Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Тревога

Готовясь к очередному переходу, галушкинцы услышали собачий лай. Насторожились. Галушкин поднял руку.

- Не за нами ли это?.. - тихо спросил Иван Головенков, поворачиваясь в сторону, откуда доносился лай.

- Черт их знает. Может, и нет. Но собаки могут легко взять и наш след, - ответил Борис, хмурясь, и озабоченно посмотрел на носилки.

Лай то смолкал, то возобновлялся. Не было сомнения: собаки приближались.

- В ружье!

Надели вещевые мешки, взяли оружие. Галушкин внимательно заглянул в глаза каждому, сказал:

- Надо их отвлечь... Павел и Сергей останутся здесь. Маркин за старшего.

- Есть, товарищ командир! - четко ответил Павел. Так они обращались к Борису в минуты опасности.

Галушкин разложил на траве карту (во время похода она постепенно все больше становилась похожей на старый застиранный носовой платок...).

- Смотрите внимательно. Вот тут болото. Мы пойдем к нему. Постараемся найти клочок твердой земли, там будем ждать вас до утра. По пути оставим знаки. Собак не подпускайте. Бейте! - Он подошел к ребятам, молча пожал руки. - Удачи!

Маркин и Щербаков не уходили, пока не увидели, как их товарищи с носилками скрылись за деревьями.

Несколько минут омсбоновцы стояли у разбросанного костра. Щербаков опустил глаза и, казалось, внимательно рассматривал носки истоптанных сапог. Маркин затянул еще на одну дырку пояс, крикнул:

- За мной! - и сорвался с места.

Он побежал навстречу собачьему лаю. Щербаков за ним.

- Сергей, ты помнишь речку, что утром переходили? - спросил Маркин, замедляя бег.

- А как же!

- Побежим к ней. Может, она нас выручит.

- Там же всего по колено!

- Ничего, главное - следов на сухой . земле не оставлять.

И они снова побежали, время от времени стреляя в воздух. [116]

Когда Маркин и Щербаков добрались до речки, лай слышался где-то в ее верховьях. С разбегу ребята влетели в воду. Спотыкаясь о подводные корни, они побрели по течению и скоро увидели огромное бревно, перекинутое с одного берега на другой. Маркин сел на бревно, стал стягивать сапоги.

- Давай снимай и ты, живо!

- Это еще зачем?

- Снимем сапоги, и следы наши тут прервутся. Ясно теперь?

Подоткнули сапоги голенищами за пояс, побежали дальше по дну речки.

Вскоре остановились под вековой сосной, протянувшей толстые ветки над водой. Вокруг толпились молодые березки и еще какая-то густая поросль, уже успевшая одеться молодой листвой. Маркин осмотрелся, подпрыгнул, ухватился за толстый сук, подтянулся на руках и через секунду был на ветке.

- Давай сюда.

Сергей перевесил автомат и вскарабкался к Маркину.

Лай собак приближался. Партизаны поднялись к самой вершине сосны, откуда земля и вода едва виднелись.

- Ну, Сергей, - похлопал Маркин товарища по мокрой спине, - теперь держись!

Вскоре затрещали сучья, донеслись приглушенные человеческие голоса. Через речку шумно перебежали двое оборванных мужчин. За ними еще человек пять.

Они быстро скрылись в зарослях на другом берегу. Тут же внизу замелькали немецкие солдаты. Ребята-омсбоновцы во все глаза смотрели вниз. Дыхание их останавливалось, сердца, казалось, бились так, что вот-вот готовы были выпрыгнуть наружу.

Фашисты ходили под сосной, рассматривали свежие следы. О чем-то возбужденно разговаривали. Лай собак то удалялся от речки, то возвращался. Овчарки жалобно поскуливали, видно, потеряли след.

Издали послышалась трель свистка, рванула воздух очередь. К сосне подбежала группа немцев, впереди офицер. Гитлеровец громко скомандовал:

- Форвертс!

Солдаты скрылись.

- Ух ты! Кажется, пронесло, - облегченно выдохнул Щербаков и смахнул пот со лба. [117]

Галушкинцы шли без остановки.

Вдруг с той стороны, где остались Маркин и Щербаков, захлопали выстрелы. Галушкин поднял руку. Остановились. Носилки опустили на землю, прислушались.

- Сошлись? - спросил Правдин.

Выстрелы слышались с интервалами. Галушкин ответил:

- Видать, еще нет. Но стреляют наши. Похоже, что фрицев на себя отвлекают.

Борис закрыл глаза и представил, как Паша и Сергей бегут навстречу немцам, изредка постреливая, чтобы привлечь внимание фрицев к себе. Он встряхнул головой, встал:

- Ну, ребята, хватит отдыхать. Пошли! Дотемна надо островок найти.

Молча подняли носилки, двинулись за командиром.

Выстрелы давно смолкли, не стало слышно и лая собак. Под ногами захлюпала вода. Решили идти до тех пор, пока не встретят сухую землю. Но солнце село, наступила ночь, вода доходила до колен, а желанного островка все еще не было. Остановились в густом осиннике, стеной вставшем на их пути. Носилки подвесили на веревках к стволам деревьев. Натянули плащ-палатку, нарубили жердей, уселись на них, словно куры на насестах. Нудно гудели и зверски кусались комары. Партизаны привязались поясами к деревьям, затихли.

...Галушкин открыл глаза. Дрожа и ежась от холода, замахал руками, стараясь согреться. Небо казалось холодным и твердым. Слез с жерди. Вода заполнила сапоги. Обожгла холодом ноги. Скрипнув зубами, Борис снова сел на жердь. Окликнул Андреева.

- Слушаю, товарищ командир!

- Пойдешь по нашим следам. Жди нас у выхода из болота. Ребята должны прийти туда. При встрече с противником - три одиночных выстрела. Ясно?

- Ясно, товарищ командир!

- Ну, Леха, иди. Будь внимателен и осторожен.

