Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Последняя связь со штабом

После десяти утра позвонили из штаба авиагруппы. Приказали командиру 5-й эскадрильи принять в свое распоряжение девять летчиков на самолетах Як-1 из 9-го авиаполка. Приведет группу капитан Калинин. Во второй половине дня заданий на вылет не предвиделось.

Мы с Нычом обрадовались пополнению. Это, конечно, не то, что свои. Свои всегда кажутся лучше, чем прикомандированные, но все-таки "нашего полку прибыло".

- Интересно, они хоть воевали где-нибудь? - спросил я комиссара.

- Наверное воевали, - отозвался Ныч. Тут же приказали инженеру Докунину выделить механиков и принять самолеты.

- Батько, а ты, между прочим, не знаешь, что из себя представляет капитан Калинин?

- Нет, не встречал такого. Может с Балтики или с Приморья... Смущает, что он старше тебя в звании? - спросил Ныч. - Привыкай. Завтра могут майора тебе прислать или разжалованного командира полка. На войне, Михаил Васильевич, может и такое случиться, а ты не смущайся. Тебе власть над нами дана, пользуйся ею только умело, командуй. А тебя разжалуют или в другой полк рядовым перебросят, не дери перед молоденьким лейтенантом нос, помогай без назидания - воевать легче будет.

Любил батько Ныч позаботиться о людях. Разговаривая со мной, он уже держал в руках трубку полевого телефона и названивал в подразделение базы. А дозвонившись, попросил приготовить дополнительный обед на прилетающих, истопить баню.

Группа капитана Калинина вышла точно на деревню Тагайлы, растянулась цепочкой и стала в коробочку. На втором круге выложили посадочное "Т". После приземления Калинин выстроил своих летчиков у капонира и повел к шеренге 5-й эскадрильи, перед которой в двух шагах стояли посередине командир и комиссар.

Капитан Калинин оказался человеком рослым, крепкого телосложения, лет тридцати-тридцати двух, с лукавой искоркой в прищуренных глазах и сильно распухшей, потрескавшейся нижней губой.

Приняв официальный доклад о прибытии, мы с комиссаром пожали капитану руку, потом поздоровались со строем и пошли к левому флангу, который замыкал молоденький сержант. Когда ему подали руку, он пожал ее с таким восторгом, будто никогда начальство не подавало ему руки и представился:

- Сержант Швачко.

Рядом стояли тоже сержанты Бондаренко, Ватолкин и четвертым был высокий чернобровый Шелякин. Здороваясь с ним, я поинтересовался:

- Сколько вам лет, товарищ сержант?

- Ровно двадцать, товарищ старший лейтенант.

- Давно воюете?

- Полтора месяца.

- А сбитые есть?

- Два "сто девятых", товарищ старший лейтенант.

Невольно обрадовался: это хорошо, значит, все обстрелянные.

- Откуда родом? - спросил Ныч Шелякина.

- Родился в Орловщине, а вырос в Мариуполе, там школе учился, и аэроклуб закончил.- Сержант вдруг посуровел.- Скажите, товарищ старший политрук, Мариуполь еще не заняли?

- Точных сведений не имею,-отвечал Ныч.- Сложная там сейчас обстановка.

Шелякин больше ни о чем не спросил, лишь замутившимся взором посмотрел куда-то вдаль, и Нычу показалось, что слышал он, как застонала от горя душа пилота.

А я в это время уже знакомился с лейтенантами. Их было четверо: крепко скроенный Беспалов, тоненький, как былинка, с пухлыми девичьими губами Кисляк, коренастый, не по годам серьезный, Берестовский и постарше их всех Куликов.

- Ну, что ж, товарищи,-сказал я прикомандированным.-Будем воевать вместе. Сейчас придет машина - отвезут вас в баню. Старшина покажет места в общежитии, потом обед. После обеда- изучение района, а пока познакомьтесь с нашими летчиками, со своими новыми механиками. Разойдись!

Две шеренги, рассыпаясь, сходились, как на братаньи. Возгласы, приветствия, восклицания, многие друг друга знали по Ейской школе морских летчиков. Батько Ныч остался тут, а я ушел с Калининым на командный пункт.

- Вас как зовут, товарищ капитан?

