце марта генерала Пуркаева вызвали в Москву. Возвратился он необычно оживленным я очень довольным. Его самоотверженный труд был отмечен вторым орденом Красного Знамени.

Из столицы начальник штаба привез последние новости. В частности, он рассказал, что в Москве обеспокоены развитием событий в Югославии. В Генеральном штабе имеются сведения, что Гитлер избрал Югославию очередной жертвой, собирается ее оккупировать. А так как нашему правительству далеко не безразлична судьба народов этой страны, то могут возникнуть осложнения в наших отношениях с фашистской Германией.

Действительно, в ближайшие недели обстановка в Юго-Восточной Европе резко обострилась. 27 марта в Белграде вспыхнуло восстание против тогдашнего югославского [55] правительства, старавшегося превратить Югославию в сателлита фашистской Германии. К власти пришли антигитлеровски настроенные круги во главе с генералом Симовичем. Спустя несколько дней, 5 апреля 1941 года, Советское правительство заключило с новым правительством Югославии договор о дружбе и ненападении. Это была моральная поддержка народам Югославии и явное предостережение Гитлеру.

Но Гитлер не внял предостережению и обрушил на Югославию фашистские полчища. Печать наша по вполне понятным причинам реагировала на это событие сдержанно, но в народе известие о нападении гитлеровских войск на Югославию вызвало возмущение. Помнится, в один из апрельских вечеров мне довелось смотреть чудесный фильм Эйзенштейна "Александр Невский". Зрители бурно воспринимали перипетии фильма. Когда же лед на Чудском озере затрещал под псами-рыцарями и вода начала поглощать их, в зале, среди громких восторгов, раздался яростный возглас:

- Так их, фашистов!

Буря аплодисментов была ответом на этот вырвавшийся из души крик.

Не менее горячее одобрение вызвали у зрителей знаменитые напутственные слова, с которыми Александр Невский обратился к пленным.

"...Пусть без страха идут к нам в гости, - гремел незабываемый голос Николая Черкасова с экрана. - Но кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет: на том стоит и стоять будет земля русская!"

В сердцах свободолюбивых советских людей жила неугасимая ненависть к фашистам - поработителям народов. И не случайно именно в то время этому замечательному фильму была присуждена Сталинская премия.

Вскоре после начала оккупации Югославии фашистами Генеральный штаб дал указание внести в план прикрытия государственной границы ряд существенных поправок. Командованию округа было приказано значительно усилить войска, выдвинутые к границе. Сюда дополнительно подтягивались четыре механизированных корпуса, четыре стрелковые дивизии и ряд соединений и частей спецвойск.

Такое усиление прикрытия границы должно было значительно облегчить отражение первого удара агрессора. [56] Однако новый приказ несколько огорчил генерала Кирпоноса. Командующий по-прежному считал, что нельзя ослаблять группировку войск, целью которой является контрудар по противнику.

Сейчас, конечно, очевидно, что в Генеральном штабе более реально расценивали опасность внезапного вражеского нападения и сделали правильный вывод: для отражения первоначального удара потребуется больше сил, чем предусматривалось первым вариантом прикрытия государственной границы.

Снова были вызваны в Киев начальники штабов армий и их офицеры. Напряженно трудились больше недели. Дело усложнялось тем, что генералы и офицеры, работавшие над планом, должны были все, от первой до последней бумажки, исполнять собственноручно, даже на машинке сами переписывать. Помнится, и мне пришлось срочно восстановить навыки работы на пишущей машинке, которыми я овладел еще в молодости, будучи в должности полкового адъютанта.

Военный совет округа после внимательного изучения нового плана прикрытия без промедления утвердил его.

Учитывая, что именно этим вариантом плана мы руководствовались, организуя отпор немецко-фашистским войскам, пожалуй, следует более подробно рассказать о его содержании.

Государственная граница, протяженность которой в пределах округа достигала 940 километров, прикрывалась силами 5, 6, 26 и 12-й армий. В полосе 5-й армии (от Влодавы до Крыстынополя - 170 километров) размещались на удалении от 10 до 150 километров от границы пять стрелковых дивизий, 22-й механизированный корпус, восемь отдельных пулеметных батальонов, составлявших гарнизоны укрепленных районов, один артиллерийский полк резерва Главного Командования, три зенитных артиллерийских дивизиона. На аэродромах располагались две авиационные дивизии. Непосредственно на границе службу несли 90-й и 98-й пограничные отряды.

Возглавлял 5-ю армию генерал-майор танковых войск Михаил Иванович Потапов. Это был самый молодой по возрасту, на мой взгляд, наиболее способный и энергичный из командармов нашего военного округа. К началу войны ему исполнилось 39 лет. Родом он из Смоленщины. [57] Подростком работал в харьковском трамвайном депо. В 1920 году вступил в Красную Армию. Был красноармейцем, командиром взвода, эскадрона. Учился на различных командных курсах, а затем успешно окончил Военную академию механизации и моторизации РККА. Обладая разносторонней военной подготовкой и незаурядным дарованием, он быстро продвигался по службе. Его командирские качества особенно раскрылись в боях на Халхин-Голе, где он командовал танковой бригадой, а затем стал заместителем командующего отдельной армейской группой. В 1940 году Потапов был назначен командиром формировавшегося 4-го мехкорпуса, а затем командующим 5-й армией.

Членом Военного совета армии был дивизионный комиссар М. С. Никишев, начальником штаба - генерал-майор Д. С. Писаревский.

Южнее, на львовском направлении, участок границы от Крыстынополя до Радымно (140 километров) прикрывала 6-я армия. В нее входили три стрелковые и одна кавалерийская дивизии, 4-й механизированный корпус, пять пулеметных батальонов, составлявшие гарнизоны 4-го и 6-го укрепленных районов, два артиллерийских полка. Кроме того, армии были подчинены две авиационные дивизии и зенитный артполк. Город Львов прикрывался 4-й дивизией ПВО. В полосе армии пограничную службу несли комендатуры 91-го и частично 92-го пограничных отрядов.

6-й армией командовал генерал-лейтенант Иван Николаевич Музыченко, волевой и решительный человек. Сын матроса, он с детства познал и нужду и тяжелый подневольный труд. Восемнадцати лет вступил в партию. Дрался на фронтах гражданской войны. Образование - два класса учительской семинарии. Военная подготовка - кавалерийские курсы. Прошел почти все должности в полковом звене. В июле 1937 года был назначен командиром 4-й Донской кавалерийской дивизии, получил звание комбрига. Потом некоторое время преподавал тактику на кавалерийских курсах. В боях на Карельском перешейке в начале 1940 года командовал стрелковой дивизией, а через полгода уже был назначен командующим армией. Кораусной комиссар Вашугин, весьма симпатизировавший молодому командарму, дал ему однажды такую характеристику: "Музыченко-растущий командир. [58] Единственный недостаток - излишняя резкость. В военное время будет хорошим командующим армией".

Членом Военного совета армии был дивизионный комиссар Н. К. Попов, начальником штаба - комбриг Н. П. Иванов.

На перемышльском направлении, на 130-километровом участке от Радымно до Творыльне, в полосе 26-й армии стояли три стрелковые и одна авиационная дивизии, гарнизон Перемышльского укрепленного района, 8-й механизированный корпус, один артполк, два зенитных артиллерийских дивизиона. Охрана госграницы обеспечивалась частью сил 92-го и всеми комендатурами 93-го пограничных отрядов.

Армией командовал генерал-лейтенант Федор Яковлевич Костенко, которого я хорошо знал. Честнейший, трудолюбивый, волевой и мужественный человек. Образование - сельская школа и кавалерийские курсы. Выручали боевой опыт, приобретенный на гражданской войне, изумительная работоспособность и целеустремленность. Ему исполнилось 45 лет, когда в 1940 году его назначили командующим армейской кавалерийской группой, которая позже была переформирована в 26-ю армию. Федор Яковлевич отличался пунктуальной исполнительностью. Он не любил пускаться в рассуждения, если получен приказ. Его высоко ценили за твердость и точность в выполнении решений командования.