Вскоре они побрели за Андреевым. Встретились с ним на условленном месте. Посоветовавшись, двинулись дальше, надеясь, что Маркин и Щербаков выйдут навстречу. Двигались лесом или редким кустарником. Внимательно вглядывались в свежую зелень, боясь пропустить ребят. Каждый шаг давался с трудом: ноги путались в высокой траве, натыкались на пни. Выбившись из сил, остановились на краю просеки. Решили отдохнуть. [118] Курили остатки махорки. Время тянулось страшно медленно.

Вдруг хрустнула ветка. В просвете между деревьями что-то мелькнуло. На просеку метрах в двадцати от них вышли двое с мешками за спиной и автоматами в руках.

- Лаврентьи-ч, да это ж они! - ликующе сказал Правдин.

- Точно! Эй, робинзоны! Марш сюда! - крикнул Галушкин, выходя на просеку.

Те радостно кинулись к своим.

Маркин и Щербаков принесли немного картошки, которую отыскали в подвале полусгоревшего дома лесника...

Партизаны

Очередная дневка не сулила галушкинцам неожиданностей. Борис внимательно осматривал местность вокруг стоянки, сверял с картой.

Все ждали, кому командир прикажет дежурить: первая смена была самой тяжелой.

- Эх, ребятки, - заговорил мечтательно Правдин, - какая у нас жизнь до войны была! Бывало, получишь стипендию и массовым кроссом мчишься в столовую. А там? «Флотский борщ есть?» - «Есть». - «По две порции на брата!» - «Гуляш имеется?» - «Пожалуйста». - «Нет, это блюдо оставим до более обеспеченного времени». - «Компот?» - «И компот есть». - «По три стакана на брюхо!»

Галушкин засмеялся.

- Ты чего, Лаврентьич? - повернулся к нему Правдин.

- А помнишь, как с сельхозвыставки ехали?

Правдин задумался на секунду:

- Когда гуляли на Пашкин день рождения?

Но им не удалось поговорить о том, как в день своего рождения Пашка несколько часов оставался заложником в такси, пока ребята не раздобыли денег и не выкупили его из плена. Захлопали выстрелы.

- В ружье! - скомандовал Галушкин.

Стрельба с каждой минутой становилась все интенсивнее. Скоро стали слышны голоса людей, ржание коней.

Ребята прислушались...

- Сдается, Лаврентьич, что это партизаны! Прислушайтесь [119] -ка... Видно, фрицы поприжали их, слышите? - сказал чуткий на ухо Щербаков.

- Надо помочь! - сказал Маркин.

- А здесь кто останется?.. - спросил Галушкин. - Хотя сделаем так: Андреев и Головенков остаются с Николаем. Остальные за мной!

Ребята двинулись на звуки стрельбы.

Лес кончился. В пойме извилистой речки виднелись нагруженные телеги, к которым были привязаны коровы. Около телег растерянно суетились люди. А из ложбинки, заросшей густыми кустами, фашисты вели сильный огонь из пулемета и автоматов. С берега реки, из-за кручи им отвечала охрана партизанского обоза.

- Разберись тут, где свои, где чужие... - бурчал Правдин, выглядывая из-за елки.

- В ложбинке полицаи и немцы! - сказал Галушкин, опуская бинокль. - Вон их серо-зеленые шкуры виднеются... А тут явно партизанский обоз.

- Приготовиться! Маркину и Щербакову подавить пулемет! Я веду огонь по правому, Правдин - по левому флангу! Огонь! - приказал Галушкин.

Неожиданное вмешательство ошеломило сражавшихся. Огонь прекратился с обеих сторон. Но через минуту бой возобновился. Засевшие у речки, видя неожиданную подмогу, воспрянули духом. А немцы и полицаи, попав под перекрестный огонь, растерянно отстреливались.

Замолк вражеский пулемет. Все реже били автоматы. Фашисты уползали по ложбине. Из леса появились десятка два конников. С гиканьем и свистом всадники понеслись на отходивших серо-зеленых. Всмотревшись, Галушкин удовлетворенно сказал:

- Лесная кавалерия в атаку пошла!

- Ну, ребята, теперь, кажется, все ясно, - сказал Галушкин и вышел на поляну. К Галушкину подскакал молодой усатый мужик. Кепка была лихо сдвинута на затылок, черные глаза горели, в правой руке его поблескивала шашка.

- Смотри-ка, прямо Чапай! - от восхищения ахнул Правдин.

- Кто такие?! - строго крикнул тот.

Горяча коня, всадник сурово глядел на галушкинцев, так и норовя потеснить их.

- Ты что, Черняк?! Не видал разве, леший, как они в тыл фрицам ударили?

- Извиняйте, браты, погорячился малость. Спасибо [120] вам за подмогу! - вмиг остыл кавалерист. Он ловко кинул шашку в ножны и соскочил с коня.

К ним подходили люди, подъезжали скрипучие возы, на которых среди мешков и оружия был домашний скарб, дети, раненые, женщины...

- Прижали нас, проклятые германцы, ни туды ни сюды, хоть кротами в землю лезь! - говорил пожилой партизан.

- Верно! Думали, совсем пропали, а тут вы! Ух и помогли ж, хлопцы, право слово. Спасибо! - причитал другой мужик.

- И откедова вы такие геройские взялись? - спросил старик с окладистой бородой, в рваном брезентовом дождевике.

Черноусый всадник оказался командиром небольшого партизанского отряда. Он рассказал, что они переселяли свои семьи в лес, так как немцы собирались угнать в Германию молодежь, а стариков, детей и женщин уничтожить.

Уложив Николая на телегу, группа Галушкина двинулась в лагерь партизан.

День погостили ребята в местном отряде, за это время они о многом переговорили с партизанами. Некоторые сведения о противнике в прифронтовом районе Галушкин записал.

Партизаны дали галушкинцам продуктов и проводника. Он взялся провести группу в район Щучьего озера, где можно перейти через линию фронта.

К своим!

- Знаете, ребята, если мы будем так шагать и дальше, то через пару ночей разорвем финишную ленточку! - сказал Галушкин.

Он сидел под деревом и внимательно рассматривал куски своей карты. Омсбоновцы окружили командира.

- Вот здорово!