- Иван Куприянович. А вас?

Выслушав ответ, Калинин спросил:

- Как вы решили поступить с нами? Смешаете со своей эскадрильей или мы будем получать от вас задания и действовать самостоятельно?

По тому, как он это спросил, видно было, что этот вопрос для него далеко не безразличен.

- Над этим я пока не думал. Скорее всего действовать будем в зависимости от обстановки и заданий: и врозь, и сообща. Решим вместе с вами.

У землянки КП капитан расстегнул реглан, стянул с головы меховой шлемофон с очками, взъерошил над широким лбом копну темно-рыжих волос и увечье лица стало еще заметнее.

- А что у вас с губой?

- Да так, обветрилась и потрескалась, вот и вздулась. Генерал Жаворонков был у нас, приказал срочно ехать на операцию. Это, пожалуй, единственный приказ, который я позволил себе не выполнить. Воевать она мне не мешает. Красотой займемся, когда немцев разобьем. А сейчас скажите мне, Михаил Васильевич... Правильно я вас называю? Скажите, вы здесь уже месяц воюете. Удержимся мы на перешейке или немца в Крым пустим?

- Вы такое опрашиваете...

- Значит, плохо дело,-вздохнул Калинин.- Теперь познакомьте, пожалуйста, с воздушной и наземной обстановкой.

Беседа наша затянулась. Как старший по званию и по возрасту, Калинин держал себя непринужденно и независимо, в то же время подчеркивая, что он готов оперативно подчиниться более молодому командиру эскадрильи. Пришел батько Ныч.

- Простите, что вторгаюсь,-сказал он, раскуривая трубку. - Чего доброго вы успели уже надоесть друг другу. Кто у вас, товарищ капитан, может дать мне сведения, сколько прибыло коммунистов и комсомольцев.

- Это и я могу,-охотно ответил Калинин.-Простите, товарищ комиссар, будем знакомы ближе.- Калинин сказал свое имя и отчество, Ныч тоже.- Так вот, Иван Константинович, прибыли вместе со мной: два члена партии, один кандидат, остальные комсомольцы. Сегодня дам список по фамильно.

- Да,-спохватился Ныч.-Как вы так точно вышли на наш аэродром? Таких деревушек, как Тагайлы, раскидано по степи много.

- Шли строго по маршруту и не ошиблись,- пояснил Калинин, сдерживая улыбку,-видно, трещины на губах беспокоили. - А правду сказать, по ветряку нашли. Далеко виден.

За лесной полосой прошумела полуторка. Послышались голоса людей, штурмующих кузов машины.

- Вы поезжайте, а я здесь с техниками задержусь,- предложил Ныч. По пути к машине комиссар шепнул мне:

- А мельницу надо убрать, как думаешь?

- Тут и думать нечего.

Летчики уехали. Высоко над деревней кружил одинокий самолет.

- Видел, "хейнкель",-сказал Ныч оружейнику Бугаеву.- Слушай тут надо...

Подвижной, вездесущий Ныч не любил откладывать дела на потом. Ведь это явный разведчик. Чего доброго "гостей" приведет. Неспроста же кружил.

- Скажи, Бугаев, ты со взрывными работами знаком?

- Что?

- Ну, взорвать, скажем, вон ту мельницу сможешь?

- А почему нет. Было бы чем.

Не прошло и десяти минут, как к ветряку подвезли шашки динамита и бикфордов шнур. Пока Бугаев закладывал под сруб взрывчатку. Ныч облазил мельницу, нет ли где ребятишек. Посмотрели вокруг - на сельской площади-ни души. Подожгли шнур и отбежали неподалеку к заброшенному амбару. Взрыв в деревне был совсем неожиданным и сильным. Сначала ветряк словно завис над землей без опоры, и сразу же накренился, а коснувшись земли, с треском и скрежетом превратился в большую кучу обломков, над которой высоко вздымалась клубами белая пыль.

Люди выбегали из хат и мчались опрометью в сухие заросли кукурузы на огородах, из бани выскакивали голые летчики и прыгали в открытые рядом щели.