Членом Военного совета армии был бригадный комиссар Д. Е. Колесников, начальником штаба - полковник И. С. Варенников.

На самом южном фланге, от города Черновицы{1} до устья Днестра, почти на полтысячи километров растянулись войска 12-й армии. Здесь были шесть стрелковых и две авиационные дивизии, 16-й механизированный корпус и пять зенитных артиллерийских дивизионов. 11-я бригада ПВО прикрывала Дрогобыч. Охраняли границу комендатуры 94, 95, 96 и 97-го пограничных отрядов.

Командовал армией генерал-майор Павел Григорьевич Понеделин, пожалуй наиболее образованный из наших командармов. В свое время он командовал стрелковой дивизией, возглавлял штаб Ленинградского военного округа, руководил кафедрой тактики в Военной академии имени [59] М. В. Фрунзе. Большой знаток тактики высших соединений, отлично разбиравшийся в вопросах военного искусства, он пользовался в нашем округе большим авторитетом.

Членом Военного совета армии был бригадный комиссар И. П. Куликов, начальником штаба - генерал-майор Б. И. Арушанян.

Для мирного времени граница была прикрыта надежно. Но партия и правительство, обеспокоенные событиями на Западе, заботились о дальнейшем усилении приграничных округов. 26 апреля мы получили приказ в течение месяца сформировать пять подвижных артиллерийских противотанковых бригад. Впоследствии они сыграли немаловажную роль в борьбе с фашистскими танковыми дивизиями, хотя к началу войны еще не были полностью обеспечены транспортом. Во главе этих соединений были поставлены лучшие артиллеристы округа, в том числе генерал К. С. Москаленко и полковник М. И. Неделин.

Срочно формировался 1-й воздушнодесантный корпус. В него должны были войти 211-я воздушнодесантная бригада, которая перебрасывалась к нам с Дальнего Востока, 204-я воздушнодесантная бригада нашего округа и личный состав, освободившийся при реорганизации четырех стрелковых дивизий 12-й армии в горнострелковые.

Командование округа было поставлено в известность, что к 25 мая к нам с Дальнего Востока прибудет управление 31-го стрелкового корпуса. Одновременно Львовское пехотное училище передислоцировалось на Урал.

Командованию округа все прибавлялось работы. Реорганизация имевшихся, формирование новых соединений и частей, прием и размещение войск, прибывающих из глубины страны, требовали энергии и инициативы от всех работников штаба. Мы понимали, что в Москве обстановку на нашей западной границе считают куда более угрожающей, чем это, по вполне понятным соображениям, высказывалось в печати и сообщалось по официальным каналам.

Последний предвоенный Первомай в Киеве был не по-весеннему хмур. С утра небо затянуло свинцовыми облаками. Но капризы погоды не могли омрачить праздничного настроения киевлян. Казалось, весь город вышел на [60] улицы и площади. В 10 часов утра начался парад войск. Открывали его курсанты военных училищ. Впереди колонн - молодые лейтенанты - выпускники 1941 года. Перед самым праздником мне довелось присутствовать на выпуске в Киевском пехотном училище. Начальник училища перед строем курсантов зачитал приказ наркома о присвоении выпускникам офицерского звания и соответствующей военной квалификации. Глядя на энергичные юные лица новых командиров, я радовался - войска получат хорошие кадры. Им еще некоторую практическую подготовку - будут отличные командиры. К сожалению, молодым лейтенантам не удалось вовремя получить практический опыт. После училища они поехали в отпуск, а там разразилась война, и лейтенанты знакомились со своими первыми подчиненными фактически уже в боях.

Народ, заполнивший тротуары Крещатика, восторженно встречал каждую колонну войск.

Блестят стекла очков на кожаных шлемах: идут парашютисты, за ними - краснофлотцы в белых бескозырках.

Могучие кони выносят на площадь пушки. За ними на грузовиках моторизованная пехота - будущее нашей армии. К сожалению, ее было еще мало: не хватало машин. Внушительно выглядели технические части. Зрители с любопытством посматривали на звукоулавливатели, прожекторы, зенитные орудия и счетверенные пулеметные установки, призванные отражать нападение с воздуха.

Искреннее восхищение вызвали тупоносые гусеничные тягачи, которые легко тянули за собой грозные орудия. Великолепная мощная и мобильная артиллерия! Стоявший рядом со мной инспектор артиллерии округа полковник Н. Н. Семенов проговорил:

- Жаль, что пока маловато этой техники у нас. Вот посмотрите, что будет через годик-два!

Гул артиллерийских тягачей потонул в рокоте стальных бронированных машин. Движение танковых колонн даже у нас, военных, всегда вызывало душевный трепет. Их вид невольно рождал мысль: вот оно - главное средство удара и оперативного маневра в будущей войне! Какой военачальник не мечтал иметь их под рукой!

А танки идут и идут, и, кажется, нет им конца. Сначала легкие машины - по три в ряд, за ними более мощные по две в ряд, а затем и по одной. Лишь опытный [61] взгляд замечал обилие устаревших танков. Мало кто среди зрителей понимал, что внушительные на вид многобашенные машины - это старушки, фактически уже снятые с производства. Новейших, прославившихся впоследствии тридцатьчетверок и KB на параде участвовало сравнительно немного. И не потому, что их мало было в округе. Для участия в параде вполне хватило бы, но, к сожалению, эти машины только что поступили в войска, и танкисты не приобрели еще достаточных навыков в их вождении.

Не успели проследовать через площадь последние танки, как воздух сотрясся от рева низко летевших истребителей И-16, юрких, маневренных, но не обладавших высокими скоростями. За ними, словно под прикрытием, шли еще более тихоходные штурмовики. Лишь небольшая группа современных скоростных самолетов, только что появившихся в войсках знаменитых "чаек" и МиГ-3 не уступавших лучшим образцам боевых самолетов того времени, порадовала взор даже самого искушенного в военном деле зрителя. Этих самолетов в округе к тому времени было уже более сотни, но летчики еще не успели их полностью освоить.

А потом площадь оказалась во власти по-праздничному пестрых колонн ликующих киевлян. Народ радовался своим успехам. На транспарантах, которые несли демонстранты, - обилие цифр: рабочие рапортовали о выполнении и перевыполнении производственных заданий. Но были и плакаты, призывающие повышать революционную бдительность и крепить оборону. Мне запомнилось огромное панно, на котором были изображены рабочие и колхозники - суровые, с оружием в руках. Самой популярной песней демонстрантов была знаменитая "Если завтра война...".

Почти три часа текли по площади многолюдные колонны - полмиллиона демонстрантов! Незабываемое зрелище!

Последний весенний месяц не принес потепления в международных отношениях. Советское государство готовилось к отпору. Именно так мы в штабе округа расценили назначение И. В. Сталина Председателем Совета Народных Комиссаров. Впервые за годы существования [62] Советской власти руководство Центральным Комитетом партии и Советом Народных Комиссаров было сосредоточено в одних руках. Нужно сказать, что все с удовлетворением встретили это сообщение.

В начале мая мы получили оперативную директиву Народного комиссара обороны, которая определяла задачи войск округа на случай внезапного нападения гитлеровцев на нашу страну.

Читатель может усомниться в необходимости такой директивы: ведь отражение возможной агрессии предусматривалось планом прикрытия государственной границы. Однако к тому времени этот план не был еще утвержден Москвой. Видимо, поэтому Народный комиссар решил специальной директивой повысить боевую готовность западных приграничных округов. Задачи ставились конкретные: своевременно выявить сосредоточение войск наших вероятных противников, группировку их сил; не допустить вторжения войск агрессора на территорию СССР, быть готовыми упорной обороной надежно прикрыть мобилизацию, сосредоточение и развертывание войск округа.