- Слышишь, Коля, скоро дома будем! - радостно сказал Андреев.

Николай слабо улыбнулся. Лицо его за этот рейс исхудало, потемнело, заострилось. Ребята с тревогой поглядывали на него - казалось, жизнь покидала парня. Скорее надо его доставить к врачам, в госпиталь!

Определили место стоянки. Галушкин, Маркин, Андреев, Щербаков и проводник пошли на разведку. [121]

Они вышли на широкую просеку. На пригорке среди раскинувшихся полей виднелись избы. Галушкин поднял бинокль. По дороге двигалась колонна. Голова ее уже приближалась к лесу.

- Кто это? Солдаты? - спросил Андреев, снимая с плеча автомат.

- Нет, ребятки, по-моему, это не войско, - сказал проводник. - Не любят германцы по нашей земле пешими ходить. Они больше на грузовиках да на мотоциклетках. Это пленные...

Чем ближе подходила колонна к лесу, тем отчетливее были видны изможденные грязные лица, рваное обмундирование.

Покачиваясь из стороны в сторону, пленные, точно призраки, проплывали перед партизанами, притаившимися в кустах.

Сильный конвой гитлеровцев сопровождал эту колонну полуживых людей. Овчарки рвались с поводков, хватая зубами тех, кто отклонялся с дороги.

- Лаврентьич, ведь это наши, советские! - горячо прошептал Галушкину Андреев.

- Вижу!

- Может быть, попытаемся!

- О чем ты?

- Нападем?

- Не говори глупостей!

Галушкин оборвал товарища, хотя с тех пор, как увидел военнопленных, эта же мысль неотступно преследовала и его. Но в ста метрах от дороги лежал раненый Николай. Если им удастся убить десяток фашистов, то остальные не оставят омсбоновцев в покое. Овчарки быстро возьмут след. А документы? Разве можно рисковать?

- Мало нас, Алеша, очень мало. Перебьют и нас и пленных. Сволочи!

А пленные все шли и шли. Иногда слышались короткие стоны, вздохи, хриплый кашель. В конце колонны, еле передвигая ноги, тащились самые слабые. Партизаны обратили внимание на высокого белокурого юношу, на глаза которому поминутно сползала грязная повязка. Он поправлял ее забинтованной рукой, но слипшиеся бинты снова сползали на глаза. Полуобняв его, рядом шагал чернявый босой парень с орлиным носом. Правой рукой он опирался на палку. Оба пленных жадно смотрели на колонну, от которой они отставали. [122]

- Форвертс, форвертс! Русише швайне! - Дюжий конвоир замахнулся автоматом на высокого.

Чернявый парень шагнул навстречу и загородил товарища, которого фашист намеревался ударить. А белокурый сделал еще несколько неуверенных шагов, зашатался и, хватая воздух руками, тяжело повалился на дорогу.

Автоматная очередь прокатилась по лесу. В колонне громко вскрикнули... Чернявый оцепенел на секунду, а потом с громким рыданием закричал:

- Звери-и-и! Убийцы-и-и!

Он бросился на конвоира и вцепился ему в горло. Неожиданное нападение ошеломило фашиста. Это помогло военнопленному свалить немца. Началась отчаянная борьба. Но к ним тут же подбежали другие конвоиры. Они отшвырнули парня. Чернявый снова кинулся на врагов. Застрочил автомат. Выронив палку, пленный схватился за грудь, шагнул раз, другой и повалился в пыль...

У партизан перехватило дыхание. Они напряглись, готовые броситься на фашистов. Только предупреждающий знак командира остановил их от безумного порыва.

- А-а-ах! Палачи-и-и! - вдруг со стоном выдохнул Андреев и вскочил на ноги.

Щелкнул затвор его автомата. Галушкин успел схватить Андреева за ногу и повалить на землю.

- Тихо! Эх ты, вояка! Совсем голову потерял, дурак! - с горечью сказал Галушкин. - Разве мы можем... Не имеем права.

Андреев вздрагивал от рыданий.

- Не выдержал... - бормотал он.

- Не выдержал, - вздохнул Галушкин. - Стоило бы нам встрять, как они перестреляли бы всех военнопленных. Да и нас...

Партизаны вышли на дорогу. Андреев взял чернявого на руки, заметил, как у того дрогнули ресницы.

- Ребята!.. Смотрите, он жив! - радостно крикнул Андреев.

Пленный застонал, потом заговорил:

- Где? Где он?

Ребята догадались, о ком тот спрашивает.

- Он здесь, рядом с тобой, - сказал Андреев.

- Кто вы?

- Партизаны. [123]

- Спасибо, товарищи. Я Георгий... Шенге... Саня... он...

Никаких документов у погибших не оказалось. У чернявого в кармане гимнастерки нашли лишь маленькую фотографию, обернутую в полуистлевшие листки бумаги, видимо, обрывки письма на грузинском языке. На фотографии еще можно было различить девушку в широкополой шляпе. Карточка обошла всех партизан. Они молча рассматривали улыбающуюся девушку на фотографии, залитой кровью.

Лесное озеро, похожее на огромное блюдо, застыло, четко отражая небо и густой лес.

Галушкин вслушивался в гул артиллерийской стрельбы, которая то накатывалась громовыми раскатами, то вдруг затихала. Теперь, судя по звукам, до линии фронта оставалось каких-нибудь пять-шесть километров.

В отряде, наверное, уже не раз запрашивали Большую землю: где, мол, Галушкин? Не вышел еще?.. А вдруг отряд накрыли? Ведь там осталось больше больных и раненых, чем здоровых!

- Лаврентьич, ты чего не спишь? - прервал его раздумья Маркин. - Давай храпи, а то заставлю вместо себя дежурить.

Галушкин посмотрел на уставшее заросшее лицо друга. Как изменился за время похода этот жизнерадостный и веселый парень! Борис видел, как слипались у Павла глаза, как неудержимо клонилась на грудь голова.

- Товарищ дневальный, не кажется ли тебе, что надо побриться?..

Маркин потрогал подбородок, сделал удивленное лицо.