Когда все улеглось и выяснилось, и летчики, посмеиваясь друг над другом, мылись заново, прилетели "юнкерсы"-десять штук. И высоко сзади них две пары "мессершмиттов". Дежурным приказано было не взлетать. Бомбардировщики прошли между аэродромом и деревней, взяли курс на запад. Потом снова появились, прошли южнее аэродрома и деревни. Вскоре послышались глухие взрывы. Бугаев взобрался на амбар и оттуда давал пояснения.

- Ложный аэродром долбают,-кричал он.-Хорошо работают, сволочи, когда никто не мешает.

* * *

Базировавшиеся по соседству "миги" ушли во второй половине дня на задание. Аэродром притих, будто его не существовало. Все скрыто, замаскировано. Старт свернут. Если посмотреть с воздуха, то вряд ли можно приметить обложенные дерном, укрытые под навесом маскировочных сетей капониры, а в них самолеты. И уже совсем невозможно догадаться, что в этих самых капонирах наводили порядок летчики 5-й эскадрильи. Вместе со своими механиками они осматривали двигатели, устраняли обнаруженные дефекты.

В зарослях лесополосы шло импровизированное занятие: знакомили новичков по карте с районом базирования и боевых действий, с безопасностью и сложностью воздушной обстановки, с тактикой наших и немецких летчиков на Перекопском перешейке.

В этот тихий час прогудел над аэродромом одинокий И-16. С земли, конечно, никто не видел, что в кабине сидел в летных очках и в генеральской фуражке Василий Васильевич Ермаченков. А он покружил над деревней и ушел в сторону КП группы, снова вернулся и зашел на коробочку. Свой значит. Выложили ему "Т". Истребитель приземлился. Летчик зарулил на старт и выключил мотор.

На аэродроме Тагайлы соблюдалось правило: после посадки самолеты немедленно убирались с летного поля и маскировались. Инженер Докунин подумал, что на истребителе мотор заглох, послал на помощь машину - стартер, чтобы летчик смог запустить мотор и отрулить самолет к лесополосе или к свободному капониру. А Василий Васильевич на сей раз забыл, что наставление по производству полетов и по аэродромной службе обязательны для всех летчиков, независимо от должности и звания. Он оставил парашют в кабине, очки бросил под козырек к прицелу, а фуражку надел на ручку управления, сам же сел в машину и уехал на КП эскадрильи.

Никто не осмелился сделать генералу замечание или отбуксировать его самолет в укрытие. А строгий блюститель маскировки Ныч был в это время в деревне. Прибыл комиссар на КП, когда Ермаченкову уже доложили, чем занимается личный состав. Генерал выслушал доклад, потом познакомился с летчиками группы Калинина, разъяснил сложности предстоящих задач. Близился конец временному затишью - немцы со дня на день могли начать штурм Ишуньских позиций.

- На требовательность командира эскадрильи, которой вы приданы, не обижайтесь,-посоветовал Ермаченков.- Кроме пользы общему делу и каждому из вас, ничего от этого не будет. Ну, а теперь присядем в тень, потолковать надо.

Генерал пригласил на беседу знакомых ему летчиков 5-и эскадрильи, поинтересовался, нет ли жалоб, поговорил с людьми, уже сидя на траве, запросто, по-товарищески. Сказал "по секрету", что позарез нужны летчики на штурмовики Ил-2 в эскадрилью капитана Губрия, который уедет на днях за новыми самолетами.

-Нет ли среди вас желающих?-спросил он. Желающие отличиться на штурмовиках нашлись- старший лейтенант Касторный и лейтенант Куликов. В этот же день на У-2 их перебросили на другой аэродром.

- А ты не горюй, Авдеев, -- угадав мое сожаление, утешил Ермаченков. - Вместо двух, четырех тебе подброшу.-И вдруг.-Да, куда это ваш ветрячок делся? Взорвали? Такого ориентира лишиться! А? Признаться, я чуть не заблудился без него.

Только он это сказал, как все услышали свист пикирующего истребителя и сразу же увидели пару несущихся к земле "мессершмиттов". Треск короткой очереди, рев моторов на выходе из пике-и "мессершмитты" исчезли на бреющем. Все произошло так неожиданно и быстро, что никто не успел даже ахнуть. Мелькнула мысль, что немцы расстреливали дежурного по старту.