В первом эшелоне, как и предусматривалось планом, готовились к развертыванию стрелковые корпуса, а во втором - механизированные (по одному на каждую из четырех армий). Стрелковые соединения должны были во что бы то ни стало остановить агрессора на линии приграничных укреплений, а прорвавшиеся его силы уничтожить решительными массированными ударами механизированных корпусов и авиации. В дополнение к плану прикрытия директива наркома требовала от командования округа спешно подготовить в 30-35 километрах от границы тыловой оборонительный рубеж, на который вывести пять стрелковых и четыре механизированных корпуса, составлявшие второй эшелон войск округа. Все эти перемещения войск должны были начаться по особому приказу наркома. Авиацию предписывалось держать в готовности к передислокации на полевые аэродромы. Определялось место командного пункта, с которого командование округа должно было руководить действиями войск в случае агрессии. Его начали спешно строить в Тарнополе.

На генералов Пуркаева, Добыкина, Трутко, меня и моего заместителя полковника Данилова легла новая задача: в короткий срок разработать всю оперативную документацию [63] по организации выдвижения корпусов второго эшелона в приграничную зону. Во время этой работы у меня возникло сомнение: уж очень незначительной оказывалась общая глубина обороны - всего 50 километров. А если враг прорвется? Кто его встретит в тылу? Ведь в резерве командования округа сил почти не оставалось...

Я высказал свое опасение генералу Пуркаеву. Тот ответил, как всегда, не сразу. Хмуря брови, он помолчал, а потом отрезал:

- В Москве знают, что делают. В тылу будет кому встретить прорвавшиеся войска.

Позже я убедился в правоте начальника штаба. Во второй половине мая мы получили директиву, в которой предписывалось принять из Северо-Кавказского военного округа и разместить в лагерях управление 34-го стрелкового корпуса с корпусными частями, четыре стрелковые и одну горнострелковую дивизии. С войсками прибудет оперативная группа во главе с первым заместителем командующего Северо-Кавказским округом генерал-лейтенантом М. А. Рейтером.

Генеральный штаб определил и дислокацию прибывающих войск.

Первый эшелон должен был прибыть 20 мая.

Новая директива, хотя, видимо, и не была неожиданной для командования округа, все же весьма озаботила всех: ведь предстояло в короткий срок разместить почти целую армию. Кирпонос долго сидел задумавшись, а потом размашисто написал на документе: "Начальнику штаба. Прошу обеспечить выполнение настоящей директивы, обратив особое внимание на удобства размещения и обеспечение пищеблоками". Пуркаев тут же приказал мне немедленно разработать соответствующий план.

На следующий день план был готов и утвержден командующим.

Свалившиеся на наши головы новые хлопоты помешали мне участвовать в окружном командно-штабном учении, которым руководил генерал-лейтенант Яковлев, заместитель командующего округом. По отзывам товарищей, оно прошло хорошо, и штабы армий получили много полезного в области планирования и ведения армейской наступательной операции.

В конце мая значительная часть командиров штаба округа была занята приемом и размещением прибывавших [64] войск. Эшелон следовал за эшелоном. Оперативный отдел превратился в своеобразный диспетчерский пункт, куда стекалась вся информация о движении и состоянии частей. Дивизии прибывали боеспособные, хотя командиры жаловались на некомплект среднего комсостава и недостаток боевой техники, транспорта и средств связи. Их обнадеживали, что после объявления мобилизации получат все недостающее.

В первых числах июня мы узнали, что сформировано управление 19-й армии. Разместится оно в Черкассах. В новую армию войдут все пять дивизий 34-го стрелкового корпуса и три дивизии 25-го стрелкового корпуса Северо-Кавказского военного округа. Армия будет находиться в подчинении наркома. Возглавит ее командующий войсками Северо-Кавказского военного округа генерал-лейтенант И. С. Конев.

Днем позже Генеральный штаб предупредил: предстоит принять еще одну, 16-ю армию генерал-лейтенанта М. Ф. Лукина. Она будет переброшена из Забайкалья в период с 15 июня по 10 июля.

Итак, уже вторая армия направляется к нам. Это радовало. Опасение, что в случае войны у нас в глубине не окажется войск, отпадало.

Но с этого дня командиры штаба округа окончательно потеряли покой. Приходилось сожалеть, что в сутках всего только 24 часа. Ведь одновременно с завершением работы по плану прикрытия государственной границы, приемом и размещением двух прибывающих на территорию округа армий нам пришлось готовить всю оперативную документацию, связанную с выдвижением пяти стрелковых и четырех механизированных корпусов из районов прежней дислокации в приграничную зону. Мероприятия перехлестывались, налезали одно на другое. Окна оперативного отдела светились всю ночь.

Командующий округом стал еще чаще выезжать в войска. Всеми текущими делами вершил во время его отсутствия методичный и строгий начальник штаба. Генерал Кирпонос особенно тщательно проверял состояние механизированных корпусов. В поездках его обычно сопровождали начальник Автобронетанкового управления генерал Р. Н. Моргунов, начальник отдела боевой подготовки генерал В. В. Панюхов и один из моих помощников. Но 27 мая меня вызвал Пуркаев и сказал: [65]

- Быстро собирайтесь в дорогу: поедете с командующим войсками в шестую армию.

- Надолго?

- Дня на два, на три.

Утром мы уже были на перроне Львовского вокзала. Не помню точно, но по какой-то причине командующий 6-й армией генерал-лейтенант И. Н. Музыченко отсутствовал. Кирпоноса встретила группа генералов и офицеров во главе с членом Военного совета армии дивизионным комиссаром Н. К. Поповым.

- В штаб армии или прямо в войска? - спросил Попов.

- В четвертый механизированный корпус, - распорядился Кирпонос.

Примерно через час мы ужо были на танкодроме. Окутанные пылью по полю двигались машины, ныряя во рвы, карабкаясь на насыпи. Кирпонос внимательно следил за ними. Одна тридцатьчетверка лихо проскочила все препятствия. Кирпонос довольно улыбнулся:

- Молодец! - И повернулся к адъютанту: - Товарищ Гненный, выберите из наградных самые лучшие часы. Вручим их этому механику-водителю. Подъедем поближе, познакомимся с ним.

Недалеко от танка мы остановились. Из башни показалась голова в кожаном шлеме. На землю спрыгнул загорелый старший лейтенант. Представился:

- Командир третьей танковой роты старший лейтенант Кочубей.

- Кто вел танк? - спросил Кирпонос.

- Я сам. Показывал своим танкистам, как нужно преодолевать препятствия.

- Хорошо водите машину, старший лейтенант, - похвалил Кирпонос. - Добивайтесь, чтобы и подчиненные были такими же мастерами. Награждаю вас именными часами за отличную технику вождения.

Зардевшись, командир роты лихо отдал честь:

- Служу Советскому Союзу!

Повернувшись к сопровождавшему его генерал-майору Моргунову, Кирпонос сказал:

- Вот такими мастерами нужно сделать всех танкистов.

- Трудновато, товарищ командующий. Но будем стараться. [65] - А теперь, - обратился командующий к старшему лейтенанту, - покажите, на что способны ваши подчиненные.

- Eсть!

Взобравшись на башню, Кочубей флажками просигналил стоявшим на исходном положении машинам. Одна из тридцатьчетверок медленно двинулась на полосу препятствий. Танк, направляемый неопытной рукой, с трудом преодолел ее. Чуть лучше прошли две другие машины. Следя за движением танков, Кирпонос морщился.

- Не то!

- Удивляться нечему, товарищ командующий, - вздохнул генерал Моргунов. - Не успели водители освоить новые машины. Ведь они еще и трех часов на них не наездили.

- Нужно форсировать учебу, использовать для вождения каждую минуту, - распорядился командующий. - Иначе любая случайность застанет нас врасплох.

На другой день танкисты занимались огневой подготовкой. Стрельба из пушек и пулеметов получалась у них намного лучше, чем вождение. Кирпонос повеселел.

Ночью он приказал поднять дивизию по боевой тревоге. Танкисты действовали неплохо, уложились в установленное время и вышли в районы сосредоточения вполне организованно. Несколько огорчил Кирпоноса последовавший вслед за этим учебный марш. По маршруту движения танковых полков мы увидели по обочинам немало остановившихся машин. Чем дальше, тем их оказывалось все больше. Кирпонос хмурился. Когда прибывший командир дивизии начал докладывать о ходе марша, командующий перебил его:

- Почему, полковник, такой беспорядок у вас? Танки на марше останавливаются, а что же будет в бою?!