- Смотри-ка, действительно зарос. Странно. Я же брился перед выходом из отряда.

- Возможно. А ты знаешь, сколько дней мы в походе?

Маркин подумал минутку, почесал затылок.

- Я, Боря, не влюбленный, дневника не веду. Но думаю, что уже больше двух недель.

- Сегодня, Пашенька, восемнадцатый день, как блукаем по лесам.

- Да-да, выходит, уже время и побриться. - Маркин потрогал себя за бороду.

Галушкин кивнул. [124]

- Вот так-то, Паша! Ну, смотри тут.

- Хорошо, Боря, спи.

Галушкин натянул на голову плащ-палатку, а Маркин взял автомат и пошел на дежурство.

Солнце наконец перевалило через лес, стало пригревать, потянул ветерок, закачал верхушку огромной сосны, под которой присел Маркин. Старые ветки заскрипели, а Маркину сквозь назойливую дремоту казалось, что кто-то живой кряхтит, стонет и подкрадывается к их стану. Павел вскочил, вскинул автомат, огляделся по сторонам, но вокруг было спокойно. Когда становилось невмоготу бороться со сном, он шел к озеру, плескал в лицо холодной водой...

Кончился и восемнадцатый день. Галушкинцы готовились к ночному переходу. Проводник лущил сосновые шишки, собирал в шапку мелкие маслянистые орешки. Партизаны чистили оружие, чинили одежду, Галушкин на ощупь старательно скреб бритвой подбородок. В путь не торопились, ждали, пока совсем стемнеет...

- Ну, ребята, надо трогаться, - сказал Галушкин, поглядев на часы.

С проводником простились на узкой лесной тропе, которая вела к линии фронта. Крепко пожимая руки партизанам, проводник сказал:

- Прощевайте, ребятки, остерегайтесь. Сдается мне, что до фронта совсем рукой подать.

- Ничего, папаша, прорвемся, - сказал Галушкин. - Спасибо тебе. Передай привет товарищам.

- Счастливого вам пути. Будете возвращаться к себе в отряд, заглядывайте к нам.

Ребята подняли носилки, а проводник снял шапку и так стоял, пока омсбоновцев не поглотил лес.

Где-то совсем недалеко была линия фронта. Но где она точно?.. Иногда слышался гул пролетавших самолетов. Тогда казалось, совсем рядом торопливо бухали зенитки. В небе сверкали вспышки разрывов. Над лесом взлетали ракеты. Омсбоновцы внимательно смотрели на россыпь разноцветных огоньков, стараясь определить, какую команду и кому они подают.

Тревожная была ночь. К утру стало спокойнее. Галушкин все посматривал то на светящийся циферблат часов, то на нервно дрожавшую фосфорическую стрелку компаса. Где долгожданная линия фронта? Где враг, [125] где свои? Удастся ли им найти удобный для перехода участок?

- Фрицы! - вдруг крикнул Головенков.

Он упал и дал очередь. Все бросились на землю. Неожиданный грохот автомата оглушил их. Наступившая затем пауза показалась ужасно длинной. Теперь им уже хотелось поскорее увидеть немцев, услышать выстрелы, лишь бы не стояла эта странная тишина. Но лес молчал, и каждая последующая секунда безмолвия тянулась бесконечно долго.

- Головенков, в кого ты стрелял? - спросил Галушкин.

Тот молчал.

- Эх, шляпа!

- Я думал...

- Индюк тоже думал! Да его съели, - оборвал Головенкова Маркин.

Не успели ребята отругать Головенкова, как тишина оборвалась. Затрещали выстрелы. Послышались громкие отрывистые команды. Это были гитлеровцы. Они, как понял Правдин из обрывков фраз, приняли омсбоновцев за советских разведчиков, пробиравшихся в тыл, и теперь хотели отрезать им путь к отступлению.

- Огнем не отвечать! Попытаться переждать! - сказал Галушкин.

Омсбоновцы прижались к земле, затаились. Лес густой, может, немцы пройдут мимо, не заметят их.

- Борис, давай я отойду в сторону и огнем отвлеку их на себя, вы под шум пройдете, - зашептал Маркин.

- Нет. Уходим все вместе. Ребята, берите носилки - и за мной! - приказал Галушкин.

Сзади трещали выстрелы. Но они заметно отдалялись: фашисты не ждали, что «разведчики» пойдут вперед. Ребята повеселели, путь к линии фронта свободен, может быть, до восхода солнца они успеют добраться...

- Хальт! - вдруг раздалось впереди.

Партизаны замерли.

- Ложись!

Невдалеке заработал пулемет. Новая группа врагов преградила омсбоновцам путь. Пули свистели над головами, звонко ударялись о смолистые стволы сосен, срезали ветки, рикошетили. На шквальный огонь немцев ребята отвечали сдержанно, экономя патроны.

- Правдин, Головенков, Андреев, оставайтесь на месте. Мы поползем вперед. Гранатами попытаемся отбросить [126] фрицев! По условному свисту двигайтесь за нами!

Не оглядываясь, Галушкин пополз навстречу стрельбе. За ним следовали Маркин и Щербаков, держа в руках толовые шашки с короткими запальными трубками из бикфордова шнура. Немцы были совсем близко. По команде Галушкина Павел и Сергей подожгли шнуры и швырнули шашки.

После взрыва (грохот тола во много раз превосходит по силе звука даже противотанковые гранаты) ребята рванулись вперед, пробежали мимо искалеченных взрывами деревьев, убитых... Залегли. Вскоре к ним подтянулись и остальные с носилками.

- Вперед, ребята! Вперед! - торопил Галушкин, до рези в глазах вглядываясь в лесную чащу.

Стреляли кругом. Омсобоновцы остановились, не зная, куда податься. Неужели окружены и отрезаны от линии фронта?..

- Борис, да это ж наши! Слышишь, ППШ? - вдруг радостно крикнул Маркин.

Ребята прислушались. Из свистящей трескотни немецких автоматов выделялся более четкий звук ППШ. Галушкин хлопнул Маркина по спине.

- Точно, Пашка! Вперед!