- Самолет!-спохватился Ермаченков.-Машину.

Подъехали к брошенному среди поля И-16. Цел-целехонек, ни единой пробоины не нашли. Ермаченков поднялся на крыло, заглянул в кабину. В висевшей на ручке управления генеральской фуражке зияла дыра. Снаряд ничего больше не повредил. Пробил пол и разорвался на земле.

- Жаль,-сказал Василий Васильевич.-В чем же я сегодня в Севастополь поеду?

Ныча взорвало. Он даже побагровел от возмущения.

- Фуражку вам, товарищ генерал, я могу свою одолжить, коли налезет,-предложил он.-А демаскировать аэродром ни вам, ни самому господу богу не дозволено. Мы из-за этого мельницу убрали...

- Виноват, Батько, - извинился генерал, соскочив с плоскости крыла.- Не подумал.

- Люди ночами не спали, руки в кровь сбили, чтобы построить капониры и укрыть самолеты,-не унимался Ныч.

- Ну, что ты расшумелся,-успокаивал его Ермаченков.-Ну, извини за промашку.

Эти слова и тон, и мимика Василия Васильевича произвели на Ныча такое действие, будто в перекипевший самовар плюхнули ведро холодной воды, чтобы не распаялся. Ныч отошел в сторону, вытер платком вспотевШИЙ лоб. Инженер отрулил самолет в укрытие, а Ермаченков сказал.

- Знаете, друзья, вы занимайтесь своими делами, а я на вашем стартере съезжу в штаб группы. Командующий ВВС флота получил новое назначение и мне придется побыть в Севастополе, пока пришлют нового.

Ныч опять хотел возразить. Стартер может понадобься в любую минуту, а его черти погонят в другую деревню. Но промолчал, решил подождать, не сообщит ли генерал еще каких-нибудь новостей.

Ермаченков уже поставил ногу на подножку стартёра, как подъехала эмка - пикап и из нее выскочил сержант в отутюженной форме. Спросил у генерала разрешение обратиться к старшему лейтенанту Авдееву, он сказал, что прислан из штаба полка за сведениями о боевом налете и состоянии самолетного парка.

Тут уж я не выдержал:

- Вот, товарищ генерал, полюбуйтесь! В штабе на пикапах писаря разъезжают, а тут, на боевом аэродроме, летчиков часто на вылет нечем подбросить.

- Понятно, комэск, - сказал генерал.- Забирай эту машину для эскадрильи, а сержанта отправишь со сведениями на У-два. Кстати стартер мне теперь не нужен, на эмке и быстрей и удобней. Так и передайте, товарищ сержант, своему начальнику штаба, - пояснил он писарю,-что машину отобрал исполняющий обязанности командующего генерал Ермаченков.

* * *

Оперировали Любимова невероятно сложно, и длительно. Пришлось сшивать нервы, сосуды, сухожилия, попутно удалить несколько мелких осколков. Хирург Надтока сделал все возможное и невозможное. Будь, что будет, отрезать никогда не поздно.

Дня через два нежданно-негаданно заглянул в палату летчик Семен Карасев, принес фрукты. Тихо поздоровался, осторожно спросил:

- Ну, как, Ваня?

- Было совсем худо, Семен. Теперь ничего,-рассказывал Любимов.- После операции опухоль спала немного. Предлагали эвакуироваться, а я отказался. Понимаешь, незачем мне из Севастополя.

Бодрое настроение пострадавшего друга освободило Карасева от неловкости.

- Мы еще в джазе с тобой поиграем,-сказал Карасев ободряюще (оба играли на музыкальных инструментах).

- Поиграем, Семен, обязательно поиграем. Заживут раны, такой джаз устроим фрицам в воздухе, что чертям тошно будет. А как ты после тарана?

- Да ничего. -Пожал плечами Карасев,- воюю. Только учти, если тебе когда случится пойти на таран, заранее открой колпак и отстегни ремни.

Карасев говорил так, словно перед ним лежал не безногий Любимов, а тот, прежний, неуязвимый ас. Ни в словах, ни в тоне, которым произносил их Семен, не было ни одной фальшивой ноты и не было, будто прописанного для всех безнадежных ободрения "мы еще повоюем". И Любимов на минуту забыл, что он инвалид, стал выспрашивать что, да как и почему - вдруг пригодится. Карасев отвечал охотно, старался не упустить никакой мелочи.