Командир дивизии пытался объяснить, что остановились лишь наиболее изношенные танки Т-26 и БТ, преимущественно, из учебно-боевого парка.

- И они не должны останавливаться! Плохо за текущим ремонтом следите.

- Запчастей к старым танкам не хватает...

Командующий, обернувшись к Моргунову, сказал хмуро:

- Плохо, генерал! Продумайте, как быстрое выправить положение. По возвращении в Киев доложите... [67]

В разведотдел округа стали поступать сведения одно тревожнее другого. Наш разведчик полковник Г. И. Бондарев стал чуть ли не самым частым посетителем командующего. Мы заметили, что после каждого разговора с ним М. П. Кирпонос становился все более мрачным. Оснований для тревог хватало. Бондарев ежедневно информировал оперативный отдел о сведениях, поступавших из различных источников.

В конце первой декады июня командующий созвал Военный совет, на котором начальник разведотдела доложил все, что ему было известно.

Еще ранней весной стали поступать данные о том, что по ту сторону границы немцы оборудуют множество полевых аэродромов, прокладывают железнодорожные ветки, а бесчисленные грунтовые дороги тянут прямо к нашей границе. С апреля началось интенсивное передвижение немецких войск. Что это - маневры? Но любые маневры изучения имеют начало и конец, а переброска немецких войск к границе не прекращается и с каждым днем нарастает. Сейчас ежедневно в приграничные с Украиной районы прибывает до двухсот эшелонов с войсками и военным имуществом.

- Мы имеем проверенные сведения, - докладывал Бондарев, - что из приграничной зоны на территории оккупированной Польши немцы выселили всех мирных жителей. Причем немецкие комендатуры предупредили местные польские власти: если начнутся боевые действия, население не должно создавать паники, иначе - расстрел на месте. Немцы заняли на территории Польши все гражданские лечебные учреждения под военные госпитали, прислали туда свой медицинский персонал. Всех поляков, занимавших на железных дорогах ответственные должности, гитлеровцы заменили своими чиновниками. Теперь все немецкие эшелоны к границе идут только в сопровождения усиленной немецкой охраны. На территории "генерал-губернаторства", как гитлеровцы именуют оккупированную Польшу, введено военное положение.

- Наверное, поляки им здорово стали досаждать! - заметил Вашугин.

- Возможна товарищ корпусной комиссар. Но, по-моему, дело не только в этом. Мы только что получили новые данные: немцы повсюду начали заменять свои пограничные войска полевыми. А-у самой границы, в районе [68] западнее Перемышля и Радымно, они сосредоточивают огромное количество мобилизованных крестьянских подвод:

Командующий военно-воздушными силами генерал Е. С. Птухин обратил внимание членов Военного совета на участившиеся нарушения нашей границы фашистскими самолетами.

- Сбивать их надо! - Он рубанул рукой воздух. - Я хорошо помню фашистов по боям в Испании. Это такие наглецы, что будут плевать в физиономию, пока не схватишь их за горло.

- К сожалению, мы еще не имеем разрешения хватать их за горло, - спокойно и сухо сказал Кирпопос. - Найдите способ без стрельбы помешать им вести разведку над нашей территорией. - Командующий округом оглядел присутствовавших. - Ясно одно: обстановка очень тревожная. Фашисты готовят что-то серьезное против нас: или крупную провокацию по методу своих союзников - японских самураев, или... В любом случае обстановка требует от нас решительных действий. Мы кое-что предприняли в этом направлении. Я отдал командующим армиями приказ занять небольшими подразделениями войск полевые позиции, подготовленные в предполье{2}. Это позволит нам в случае внезапного нападения гитлеровских войск поддержать боевые действия гарнизонов укрепленных районов и этим обеспечить подготовку и развертывание полевых войск прикрытия к отражению возможного наступления. Нам, как известно, приказано подготовить все корпуса, находящиеся в глубоком тылу округа и составляющие его второй эшелон, к выдвижению непосредственно к границе. Все, что необходимо для этого, мы сделали: корпуса ждут лишь команды, чтобы двинуться в путь. Но о начале переброски их пока распоряжения нет. Не дожидаясь этого, мы предпримем необходимые меры усиления боевого состава и общей готовности войск прикрытия.

Командующий говорит о том, что назрел момент 62-ю стрелковую дивизию армии Потапова подтянуть из Луцка ближе к границе, расположив ее в лагерях; 193-ю стрелковую дивизию из Коростеня тоже перебросить ближе к границе - в Повурский лагерь. Управление [69] 13-го стрелкового корпуса из Самбора перевести в Стрый;

3-ю кавалерийскую дивизию из района Жулкева{3} оттянуть в Изяславль, в казармы 32-й кавалерийской дивизии, а на ее место из Черкасс выдвинуть 190-ю стрелковую дивизию.

Кирпонос повернулся к начальнику штаба:

- Максим Алексеевич, немедленно подготовьте представление на имя наркома по всем этим вопросам. Как только он благословит нас, мы сразу же приступим к делу. А до получения разрешения Москвы штаб должен провести всю подготовительную работу.

- Не опоздать бы, - задумчиво проговорил начальник штаба.

- Думаю, что нарком сам поторопит нас, как только обстановка станет критической, - возразил командующий. - И вот что. Считаю необходимым немедленно отдать войскам, составляющим второй эшелон нашего округа, следующий приказ: в каждом полку носимый запас патронов иметь непосредственно в подразделениях при каждом ручном и станковом пулемете, причем половину их набить в ленты и диски; гранаты хранить на складах, но уже сейчас распределить их по подразделениям; половину боекомплекта артиллерийских снарядов и мин держать в окончательно снаряженном виде, зенитные тоже; запас горючего для всех типов машин иметь не менее двух заправок: одну - в баках, другую - в бочках. И наконец, предлагаю максимально сократить срок приведения войск в боевую готовность: для стрелковых и артиллерийских частей его надо уменьшить до двух часов, а для кавалерийских, моторизованных и артиллерии на мехтяге - до трех часов. Одним словом, войска второго эшелона привести в состояние такой же повышенной боевой готовности, как и войска прикрытия границы.

Предложения командующего единодушно поддержали все присутствовавшие. Генерал Пуркаев хмурил свои густые нависшие брови и лишь изредка одобрительно кивал. Но когда Кирпонос умолк, потирая лоб ладонью, словно припоминая, все ли он сказал, начальник штаба не выдержал.

- Ну а как же с доукомплектованном дивизий корпусов второго эшелона до полного штата? - спросил он [70] Кирпоноса. - Ведь случись что сейчас, и корпуса не смогут вывести значительную часть артиллерии - нет тракторов, транспортом многие дивизия обеспечены далеко не полностью, не на чем будет подвезти боеприпасы. Да и людей не хватает...

Командующий медленно достал расческу, привычными движениями тщательно пригладил зачесанные назад темные волосы, так же медленно положил расческу в нагрудный карман кителя.

- Это вопрос государственной политики. Мы с вами должны понять, что Москва, принимая все меры для укрепления обороноспособности западных границ, вместе с тем старается не дать Гитлеру ни малейшего повода для провокаций против нашей страны. А чтобы доукомплектовать людьми наши дивизии и корпуса до полного штата, обеспечить их недостающим парком тракторов, автомашин и другими средствами из народного хозяйства, потребуется провести частичную мобилизацию, которую в приграничном военном округе почти невозможно скрыть от гитлеровской разведки. Вряд ли руководство сможет пойти на такие меры.

- Правильно и разумно! - горячо поддержал Вашугин. - В таком серьезном деле нужна осторожность и осторожность!

- Ну ладно, нельзя так нельзя, - не успокаивался Пуркаев, - но давайте хотя бы вернем артиллерийские полки и саперные батальоны с окружных полигонов в дивизии.

С этим согласились все.