Партизаны рванулись с места, побежали. Однако скоро остановились и прижались к земле. Деревья стонали от впившихся в них пуль, отскакивали щепки, ветки.

- Вперед! Ползком! - приказал Галушкин.

Выбиваясь из сил, ребята ползли на звук советского оружия, волоча за собой носилки, а сзади слышались вражеские голоса, стрельба. Но фашисты были не только сзади; они стреляли и с флангов, окружая группу омсбоновцев.

Николай со стоном отбросил плащ-палатку. В руке чернел пистолет. Неестественно бледное лицо покрылось крупными каплями пота. Он тяжело дышал.

- Николай! Ты что? Прорвемся! - подполз к нему Галушкин. - Потерпи еще немного, ну?

- Борис, идите! Идите без меня! Н.е могу, не хочу я, чтобы из-за меня все погибли. Я задержу их!.. Лаврентьич, иди!

- Да что ты? Разве мы тебя оставим? Сколько прошли вместе, а теперь? Эх ты, чудак! - сказал Галушкин.

- Вам со мной не пройти! Слышишь, они окружают. Идите, пока не поздно!

- Чушь! [127]

- Уходите же!

- Замолчи, не время для споров...

Николай застонал.

Вдруг Галушкин решился.

- Ладно, будешь активным бойцом... Видишь? - Борис держал в руках сверток. - Это граната. Она обернута документами. Если мы донесем их... Что в них, говорить не буду... Сам понимаешь.

Николай приподнялся на локтях.

- Борис, давай мне! Разве я не комсомолец!

- Возьми. Если что... кольцо вырви, и все!

- Хорошо, Лаврентьич, я это сделаю.

- Спасибо, Коля. Только не торопись рвать... Эй, ребята! Алексей!

Андреев кинулся к Галушкину.

- Алеша, за Николая ты отвечаешь головой! Слышишь? Как хочешь, но тащите его к нашим, пока совсем не окружили. Мы прикроем!

- А вы? Вы-то как?

Галушкин увидел его грязное испуганное лицо. И это был страх не за себя - за товарищей.

- Алешка, у Николая документы, понимаешь?

- Ясно, товарищ командир! - твердо сказал Андреев и быстро пополз к носилкам.

Галушкин вложил в автомат последний диск. Около него залегли Маркин и Щербаков.

- Ну, держитесь! - шепнул Щербаков, раскладывая перед собой толовые шашки.

Галушкин поднял руку.

- Приготовить тол!

- Сергей, - позвал Галушкин. - Подпустим их поближе...

- Ясно!

- Павел, а ты смотри, чтобы с тыла не подошли...

Большая Земля

Из штаба дивизии была получена радиограмма. В ней сообщалось, что к линии фронта идет группа партизан во главе с младшим лейтенантом Борисом Галушкиным. Партизаны несут важные документы о противнике и тяжело раненного бойца. Командование приказало организовать круглосуточное наблюдение и оказать помощь партизанам.

Получив приказ, командир роты лейтенант Иваненко [128] и политрук Гришин уже пятый день ждали партизан. Они надеялись, что именно на их «гнилой участок», как Иваненко именовал в донесениях занимаемый его ротой рубеж, придут партизаны.

Иваненко рассуждал так: партизаны не полезут на окопы противника, а будут искать место, где нет сплошной линии обороны и где самим немцам трудно разобраться в обстановке.

...Командир роты с политруком сидели в блиндаже перед разостланной на нарах картой. Слабый свет коптилки бросал бесформенные тени на стены, обшитые тесом, на бревенчатый потолок, с которого срывались редкие капли и звонко шлепались на нары. В приоткрытую дверь блиндажа струился июньский рассвет. Вдруг длинно зазуммерил телефон. Ротный схватил трубку.

- Слушаю! Да, да! Я - Голубь, товарищ Орлик. Что? Есть, товарищ Орлик, будет исполнено! - Иваненко положил трубку на рычаг аппарата, посмотрел на политрука.

- Разведка передала, что на той стороне видела группу оборванных вооруженных людей. Они прошли мимо секрета. Неизвестные несут какой-то длинный сверток.

- Связной!

- Я здесь, товарищ командир роты!

- Панкратов, передай командирам взводов, чтобы боевые группы немедленно были выдвинуты на передовые сектора.

- Есть, товарищ командир!

Связной вскинул руку к пилотке, повернулся и быстро вышел из блиндажа.

Редкий туман уменьшал видимость, но можно было разглядеть, как, прыгая с кочки на кочку, перебегая от куста к кусту, по болоту осторожно пробирались красноармейцы. Иваненко одобрительно заметил:

- Смотри, политрук, хлопцы уже пошли. Молодцы!

- Идут, будто по твердому грунту.

- Еще бы! Сколько дней на брюхе по нему ползали. Каждую кочку своими руками ощупали, знают теперь, куда ногу ставить.

За болотом заработал пулемет. Он стрелял короткими торопливыми очередями. Грянуло почти одновременно три взрыва. Пулемет замолчал.

- Слышишь? Наши противотанковые рванули, - сказал комроты и побежал к передней линии окопов. [129]

Политрук последовал за ним. Скрытые огневые точки врага лихорадочно плевали огнем. Над болотом взвилась красная ракета. Разорвавшись вверху, она рассыпалась сотнями звездочек. Сквозь туман политрук увидел, как из леса появились люди с носилками. Затем трое метнулись обратно к лесу и скрылись за деревьями. Остальные бросились на землю и поползли к нашим окопам.

- Перевести огонь противника на себя! - скомандовал комроты. - Политрук, остаешься здесь. - Иваненко отбросил плащ-палатку, вскочив на бруствер, взмахнул автоматом и крикнул: - За мной! Впере-е-е-од!

Увязая в грязи, через болото пробирались три человека. Они тащили носилки. Когда до наших окопов осталось метров сорок-пятьдесят, двое повернули обратно. Третий встал на ноги, поднял с волокуши сверток и, держа его перед собой, как ребенка, пошел дальше, пошатываясь.

- Э-эй, парень! Давай бегом! - кричали из окопов красноармейцы.