Рассказал, что сначала пытался отрубить "юнкерсу" хвост винтом, как это сделал Евграф Рыжов из 32-го авиаполка, но ничего не вышло. Сильно болтало в струе воздушного потока от моторов противника.

- А он, подлец, уже на боевой курс лег,-возмущался Семен. -Еще две-три минуты - и над городом начнет бомбы сбрасывать. Тут я крылом по стабилизатору раз и... Знаешь, Ваня, в жизни никогда такого сальто не делал. Меня из кабины так рвануло, что не сразу сообразил. Кто я и где я. Понял сначала: не в самолете я и не падаю на землю, а куда-то лечу вроде снаряда.

Встреча с Карасевым воодушевила, прибавила сил Любимову. Он даже доверился ему в самом сокровенном и мучительном: что написать жене и нужно ли писать вообще. Сообщить правду? Как воспримет ее? Будет ли ждать его, такого? Зачем ей калека? Она совсем еще девчонка, детей нет. Жизнь свою может по-другому устроить. И он боялся самого страшного: вдруг отвернется, кажется.

А он любил ее, так любил, что не мыслил без нее себя. И когда в бессонные ночи длинной чередой тянулись нерадостные думы о будущей летной судьбе, рядом с ними неразлучно саднила мысль о жене. И он решил не писать ей о своем увечье. Пока не писать. Зачем пугать. Прежде надо самому с этим свыкнуться. Карасев согласился с ним. Так оно лучше будет.

Но вообще-то письма пиши,-посоветовал он,-почаще пиши.

- Чаще нельзя,- возразил Любимов.-Догадается. Не сама, так теща поможет. Нужно, как прежде. Но мне нельзя - штамп госпиталя, обратный адрес. И руки вот, не скоро бинты снимут. А просить кого - чужой почерк...

- Да-а. Вот ситуация. Может, я под твой почерк смогу?

- Все равно догадается.

Задумались. Костя-минер лежал все время молча, а тут голос подал:

- А вы телеграмму. Жив, здоров, мол, воюю. И никакого почерку.

Так и решили. Чтобы госпитального адреса не было и по почерку не узнали, Семен будет давать телеграммы из штаба раз в неделю. Любимов продиктовал адрес жены.

- Только немедленно передай Грише Филатову и другим ребятам, чтобы своим женам обо мне ни слова, - забеспокоился он.-Они же там, в Чистополе, все вместе. Сразу скажут.

- Будет сделано, Ваня,- весело козырнул Карасев на прощание и тут же спохватился. Хотел сказать, что Гриши Филатова уже нет в живых, и раздумал. Пощадил друга.

Обещанные четыре экипажа Ермаченков прислал. Прилетели на "яках" летчики 9-го полка: два старших лейтенанта - Степан Данилко и Константин Алексеев, лейтенант Михаил Гриб и веселый сержант Протасов Иван Иванович, по прозвищу "генерал". С церемониями встречать их было некогда. Прямо "с корабля на бал" повели их в ознакомительный полет вместе с группой Калинина.

В тот день Алексеев со своими изучал район, а Калинину разрешили еще два вылета. В четвертый раз из этой труппы пошел лишь сержант Шелякин напарником Арсену Макиеву, Домой возвращались в сумерках и Арсен не заметил, когда и куда делся его ведомый.

Калининцы были грустные, подавленные, вместе с ними волновалась и вся эскадрилья. Ничто так не гнетет летчиков, как неизвестность, как судьба без вести пропавшего товарища. Ждали Шелякина до полной темноты, прислушивались к далеким звукам, хотя и знали: в воздухе он быть не может, кончился бензин. А глаза с надеждой смотрели на север, где небо у горизонта озарялось всполохами прифронтовых пожарищ. Меня позвали к телефону.

- Что же вы не докладываете?-спросил полковник Страутман. Хотел было извиниться и сообщить о невернувшемся с боевого задания, но полковник продолжал говорить

- О подвигах своих летчиков штабу приходится узнавать окольными путями. Сейчас получено сообщение от наземных частей: один истребитель "як" вступил в бой с большой группой "мессершмиттов", сбил четыре самолета противника и благополучно ушел. На "яках" в это время в воздухе была только ваша эскадрилья. Кто же этот храбрец, скажите?