Военный совет в тот день принял очень важные решения, стремясь повысить боевую готовность войск округа на случай военного конфликта. Но были у нас недочеты, которые невозможно было исправить никакими экстренными мерами. Об этом шла речь на очередном заседании Военного совета.

Советские люди моего поколения, особенно те, кому довелось служить в Красной Армии и Флоте, никогда не забудут тех титанических усилий, которые в годы первых пятилеток прилагали Коммунистическая партия, правительство, весь народ, чтобы повысить боевую мощь Вооруженных Сил страны.

В результате успешного выполнения первых двух пятилеток невиданного развития достигла наша индустрия. [71] Это дало возможность ускорить техническое оснащение армии и флота. Достаточно вспомнить, что с 1929 но 1941 год количество стволов легкой, средней и тяжелой артиллерии увеличилось в семь, а противотанковой - в девятнадцать раз. С 1934 по 1939 год численность танковых войск увеличилась в два с половиной раза. Количество самолетов с 1930 по 1939 год возросло в шесть с половиной раз. К 1941 году наш Военно-Морской Флот получил около 500 новых кораблей различного назначения. Вое это значительно подняло боевую мощь наших Вооруженных Сил.

Однако напряженность международной обстановки, угроза империалистической агрессии побуждали советский народ непрерывно увеличивать численность армии. С января 1939 по июнь 1941 года она возросла почти в два с половиной раза! Формировалось 125 стрелковых дивизий и множество соединений и частей других родов войск. Несмотря на возросшие возможности нашей промышленности, она не поспевала за стремительным ростом Вооруженных Сил. В войсках ощущалась нехватка вооружения, боевой техники, транспортных средств и средств связи.

Возьмем наш Киевский Особый военный округ. Читатель уже убедился, что значительная часть его войск накануне войны состояла из новых формирований. К ним можно отнести все восемь механизированных корпусов, формирование которых началось в 1940 году и, естественно, еще не завершилось, пять моторизованных артиллерийских противотанковых бригад и ряд других артиллерийских частей, а также и несколько стрелковых дивизий (четыре из них к началу войны насчитывали лишь по 2-2,5 тысячи человек).

Не хватало вооружения и техники. Не хватало личного состава. Не так-то просто было изъять из стремительно растущего народного хозяйства миллионы рабочих рук. Еще труднее было с командными кадрами. Партия и правительство делали все возможное для решения этой проблемы. С 1939 по 1940 год из запаса было призвано 174 тысячи командиров. Вдвое увеличилось число слушателей военных академий. Только в 1940 году было сформировано 42 новых военных училища для подготовки командного состава Сухопутных войск и Военно-Воздушных Сил. Численность курсантов с 36 тыс. человек [72] была доведена до 168 тысяч. Все военные училища перешли с трехгодичного на двухгодичный срок обучения. Наряду с этим были организованы многочисленные курсы младших лейтенантов. Все это, безусловно, восполнило к началу войны некомплект в рядах командного состава, но далеко не полностью.

Помнится, только в войсках нашего округа к маю 1941 года недоставало более 30 тысяч человек командного и технического состава. Большие надежды в 1941 году, как я уже говорил, мы возлагали на майский выпуск военных училищ. Но молодые лейтенанты попали в части всего за несколько дней до начала войны и, конечно, не успели освоиться, изучить своих подчиненных. Успокаивало то, что большое число командиров должно было прибыть к нам из запаса сразу же после объявления мобилизации.

Наиболее сложной проблемой являлось оснащение войск всеми видами вооружения, особенно новыми типами танков, самолетов и артиллерийских систем. Центральный Комитет партии и правительство уделяли много внимания этому вопросу. Создавались первоклассные образцы военной техники. Именно тогда были запущены в серийное производство замечательные самолеты "миги", "яки", "илы", непревзойденные средние танки Т-34 и тяжелые танки KB и многие другие виды вооружения. Это был величайший трудовой подвиг рабочих, ученых и инженеров. И все же промышленность не успевала удовлетворять потребности войск в боевой технике. Нам приходилось мириться с тем, что у нас многого не хватает, и надеяться на растущие с каждым месяцем поступления вооружения.

В начале войны частенько можно было слышать критику в адрес высших военных органов, конструкторов и руководителей оборонной промышленности за их якобы отставание в создании новых видов боевой техники. Так могли говорить люди, имевшие очень смутное представление об истинном положении вещей.

Создание новых типов сложного вооружения, организация их серийного производства и массовое освоение в войсках - дело чрезвычайно сложное, оно требует больших усилий, а главное - времени.

Участникам Великой Отечественной войны хорошо известны великолепные боевые качества танка Т-34. Равного [73] этому танку не было в мире на протяжении всей второй мировой войны. Но давайте проследим, какой трудный путь прошли наши конструкторы, прежде чем завершили работу над этой прекрасной машиной и запустили ее в серийное производство.

С 1932 по 1939 год промышленность поставляла армии главным образом танки Т-26, БТ-7, Т-28. Основными боевыми качествами этих машин считались высокая подвижность и огневая мощь. Но в связи с развитием в немецкой армии специальной противотанковой артиллерии встал вопрос об усилении брони наших танков В 1938-1939 годах в конструкторских бюро и на танкодромах шла напряженнейшая работа над новым 18-тонным колесно-гусеничным танком А-20. Машина оказалась перспективной, но имела слабое вооружение. Конструкторы М. И. Кошкин и А. А. Морозов продолжали работу и вскоре выпустили за ворота завода танк А-32, вооруженный 76-миллиметровой пушкой и двумя пулеметами. Главный Военный Совет в августе 1939 года остановился на этом танке, но потребовал от конструкторов дальнейшего совершенствования ходовой части и усиления броневой защиты. Конструкторы выполнили и это требование. И вот наконец в результате напряженной работы родился танк Т-34 - шедевр танкостроения того времени. В начале 1940 года все испытания были завершены и танк был запущен в серийное производство. До конца года промышленность уже выдала 115 этих замечательных машин, а к началу войны прибавила к ним еще свыше тысячи.

С такой же энергией велась разработка впоследствии прославившихся боевых самолетов.

К сожалению, для полного оснащения армии новыми видами танков, самолетов и их практического освоения не хватило времени. Еще бы год-два!..

А пока в войсках нашего округа самолеты последних марок составляли лишь 15 процентов самолетного парка. Такое положение было и с танками. Дело осложнялось еще тем, что с переходом к выпуску новой техники промышленность резко сократила производство запасных частей к старым машинам. Поэтому, когда те при усиленной эксплуатации выходили из строя, ремонтировать их было нечем. Не удивительно, что в первые же месяцы [74] войны танки и самолеты старых марок сравнительно быстро растаяли.

По боевой готовности среди войск нашего округа в лучшую сторону выделялись стрелковые корпуса и дивизии, особенно те, которые входили в состав войск прикрытия границы. Значительно хуже были укомплектованы и вооружены дивизии стрелковых корпусов, располагавшихся в глубине территории округа, по существу составлявших его второй оперативный эшелон. Наибольшую озабоченность у командования округа вызывал некомплект в артиллерийско-минометном и некоторых видах стрелкового вооружения. Особенно он чувствовался во вновь формировавшихся частях и соединениях. Не хватало минометов и зенитных орудий, крупнокалиберных и ручных пулеметов, автоматов.

И совсем плохо было в бронетанковых войсках округа. Для укомплектования формировавшихся с 1940 года механизированных корпусов прежде всего использовались личный состав, вооружение и боевые машины ранее существовавших отдельных танковых и механизированных бригад и отдельных танковых батальонов стрелковых дивизии. К началу войны ни один из мехкорпусов не завершил формирования.

Из всех имевшихся в округе бронетанковых войск наиболее подготовленными к ведению боевых действий были 4-й и 8-й механизированные корпуса, в которые в первую очередь направлялись поступавшие с начала 1941 года танки KB и Т-34. Но и в этих корпусах недоставало боевых машин, артиллерийско-стрелкового вооружения и других технических средств. Их дивизии располагали лишь половиной положенного количества новых танков. Из-за недостатка времени обученность и боевая сколоченность их экипажей пока еще не достигли нужного уровня.