Человек вскинул на плечо большущий сверток и побежал зигзагами, стараясь попадать ногами на твердые кочки. Пули булькали в жидкой грязи совсем рядом, но он бежал, не останавливаясь. Проваливался, падал, поднимался и снова бежал.

Политрук приказал бойцам усилить огонь, а сам выскочил из окопа навстречу бегущему. Тот, сделав, видимо, последнее усилие, перевалился через ров и упал к ногам политрука. Теперь он лежал неподвижно рядом со свертком. Это был рослый, рыжебородый и рыжеголовый человек в драной одежде, с измученным черным лицом. В свертке из плащ-палатки без сознания лежал обвязанный и обернутый плащ-палаткой бледный молодой парень. Тоже с бородой, только светлой и вьющейся. Рыжий скоро очнулся, вскочил, безумно посмотрел вокруг и рванулся к раненому.

- Николай! Коля! Очнись!

Раненый слабо застонал, не открывая глаз. Последний переход окончательно измотал его. Андреев (а это был не кто другой, как он) развернул плащ-палатку. Николай обеими руками сжимал гранату.

- Да возьмите ж у него гранату! - крикнул кто-то.

Андреев осторожно положил руку на гранату, потянул ее к себе... Но Николай дернулся, застонал и сделал движение, словно хотел вырвать из гранаты кольцо. [130]

- Да он же взорвется!

Но Андреев перехватил руку Николая.

- Коля! Мы уже дома!

Николай на секунду открыл глаза. Андреев осторожно вынул из его рук гранату, взял бумаги, спрятал их за пазуху.

А над Николаем уже склонился врач.

Когда Андреев увидел врача, тут же попросил:

- Товарищи, дайте мне патронов! Дисков! Я должен вернуться к ребятам, помочь им!

Политрук похлопал его по плечу:

- Там теперь и без тебя справятся.

Рота Иваненко вклинилась в расположение противника и вела бой. Под прикрытием минометного огня через болото поодиночке переползали омсбоновцы. Галушкин был ранен в голову. Маркина мотало как пьяного - его сильно тряхнуло взрывной волной. Но все это было уже не страшно. Главное - были живы и у своих.

Через час накормленные и немного отдохнувшие омсбоновцы собирались в путь. В часть позвонили и приказали немедленно доставить их вместе с раненым в полевой госпиталь.

Проводы были теплыми. Иваненко подходил к каждому из партизан, дружески хлопал по плечу, жал руку.

- Ну, и лихие ж вы хлопцы!. Не кубанцы, часом?

- Нет, мы москвичи.

- О-о, цэ гарно! Москвичи та кубанцы, як кажуть, цэ ж самая храбрая нация на свити! Эй-бо, не брешу! Партизаны смеялись:

- Ну и ловок ваш комроты!

- Что вояка тебе, что шутник!

Откуда-то донесся длинный автомобильный сигнал.

- Вот, уже прибиг! - незло выругался Иваненко. - Ну, хлопцы, время!

Галушкин подошел к Иваненко. Оба крепкие, рослые, они обнялись, похлопали друг друга по плечам, по черным от болотной грязи спинам.

Прощание

Не верилось, что они уже на Большой земле и едут на дребезжавшей полуторке в тыл своих войск. Ощущение было странным. Не надо было прятаться в лесной [131] чащобе, отсиживаться в кустах, зорко оглядываться по сторонам, хвататься за оружие при каждом громком треске, при каждом шорохе... Не меньше двухсот километров прошагали. Напрямик, по карте, конечно, меньше, но разве партизаны по прямой ходят?

«Видно, я все же счастливый, - думал Галушкин. - Сколько пройти с носилками по тылам врага и ни одного человека не потерять!»

Галушкин жадно смотрел вперед. Вокруг дороги толпился лес: сосны раскинули над дорогой огромные ветви, молодая поросль мельтешила вокруг старых деревьев. Многоцветное разнотравье, которое пора было косить, пестрым ковром покрывало поляны и перелески.

Такая же красота была и там, в тылу, но казалось, что увидел Борис все это впервые.

- Лаврентьич, - толкнул его в бок Маркин. - Ну как?

Глаза у Маркина были красные, провалившиеся и все равно лукаво блестели.

- Ох, здорово, Пашка!

- Точно, Боря, здорово!.. Споем?

Галушкин засмеялся.

- Не могу, Паш, голоса нет. Да и башка поцарапанная гудит.

Николай то ли спал на носилках, то ли впал в бессознательность. Глаза закрыты. Но вид был все равно другой: чистое лицо, смазанные йодом ссадины, чуть порозовевшие от еды щеки...

Минут через тридцать показался брезентовый городок. Палатки прифронтового госпиталя прятались под сенью огромных деревьев. Полуторка бойко засигналила и остановилась у квадратной палатки с большими целлулоидными окнами.

Партизаны спрыгнули на землю. Над рощей вились дымки походных кухонь, вкусно пахло едой. На веревках, растянутых между деревьями, белели рубахи, кальсоны, под свежим ветерком пузырились простыни - городок жил своей хлопотливой жизнью.

Жители этого городка, раненые и персонал, уже знали, какой долгий путь совершили омсбоновцы по тылам противника. Партизан встретили как давних знакомых. Николая сразу унесли в отдельную палатку. Остальным отвели просторные апартаменты с широкими нарами из свежих досок. [132]

Утром ребята отправились навестить Николая.

Побритый, причесанный, вымытый, он лежал в чистой постели. Чувствовал Николай себя явно лучше, чем вчера. Увидев ребят, он даже слабо улыбнулся.

Борис присел на край койки. Ребята разместились кто на чем.

- Ну, Коля, как самочувствие? - спросил Галушкин, беря его за руку.

Николай нахмурился, увидев бинт на голове Галушкина.

- Как рана?

- С таким ранением, Коля, можно и на ринг выходить. Ерунда. Через день-два сниму. А вот как у тебя дела?

- Ничего, Лаврентьич. Чувствую себя лучше. Только устал после операции. Долго врачи мучили.

- Да ну? Уже? - удивился Правдин.

- Ага, ночью.