Я доложил о случившемся. Полковник сразу же сделал вывод:

- Значит, он. Молодчина. А вы не волнуйтесь-утро вечера мудренее.

Выйдя из землянки, увидев своих ребят, а своими мы теперь уже считали и калининцев, я понял: каждому из них можно верить больше, чем самому себе. На каждого можно положиться-умрет, а задание выполнит. И мне очень захотелось, чтобы эти надежные люди воспрянули духом, поэтому, сам еще не веря, бодро сообщил: - Шелякин жив - здоров, на вынужденной. По коням.

Все будто ожили, с шумом "оседлали" пикап и стартер. В деревню ехали с песнями.

Шелякин прилетел на рассвете. Механики гоняли на разных оборотах моторы, готовили самолеты к вылету. Летчики сидели в землянке КП, выжидали, задания. За гулом моторов никто не слышал, как он приземлился. А когда увидели его на пороге землянки, все кинулись к нему, Обнимали, целовали, трясли руку. А он смущенно улыбался, повторяя:

- Да, пустите же, братцы, доложить надо.

Но хоть у нас и принято было докладывать чин по чину, по всем правилам воинского Устава, на сей раз слушать доклад Шелякина не хватало терпения:

- Что прибыли - вижу, что на вынужденной были - знаю, а теперь садитесь и рассказывайте по порядку. Тут всем интересно знать, как вам удалось одному четырех фрицев сбить и самому сухим из воды выйти.

Шелякин мотнул головой, усмехнулся.

- Да я их и не сбивал, товарищ старший лейтенант.

- А кто?

- Да они сами себя посбивали. А я только одного успел.

Шелякин сказал это так простодушно и комично, что все засмеялись.

- Честно говорю, - оправдывался Шелякин. - Мне и самому смешно, как получилось. Как отстал от своих, не заметил. Потом догнал, пристроился. А сзади откуда-то взялась еще шестерка "яков". Армейские, подумал я. Только что это сухопутные летчики за нами жмут? Им-то влево нужно забирать, на Джанкой. Еще раз оглянулся. А это вовсе и не "яки",а самые настоящие "мессеры". Я рванул вперед, хотел покачать крылом старшему лейтенанту, предупредить об опасности. Поравнялся с машиной Макиева, глядь, а на ней вместо звезд, кресты. Признаться, мне сразу жарко стало. Чуть приотстал, начал соображать, как выбраться.

- Спикировал бы до земли, они бы и сообразить не успели, -подсказал кто-то.

Начали спорить. Не дослушав Шелякина, каждый высказывал ему свои советы, как он должен был поступить при создавшейся обстановке. Спор этот, конечно, был не бесполезен. Но пришлось все таки прервать.

- Будет вам. Пусть Шелякин доскажет, что же дальше было.

- По-честному, я снахальничал, - продолжал Шелякин. - Сначала-то, конечно, струхнул. А потом вижу, меня не трогают. Мой "ведущий", то есть немец, когда я с ним поравнялся, ноль внимания. И снять его было пара пустяков. Но ведь ведущий группы - птица, небось, поважней. Я напустил на себя храбрости, выдвинулся вперед, дал короткую очередь по ведущему группы и снова на свое место. Ну, думаю, пропал! А немцы в сумерках не разобрались что ли, не на меня, а на свое начальство, по которому я стрелял, набросились и сбили... Хотел я спикировать за ним, за падающим, вроде бы добиваю, и улизнуть на бреющем, да со своим "ведомым" жаль было расставаться не попрощавшись. Довернул машину влево, влепил по его мотору полную дозу, а сам в сторону. А он, подлец, моментально вспыхнул и провалился вниз. Знал бы, что собью с одной очереди, я бы за ним и наутек. Но тут мне на выручку поспешили фрицы задней шестерки. Они оказались неплохими стрелками - еще двух "мессершмиттов" сбили. К одному из них записался в сопровождающие. Так и ушел. А на вынужденную сел - побоялся в темноте машину разбить.