Несколько позже начал свое формирование 15-й механизированный корпус. Его боевая готовность к началу войны оказалась намного ниже первых двух корпусов. Наиболее укомплектованной здесь была 10-я танковая дивизия, насчитывавшая в своем составе до сотни KB и Т-34. 37-я танковая дивизия имела в строю всего лишь 32 новых средних танка и один КВ. Весь остальной парк состоял из устаревших машин типа БТ-7 и Т-26. Экипажи только еще начинали осваивать новые танки. [75] А 212-я моторизованная дивизия этого корпуса, по существу, лишь называлась таковой, так как не имела автомашин "не только для личного состава, но и для перевозки тяжелого вооружения, боеприпасов и горючего. В ее артиллерии средств тяги хватало лишь на один дивизион, да и то без тылов. В корпусном артиллерийском полку имелось всего пять тракторов, которыми можно было поднять только одну батарею. Остальные орудия могли двинуться с места только после поступления машин из народного хозяйства, то есть после объявления мобилизации. В еще более трудном положении находился мотоциклетный полк этого корпуса. Командным составом он был укомплектован только на одну треть. Рядовой состав пополнялся необученными призывниками.

Остальные механизированные корпуса приступили к формированию еще позже, и положение в них было совсем тяжелым. Весь их танковый парк состоял из устаревших, преимущественно учебно-боевых машин, израсходовавших большую часть моторесурсов. В связи с тем что эти танки были уже сняты с производства, запасные части для них почти не поступали, и каждая серьезная поломка означала, как правило, безвозвратный выход машины из строя. Предполагалось, что на этих машинах личный состав будет пока тренироваться до поступления KB и Т-34.

Как видите, механизированные корпуса, находившиеся в стадии раннего формирования, не могли считаться полностью готовыми к боевым действиям.

Во всех наземных войсках нашего округа больным местом были транспортные средства. Имелось не более 25-30 процентов нужного количества автомобилей и тракторов. Даже в дивизиях, находившихся у границы, их не хватало. В подавляющем большинстве мехкорпусов пехота, считавшаяся моторизованной, могла передвигаться только пешим порядком, а значительная часть дивизионной и корпусной артиллерии оказывалась неподвижной из-за отсутствия средств тяги.

Объяснялось это просто. Наша страна еще не была столь богатой, чтобы полностью обеспечить быстрорастущую армию автомашинами и тракторами. Считалось, что войска получат их в первые же дни мобилизации. Каждая дивизия знала, откуда, с каких предприятий и учреждений должна была поступить эта техника. [76] В этом отношении фашистская армия обладала неоспоримым преимуществом. Она была полностью отмобилизована, на нее работала вся экономика Германии, уже давно переведенная на военные рельсы, а также экономика порабощенных фашистами стран Европы. В ее распоряжении оказалось огромное количество боевой техники армий оккупированных стран. К тому же немецко-фашистская армия уже вела военные действия в Европе и в ходе их успела приобрести основательный боевой опыт. Нельзя сбрасывать со счетов и то, что гитлеровцы сумели испытать свое вооружение на полях сражений и наладить массовое производство наиболее усовершенствованных образцов.

Мы понимали, что в случае нападения фашистской Германии на нашу страну нам нелегко будет отразить натиск. Драться придется в невероятно трудных условиях.

Последние приготовления

Не прошло и суток после обсуждения на Военном совете новых мер по повышению боевой готовности войск, как поступила телеграмма из Москвы. Генеральный штаб запрашивал: на каком основании части укрепрайонов получили приказ занять предполье? Такие действия могут спровоцировать немцев на вооруженное столкновение. Предписывалось это распоряжение немедленно отменить.

Телеграмма огорчила командующего. Ведь это была его инициатива, а теперь он должен отменить ранее отданный приказ.

А из войск поступали новые тревожные сообщения.

Мой старый сослуживец по коннице генерал Д. С. Писаревский, начальник штаба 5-й армии, прилетел в Киев. Его без промедления заслушали Кирпонос, Вашугин и Пуркаев. Писаревский доложил, что немцы с каждым днем усиливают свою группировку. Особенно настораживает, что фашисты начали убирать все инженерные заграждения, установленные на границе. Сейчас они лихорадочно накапливают снаряды и авиабомбы, причем складывают их прямо на грунт, значит, не рассчитывают на долгое хранение. Нападения можно ждать с минуты на [77] минуту. А наши войска пока находятся на местах постоянного квартирования. Для того чтобы занять подготовленные вдоль границы оборонительные позиции, понадобится минимум день, а то и два. А даст ли нам противник столько времени? Свой доклад об обстановке начальник штаба армии закончил вопросом: не пора ли объявить боевую тревогу войскам прикрытия госграницы?

Кирпонос нахмурился. Сказал, что всецело разделяет опасения командования армии. На границе действительно неспокойно, и Военный совет округа примет все зависящие от него меры. Объявлять боевую тревогу сейчас нельзя, но надо серьезно подумать о том, чтобы дивизии первого эшелона армии подтянуть поближе к государственному рубежу. В заключение командующий высказал уверенность, что в Москве все знают и в нужный момент нас предупредят, дадут команду. Пока, видимо, такой момент еще не настал.

Но мы понимали, что этот момент близится. В тот же день поступило донесение начальника штаба 26-й армии И. С. Варенникова. Полковник докладывал: "Немцы подготавливают исходное положение для наступления".

В Москве, безусловно, обстановку по ту сторону границы знали лучше нас, и наше высшее военное командование приняло меры. 15 июня мы получили приказ начать с 17 июня выдвижение всех пяти стрелковых корпусов второго эшелона к границе. У нас уже все было подготовлено к этому. Читатель помнит, что мы еще в начале мая по распоряжению Москвы провели значительную работу: заготовили директивы корпусам, провели рекогносцировку маршрутов движения и районов сосредоточения. Теперь оставалось лишь дать команду исполнителям. Мы не замедлили это сделать.

На подготовку к форсированному марш-маневру корпусам давалось от двух до трех суток. Часть дивизий должна была выступить вечером 17 июня, остальные - на сутки позднее. Они забирали с собой все необходимое для боевых действий. В целях скрытности двигаться войска должны только ночью. Всего им понадобится от восьми до двенадцати ночных переходов.

План был разработан детально. 31-й стрелковый корпус из района Коростеня к утру 28 июня должен был подойти к границе вблизи Ковеля. Штабу корпуса до [78] 22 июня надлежало оставаться на месте; 36-й стрелковый корпус должен был занять приграничный район Дубно, Козин, Кременец к утру 27 июня; 37-му стрелковому корпусу уже к утру 25 июня нужно было сосредоточиться в райоие Перемышляны, Брезжаны, Дунаюв; 55-му стрелковому корпусу (без одной дивизии, остававшейся на месте) предписывалось выйти к границе 26 июня, 49-му - к 30 июня.

Чтобы гитлеровцы не заметили наших перемещений, районы сосредоточения корпусов были выбраны не у самой границы, а в нескольких суточных переходах восточнее.

Для контроля за организацией марша Военный совет потребовал послать в каждую дивизию представителей оперативного отдела штаба армии. Но их просто не хватило бы, поэтому пришлось привлечь офицеров и из других отделов.

Работы нам все прибавлялось. Мы вносили необходимые изменения в планы прикрытия границы, готовили оперативные карты по основным операционным направлениям, описание маршрутов, изучали и обобщали корпусные и армейские рекогносцировочные материалы. А тут еще прием и размещение двух армий, переброска корпусов к границе...

Все это вынудило напомнить генералу Пуркаеву мою давнишнюю просьбу об увеличении состава оперативного отдела. Присутствовавший во время разговора генерал Антонов покачал головой:

- Эх, Иван Христофорович, где там увеличивать. Говорят, Генеральному штабу приказано в двухнедельный срок наметить новое сокращение штатов центрального и окружных аппаратов на двадцать процентов... Так что и ты прикинь, с кем тебе расставаться.