Ребята заулыбались.

Николай нахмурился, облизал обветренные губы. Протянул руку к тумбочке. Борис опередил его и подал ему жестяную кружку с водой.

- Чего ты, Коля?

Николай глубоко вздохнул.

- Боюсь я, Лаврентьич, что мне у вас уже не придется побывать... Инвалидов в армию не возвращают.

- Не отчаивайся, Коля, тебя тут так отремонтируют, что и следов не останется, - старался успокоить его Галушкин.

В палату вошла дежурная сестра.

- Товарищ младший лейтенант, вас просит к себе начальник госпиталя.

Галушкин встал.

- Борис... Лаврентьич, - губы Николая дрожали. - Лаврентьич, передай всем товарищам, всему отряду от меня... я вас никогда не забуду... до последних дней...

Галушкин обнял и поцеловал раненого.

- Будь здоров, Коля, поправляйся.

- Прощайте, ребята...

- До свидания, Коля.

Андреев стоял в стороне.

- Алеша... Спасибо тебе, как брату...

Андреев засопел. Он наклонился к Николаю и долго не поднимал своей лохматой головы с его груди. [133]

Ребята живы!

Очередное открытое партийно-комсомольское собрание в отряде проходило утром 21 июня 1942 года. Жаркие лучи летнего солнца вытеснили из лесной чащи последние остатки тумана, тучи комаров поредели.

На собрании капитан Бажанов подвел итоги. Отметил, что основная боевая задача выполнена, что мы можем сменить базу и район работы, найти место, где послабее охрана вражеских коммуникаций. Теперь отряд должен усилить агитационную работу среди местного населения и активизировать ликвидацию предателей и ставленников фашистов. Решили, что эту работу лучше проводить вместе с местными партизанами, которые хорошо знали население окрестных деревень и тамошнюю обстановку.

После собрания те, кто вернулся с боевых заданий, ушли отдыхать. Иванов, усадив Женю Высоцкого на чурбан, клацал ножницами. Ждавший своей очереди к «парикмахеру» Хохлов пучком березовых веток отгонял комаров и со знанием дела рассказывал, на какие наживки сейчас хорошо берется карась, на какие - плотва, окунь и другая рыба.

Иванов косо глянул на него, ухмыльнулся в густую черную бороду, покрутил головой, спросил:

- Послушай, Валентин, а ты знаешь поговорку: «Соловья баснями не кормят»?

- Конечно, знаю. А что?

- Надо ж! Кругом столько озер, рек, а ты жаворонком заливаешься о наживках. От твоих же баек только слюнки бегут, а сыт не будешь.

- Не понял.

- Да ты только посмотри на него, Жозя! - сказал Иванов, обращаясь к клиенту.

Высоцкий повернул к Хохлову голову.

- Пардон! - извинился Иванов и клацнул в воздухе ножницами, как заправский парикмахер. - Так вот, я и говорю, парень имеет высшее физкультурное образование, а так туго соображает.

- Да ты объясни толком, в чем дело, Жора? - обиделся Хохлов и активно замахал веником.

- Рыболовную секцию организуй из таких же любителей, как и сам, понял? И мы будем благодарить тебя за наваристую уху.

- А-а-а, верно! Идея! - отозвался Хохлов обрадованно. [134] Но тут же другим тоном добавил: - Рыболовецкую секцию организовать можно, а где взять инвентарь? Голыми руками и пескаря не поймаешь...

В это время на территории лагеря показался радист Ковров. Валентин размахивал листком бумаги. Следом спешил Назаров.

- Эй!.. Товарищи!.. Вот, послушайте, ребята!... Жив наш Лаврентьич! И ребята живы!.. Все живы!

Ковров вбежал в палатку. Осторожно поставил «Белку-1» на свою постель, повернулся к командиру отряда.

- Товарищ капитан! Живы! Все живы и здоровы! Вот!

Бажанов вырвал из его рук радиограмму. Прочел, широко улыбнулся, глянул на меня, на Рогожина, возившегося у костра. Снова на радиста. Крякнул. И громко крикнул:

- Дежурного ко мне!.. Нет! Давай, Валентин, сам зови сюда всех!.. Эх, вот так радость. Живы!

Радист выскочил из палатки. И вскоре у нас столпился весь отряд. Глаза блестели. У некоторых по лицу текли слезы. Бажанов не находил себе места, улыбкой встречал каждого. Хлопал по спине, по плечу... Потом осмотрел всех и заговорил:

- Товарищи!.. Сообщение с Большой земли. Борис Галушкин и его люди благополучно вышли к нашим. Раненого сдали в полевой госпиталь в деревне Рубаники, что в трех километрах от местечка Слобода. Разведывательные материалы получили высокую оценку командования Западного фронта. На Большую землю группа Галушкина вышла 5 июня 1942 года!

- Урра-а! - заорали ребята и стали обниматься.

- Тихо вы, черти! - предупредил дежурный, широко улыбаясь.

Оповещенный связным, к нам пришел комиссар местного отряда Мельников. С ним явился и тот партизан, который ходил проводником с Галушкиным и потерялся. Он попросил капитана Бажанова, чтобы мы послали его на самое ответственное и опасное задание.

- Спасибо, - сказал Бажанов не очень приветливо. - Мы уже поручили тебе одно ответственное дело... Но ты подвел нас...

Партизан снял кепку и, не поднимая головы, сказал чуть слышно:

- Когда я ходил с вашими ребятами, германцы казнили [135] всех моих близких... Мать, отца, жену и... сыночка. Три годка было ему... Максимкой звали, - замолчал, потом поднял лицо, залитое слезами. - Как лягушонка, штыком наколол фашист проклятый и в горящий дом бросил!.. Как же мне жить после этого?.. А тут еще этот позор! Товарищ комиссар! - Он глянул на меня. Потом с мольбой снова посмотрел на командира отряда.

Бесконечно долгий месяц мы думали, что этот человек виновен в том, что наши ребята не дошли до линии фронта, не вынесли раненого товарища и не доставили ценные разведывательные материалы. Как поступить с ним?