-Вот это да!

- Такого еще не бывало.

- Сколько ему записать, товарищ командир? - спросил адъютант. - Все четыре или один?

В самом деле, сколько же этому храбрецу следует записать? Ведь, по совести, - один, сбитый им лично, противник. А по существу за храбрость, за находчивость, ему надо отдать четверых.

- Правильно. Все четыре его, - раздавались голоса.

- Мне подачки фашистов не нужны, - возразил Шелякин. - Один мой, его и пишите.

* * *

На рассвете 18 октября немецкая авиация сильно бомбила наш передний край. Потом заговорила артиллерия. Начались ожесточенные бои на Ишуньских позициях.

Генерал Ермаченков бросил к воротам Крыма основные силы Черноморской авиации. Разрешил без ограничений летать на задания командирам и комиссарам полков.

На другой день боев господство в воздухе безраздельно принадлежало советским летчикам. Наши истребители блокировали немецкие аэродромы, встречали бомбардировщиков противника до подхода к линии фронта, разгоняли их и заставляли сбрасывать бомбы куда попало. А "мессершмитты" старались в бой не ввязываться. Таким образом, наши бомбардировщики и штурмовики работали на полную возможность. Немцы не могли днем свободно перебрасывать к фронту войска и боеприпасы, вынуждены были зарываться в землю вместе с техникой.

Полное господство это длилось всего три дня. Немецкое командование срочно перебросило на Крымский фронт истребительную эскадру генерала Мельдерса. Борьба за господство в воздухе продолжалась еще несколько дней. Немцы уже знали силу наших истребителей Як-1 и, если не имели на своей стороне значительного преимущества, в бой не вступали. Зато хищно набрасывались на советские самолеты устаревших конструкций.

Когда у нас еще никто не подозревал о прибытии эскадры Мельдерса, знаменитый ас Арсений Шубиков повел группу своих истребителей на прикрытие бомбардировщиков 32-го авиаполка, которым предстояло подавить дальнобойную немецкую батарею в районе Казан-Сарая. Бомбардировщики задачу свою выполнили, а истребителям пришлось вступить в неравный бой с численно превосходящим противником. Бой был очень тяжелым и длительным. Несколько машин потеряли немцы, но и наши понесли большой урон - не вернулись с задания пять экипажей, погиб и сам капитан Арсений Шубиков.

В этот несчастный день понесла горькую потерю и наша 5-я эскадрилья. Воздушная обстановка изменилась, и выделение на прикрытие шести бомбардировщиков в район Бром-завода всего четырех истребителей было явно недостаточно.

Повел эту четверку парторг эскадрильи, старший лейтенант Семен Минин, его напарником был сержант Яша Макеев. Другую пару составляли два друга младшие лейтенанты Алексей Колесников и Арсен Макиев. Задание бомбардировщики выполнили без сильного противодействия противника. Встретили их "мессершмитты" на обратном пути у линии фронта. Двенадцать штук. Они сразу же отрезали наших истребителей, и дока четверка Минина отбивалась, подоспевшие еще девять "мессершмиттов" сбили все шесть Пе-2. На аэродром вернулось всего три истребителя-погиб в воздушном бою красавец Арсен Макиев.

В 5-й эскадрилье оставалось еще семнадцать летчиков и пятнадцать исправных самолетов. Еще неделю воевали они на перешейке и ни одного человека не потеряли в самых тяжелых и часто неравных схватках с противником.

Многие отличились в этих боях. Только старший лейтенант Алексеев сбил за десять дней три машины противника.

Самолетный парк таял с каждым днем.

Техники уже не успевали ремонтировать машины.

Все больше и больше рвущихся в бой летчиков осталось "безлошадными".

Во второй половине дня 27 октября было уже ясно. Что наши войска на Ишуньских позициях долго не продержатся.

Из штаба Фрайдорфской авиагруппы поступило приказание отправить прикомандированных летчиков капитана Калинина в свой полк, а самим перебазироваться южней, ближе к Симферополю.

Это была последняя связь со штабом группы. С этого дня руководство эскадрильи действовало по своему усмотрению.

Уходил октябрь сорок первого... Мы стояли на пороге огненных дней обороны Севастополя.

Дальше