- Где этот приказ? - раздраженно спросил Пуркаев.

- Сегодня или завтра мы его получим, - спокойно ответил наш специалист "по организации и мобилизации".

- Вот когда получим, тогда и будем думать. - Помолчав, Пуркаев добавил: - А оперативный отдел я не позволю сокращать. Ищите за счет других отделов.

- Есть, Максим Алексеевич, - охотно согласился Антонов. [79] Оставалась радоваться, что хоть сокращать-то начальник штаба запретил... (Приказ этот мы так и не успели выполнить: началась война. И мне впоследствии стало казаться, что просто не могло быть такого приказа за неделю до начала боев. Работая над этой книгой, я решил проверить, не подвела ли меня память. Оказалось, что такой приказ все-таки был.)

Как только директивы о выдвижении корпусов к границе дошли до исполнителей, посыпались вопросы и просьбы.

Первым позвонил Пурааеву командир 55-го стрелкового корпуса. Он спросил: как быть с теми подразделениями, которые находятся на сборах но подготовке парашютистов и посылать ли, как предусмотрено планом, туда же еще три батальона?

Пуркаев переговорил с командующим и только после этого сказал мне:

- Сообщите командиру корпуса: все отсутствующие подразделения немедленно вернуть и больше на сборы не отсылать ни одного батальона.

Впоследствии я узнал, что находившиеся на сборах подразделения так и не успели к началу войны возвратиться в свой корпус.

Телефон у начальника штаба не переставал звонить: одни просили вернуть в корпус части, взятые командованием на выполнение различных заданий, другие - ускорить возвращение артиллерии с полигона, третьи - пополнить транспорт. Все наши учебные, хозяйственные и строительные планы были рассчитаны на мирное время. Сейчас надо было срочно вносить коренные поправки. Но не все мы могли сделать без разрешения Москвы.

В эти тревожные июньские дни мне особенно запомнилась одна встреча. С головой погрузившись в работу, я и не заметил, как кто-то зашел в мой кабинет.

- Здравствуй, товарищ полковник! - услышал я вдруг звучный веселый голос.

Оторвав взгляд от карты, увидел перед собой своего старого знакомого. Это был генерал-лейтенант Иван Степанович Конев. Впервые судьба свела нас еще в 1927 году, в гурзуфском санатории, где мы довольно близко [80] познакомились. Мой новый товарищ отличался прямолинейным характером и остроумием. Он много читал, уделяя этому каждую свободную минуту.

Много говорили мы с ним о волновавших нас проблемах армейской жизни. В результате этих бесед у меня создалось об Иване Степановиче мнение как об оригинально и творчески мыслящем командире, который был не только большим знатоком тактики, но и хорошим методистом боевой подготовки войск. Я подметил у Конева какое-то особое умение различать в развитии военного дела ростки нового, прогрессивного. Все шаблонное вызывало в нем крайнее раздражение, и тут уж даже дружеское расположение не спасало от резкой критики.

Мы как-то легко подружились. Этому способствовало, конечно, и то, что наши служебные интересы во многом совпадали: оба тогда командовали полками.

Несколько лет спустя мы встретились в стенах Академии имени М. В. Фрунзе. Хотя я учился на основном факультете, а он - на особом, мы находили время для дружеской беседы. После учебы наши пути снова разошлись. Я с интересом следил за быстрым продвижением Ивана Степановича по службе и искренне радовался его успехам. Накануне войны он уже командовал войсками Северо-Кавказского военного округа, основная часть которых и составила нашу новую, 19-ю армию. Конев был назначен командующим этой армией. Но я совсем не ожидал, что так скоро увижу его здесь, в Киеве.

Поговорить хотелось о многом, но оба были очень заняты. Иван Степанович попросил ознакомить его с обстановкой, сложившейся в округе. Я пригласил полковника Бондарева. Он рассказал о положении по ту сторону границы, я - все, что мне было известно о состоянии и дислокации войск округа. Конев остался доволен.

- Ну спасибо, что просветили! - сказал он. - Теперь можно и в свою армию ехать,

Голос его звучал по-прежнему бодро. Он протянул на прощание руку:

- Всего наилучшего, Иван Христофорович. До встречи.

Не думали мы тогда, что следующая встреча случится не скоро: я со штабом округа выеду в Тарнополь, а Ивана Степановича с его армией перебросят на Западный фронт. [81] Наш замечательный артиллерист Николай Дмитриевич Яковлев уехал в Москву принимать руководство делами Главного артиллерийского управления. На его место в середине июня прибыл генерал-лейтенант Михаил Артемьевич Парсегов. У нас его знали немногие. Генерал Кирпонос и корпусной комиссар Вашугин были знакомы с ним по совместной службе в войсках Ленинградского военного округа. Мне довелось в начале тридцатых годов вместе с Парсеговым, молодым в то время командиром артиллерийского полка, учиться в Военной академии имени М. В. Фрунзе. После этого мы не виделись.

Жизненный путь этого 42-летнего генерал-лейтенанта был удивительно похож на жизненный путь большинства крупных военачальников Красной Армии. Парсегов родился в крестьянской семье в Нагорном Карабахе. Подростком пошел работать на хлопкоочистительный завод в городе Андижане. Девятнадцати лет связал свою судьбу с большевиками. В гражданскую воевал в Средней Азии. "Университеты" свои прошел в Красной Армии. Цепкий ум и редкая память помогли ему стать хорошим артиллеристом. К тридцати годам он уже командовал дивизионом, а затем артиллерийским полком. Потом - общевойсковая академия, после нее снова артиллерийский полк, а вскоре - стремительный взлет: его назначают начальником артиллерии Ленинградского военного округа. Во время событий на Карельском перешейке ои возглавил артиллерию 7-й армии, после опять вернулся в округ, а оттуда - в Москву на пост генерал-инспектора артиллерии Красной Армии. Три года на высших постах в артиллерии дали Парсегову много. Это уже был командир с широким оперативным кругозором, смелый и быстрый в решениях.

Утром 19 июня я докладывал Пуркаеву сведения о движении наших корпусов к приграничной зоне, когда в кабинете появился Парсегов со своим начальником штаба и начальником артиллерийского снабжения. Чинная тишина кабинета Пуркаева сразу нарушилась. Худощавый, стройный, очень подвижный, Парсегов с порога громко и весело поздоровался с хмурым нашим начальником, подошел к нему, резко и энергично потряс его руку. Затем он стремительно приблизился ко мне, энергично протянул свою маленькую бронзовую от загара руку. Карие глаза улыбались. [82]

- Здравствуй, Иван Христофорович! Вот и снова судьба свела нас...

Не выпуская мою ладонь из своих цепких пальцев, Парсегов, обернувшись к начальнику штаба, воскликнул:

- Смотри, товарищ Пуркаев: земляка, понимаешь, встретил! Вот не ожидал!

С размаху, словно в седло, опустился в вресло, аккуратно поправил золотую звездочку на груди (звание Героя Советского Союза он получил за боевые подвиги при прорыве лииии Маннергейма), разгладил маленькие темные усики.

- Ну, какие вопросы к нам?

В течение всей этой оживленной сцены с лица Пуркаева не сходило присущее ему выражение олимпийского спокойствия и холодной вежливости. Неторопливо и сухо начал он излагать суть дела: стрелковые корпуса, выдвигавшиеся к границе, из-за недостатка транспорта везли с собой крайне ограниченное количество боеприпасов. Как пополнить запасы?

Парсегов воскликнул:

- Карту!

Начальник штаба артиллерии протянул сложенный лист. Парсегов быстро развернул его, некоторое время внимательно разглядывал, хмуря тонкие черные брови и безмолвно шевеля губами. Поднял голову.

- Основные наши артиллерийские склады размещаются на линии, куда следуют войска. С выходом корпусов в назначенные районы они получат боеприпасы.

- Командующий округом считает, что желательно не менее половины боевого комплекта артвыстрелов подвезти еще до прихода корпусов, - заметил Пуркаев.

Парсегов пристально посмотрел на начальника артиллерийского снабжения.

- Постараемся, - ответил тот.

- Не постараемся, а выполним, - твердо заверил Парсегов.

- И еще,- сказал в заключение Пуркаев, - большая просьба к вам, товарищ Парсегов, лично проследить за тем, чтобы вся материальная часть артиллерии, оставшаяся сейчас на постоянных квартирах из-за отсутствия средств тяги, в ближайшее время была переброшена в корпуса. Для этой цели мы выделим в качестве тягачей оставшиеся автомашины из окружного автомобильного [83] полка. Если не хватит, то остальное нужно немедленно перебрасывать по железным дорогам.

- Хорошо. Сделаем, - столь же решительно заявил начальник артиллерии. И так же стремительно, как и вошел, покинул кабинет, а его громкий, резкий, с восточным акцентом голос некоторое время еще доносился из коридора.

Забегая вперед, должен сказать, что Парсегов выполнил свое обещание: он быстро организовал подвоз боеприпасов в намеченные районы сосредоточения стрелковых корпусов.

Нарастал поток тревожных донесений из армий. Среди запросов, полученных 19 июня, мне запомнилась телеграмма нового командующего 12-й армией генерала Понеделина. Он спрашивал командующего, в каких случаях зенитная артиллерия может открыть огонь, если немецкие самолеты вторгнутся в наше воздушное пространство.

Генерал Кирпонос приказал начальнику штаба ответить так:

"Огонь можно открывать:

а) если будет дано особое распоряжение Военного совета округа;

б) при объявлении мобилизации;

в) при вводе в действие плана прикрытия, если при этом не будет особого запрещения;

г) Военному совету 12-й армии известно, что мы огонь зенитной артиллерией по немецким самолетам в мирное время не ведем".

Этот ответ - еще одно убедительное доказательство, что советская сторона всячески старалась избежать вооруженного конфликта, не дать гитлеровцам малейшего повода для нарушения договора о ненападении, хотя и предпринимала все более решительные меры на тот случай, если конфликта избежать не удастся.

В то же утро из Москвы поступила телеграмма Г. К. Жукова о том, что Народный комиссар обороны приказал создать фронтовое управление и к 22 июня перебросить его в Тарнополь. Предписывалось сохранить это "в строжайшей тайне, о чем предупредить личный состав штаба округа". [84] У нас уже все было продумано заранее. По нашим расчетам, все фронтовое управление перевезти автотранспортом было не только трудно, но и слишком заметно. Поэтому было решено использовать и железную дорогу. Командующий округом приказал железнодорожный эшелон отправить из Киева вечером 20 июня, а основную штабную автоколонну - в первой половине следующего дня.

- А как насчет войск? - спросил я у начальника штаба.

- Пока поступило распоряжение лишь относительно окружного аппарата управления. А вам нужно, не теряя времени, подготовить всю документацию по оперативному плану округа, в том числе и по плану прикрытия госграницы, и не позднее двадцать первого июня поездом отправить ее с надлежащей охраной в Генеральный штаб. После этого вместе со своим отделом выедете вслед за нами на автомашинах, чтобы не позднее семи часов утра двадцать второго июня быть на месте в Тарнополе.

Я, естественно, выразил удивление, что командование выезжает на командный пункт без оперативного отдела: ведь случись что, оно не сможет управлять войсками, не имея под рукой ни офицеров-операторов, ни специалистов скрытой связи. Но предложение оставить со мной двух-трех командиров, а остальных во главе с моим заместителем отправить одновременно с Военным советом не было одобрено Пуркаевым. В этом нет необходимости, пояснил он: к утру 22 июня оперативный отдел будет уже в Тарнополе, а до этого вряд ли он потребуется.

- Так что все идет по плану, - нетерпеливо махнул рукой генерал, давая понять, что нечего тратить время на разговоры.

Вечером 20 июня мы проводили отправлявшихся поездом, а в середине следующего дня - уезжавших на автомашинах.

Невозмутимое спокойствие командования округа, деловитость и четкость при формировании и сборах в дорогу аппарата фронтового управления подействовали на всех благотворно. Особой тревоги никто не проявлял. Кое-кто из административно-хозяйственного аппарата высказывал даже надежду, что это плановый выезд учебного [85] порядка, что не позднее следующей субботы все возвратятся в Киев.

В субботу мы закончили отправку всех срочных документов в Москву. К подъезду штаба округа подкатило несколько автобусов и грузовых машин. Красноармейцы и командиры быстро погрузили документы, карты, столы, стулья, пишущие машинки. Работали весело, слышались шутки, смех.

Был теплый вечер. Из тенистых парков и скверов веяло благоухающей свежестью. Киевляне возвращались с работы. Всюду царило оживление. Ни у кого и мысли не возникало, что каких-нибудь десять часов отделяют от рокового мгновения, когда внезапно прервется мирное течение жизни и прозвучит ужасное слово "война".

Было еще светло, когда наша колонна пересекла людные городские кварталы и выбралась на Житомирское шоссе. Я ехал на легковой машине в голове колонны. Бегло просмотрел газеты, в которые так и не удалось заглянуть днем. На страницах не было ничего тревожного.

И все же на душе было беспокойно. Видимо, потому, что я и мои помощники знали значительно больше, чем сообщалось в газетах.

Не успели мы доехать до Житомира, как послышались прерывистые сигналы следовавшей за мной автомашины. Я приказал шоферу свернуть на обочину и остановиться. Выяснилось: несколько автомашин встали из-за различных неисправностей. Еще несколько раз в течение ночи приходилось останавливать колонну. Непредвиденные задержки срывали график марша. Назревала угроза, что к 7 часам утра я не сумею привести свою автоколонну в Тарнополь. Привитое в армии стремление к точному выполнению приказа не позволяло мириться с этим. К тому же всю ночь мучила мысль, что на рассвете может разразиться война. Приказываю ускорить движение. Рассвет застал нас неподалеку от Бродов - небольшого, утопающего в зелени украинского местечка. Здесь мы сделали очередную десятиминутную остановку.

У каждого автобуса или грузовика меня встречал старший по машине и докладывал:

- Все в порядке, товарищ полковник.

Возвратившись в голову колонны, я собирался уже подать сигнал "Вперед", как вдруг в воздухе над Бродами послышался гул. Все подняли головы, вглядываясь в небо. [86] Мы знали, что здесь у нас аэродром, на котором базируются истребители и штурмовики. Что-то рано наши летчики начали свой трудовой день...

Но послышались гулкие взрывы. Земля под ногами вздрогнула. Кто-то закричал:

- Смотрите! Смотрите! Пожар!..

За Бродами поднимались клубы дыма. Наметанный глаз автомобилистов определил: загорелся склад с горючим. Все замерли в тревожном молчании. Обожгла мысль: "Неужели война?!"

Последние сомнения покинули нас, когда мы увидели самолеты с черной свастикой на плоскостях. Освободившись от бомб, они разворачивались над нами. Три вражеских бомбардировщика оторвались от строя и ринулись на нас. Люди бросились врассыпную и залегли в кюветах. Лишь некоторые водители упорно возились со своими машинами. Фашистские самолеты дважды на бреющем полете пронеслись вдоль колонны, поливая ее пулеметным огнем. Выяснив, что пострадали всего два человека, я распорядился быстро оказать им необходимую помощь и трогаться в путь.

Не оставалось никаких сомнений, что война ступила на нашу землю. Мозг сверлила мысль: что происходит сейчас на границе? Ведь даже большинство соединений прикрытия было рассредоточено в значительном удалении от государственного рубежа, а корпуса второго эшелона находились от него в 250-300 километрах. Удастся ли задержать врага? Иначе отмобилизование корпусов второго эшелона будет сорвано, и им придется вступить в сражение в их нынешнем состоянии - с большим некомплектом в живой силе и технике.

Все это я смогу узнать только в Тарнополе.

Мы поспешили туда, уже не обращая внимания на отстававшие от колонны отдельные автомашины.

С этого часа начался мой долгий путь военных испытаний. [87]

Дальше