- Михаил Константинович, - прокашлявшись, заговорил приглушенным от волнения голосом Мельников. - С детских лет я знаю Никанора. И его семью знал. Он был у нас в отряде на хорошем счету. Только поэтому я и рекомендовал его проводником. Кто ж знал, что с ним случится такая беда? Кто не ошибается? Ошибся мужик, подумал, что ребята перешли дорогу... Трухнул и не проверил.

Никанор прижал руки к груди, заговорил сбивчиво и быстро:

- Я искал их, когда набрался сил. Не раз возвращался к тому месту, где отстал. К самой насыпи подползал... Германцы стреляли... Я убег... Утром снова приходил, но не нашел... Вы мне не верите?.. Тогда расстреляйте!.. Убейте, как иуду!.. А то...

Он закрыл лицо кепкой, заплакал.

- Москва слезам не верит! - строго сказал капитан.

Но я видел, что глаза у капитана Бажанова подобрели. И облегченно вздохнул.

- Ладно... Иди к ним, - сказал командир отряда, кивая в сторону, откуда неслись веселые голоса. - Если они примут тебя в свою компанию, я не возражаю. Обратись там к Голохматову. Иди!

Никанор встал, поправил пояс на старой, во многих местах заплатанной суконной гимнастерке, надел кепку, вытер глаза, глухо сказал:

- Благодарствую, товарищ капитан! - и, четко повернувшись, вышел из палатки.

- А откуда у него командирская гимнастерка? - спросил Бажанов.

- В прошлом году Никанор переводил через линию [136] фронта группу командиров-окруженцев, - ответил Мельников.

- Большая группа?

- Тридцать семь человек.

- И перевел?

- Да. Переправил успешно. Пожилой генерал в той группе был. Он записку прислал нам с благодарностью, а Никанору гимнастерку со своего плеча подарил.

- Да-а, - протянул Бажанов и нахмурился, - стоит о нем подумать.

Я пошел за Никанором. У костра двое ребят боролись, натуженно пыхтя. Кто-то жал стойку на толстом бревне, лежавшем у навеса. Кто-то, оголенный до пояса, вертелся вокруг толстой сосны, нанося удары, словно вел бой на ринге. Остальные соревновались в прыжках в длину с места. Голохматов без гимнастерки объяснял, как лучше готовиться к прыжку, как отталкиваться, как прогибать корпус, чтобы дальше улететь. И мне невольно захотелось тоже разогнаться и прыгнуть. Что я и сделал...

- Стоп!.. Стоп, товарищ комиссар. Только с места и босиком!.. Иван! - крикнул Николай Келишеву. - Внеси комиссара в список претендентов на призовое место!

Ребята засмеялись.

К Голохматову подошел Никанор, вытянулся перед ним.

- Товарищ заместитель командира отряда! Я к вам по приказанию товарища капитана!

- Что, Никанор, тоже желаешь на приз сигануть?

- Да нет, я серьезно... Я прошу...

- А-а. Тогда, погоди. Иван, прими судейство в секторе. Пойдем.

Не желая мешать веселью ребят, которые в честь добрых вестей о своих боевых товарищах решили провести спортивные состязания, я отошел от костра.

Когда я вернулся в палатку, Бажанов и Мельников о чем-то оживленно разговаривали, смеялись.

- Рогожин, позови-ка сюда Голохматова.

- Есть!

Адъютант не успел выйти из палатки, как в нее уже вошел Голохматов, а за ним Никанор. Голохматов был в форме и с пистолетом на поясе.

- Разрешите!

Капитан кивнул, нахмурился, спросил: [137]

- Ну как, возьмете его на задание?

- Непременно. Нам сейчас лишние люди во как нужны. - Голохматов резанул ладонью по горлу. - Он же хорошо те места знает, проведет.

Бажанов кинул на своего зама быстрый взгляд.

- Ну что ж, хорошо. Я согласен.

Голохматов кивнул.

- Пошли, Никанор. Завтра же в ночь и двинем.

- А куда?

- Это я тебе скажу, когда из лагеря выйдем. Конспирация, брат, понял? Ты знаешь, что это за штука?

Никанор кивнул утвердительно и облегченно вздохнул.

Голохматов дружески положил ему руку на спину, подтолкнул к выходу, и они ушли.

- Каков парень. Уже и на задание, - заметил Мельников. - Спасибо вам, товарищи. Надо же вернуть человека в нормальное состояние.

- Ничего, Голохматов да и другие наши ребята не дадут ему тосковать. Сами они, не успев поспать, снова рвутся в бой. Здоровых людей у нас сейчас мало. Брать новых в отряд нет смысла: скоро возвращаемся домой. Так что будем учить ваших.

- Вот это дело. Мы дадим вам хороших ребят. Их только обучить, так они горы свернут!

- Договорились.

Засада

Сведения о благополучном выходе на Большую землю группы Галушкина всколыхнули отряд.

Ночью 21 июня подорвали автоцистерну с горючим. Горящий бензин растекся по полотну шоссе, расплавил асфальт. И тот тоже задымил, загорелся. На несколько часов замерло движение по шоссе.

Днем 22 июня на ПТМ-35 два грузовика с боеприпасами взлетели на воздух.

27 июня на противотанковую мину налетел автофургон с продовольствием.

30 июня группа бойцов напала на лагерь солдат-ремонтников. Перебила стражу, взорвала два автокатка, вагончик, в котором жили немецкие охранники.

2 июля наши друзья из деревни Скуматы сообщили, что утром в соседнюю деревню Щеки прибыли около сотни полицейских из карательного отряда под командованием [138] германского офицера. Ночью наши ребята установили на проселочной дороге между деревнями Щеки и Новая Земля три противотанковые мины, разобрали гать через болото.

От жителей Новой Земли узнали, что в их деревне полицейские каждую ночь устраивают засаду на партизан в крайнем доме, что стоит у дороги через болото.

Когда мы рассказали об этом Мельникову, он задумался, сказал:

- Да на эту засаду можно напасть с тыла.

- Как? - заинтересовался я.

- Дай карту.

Я развернул перед ним свою пятикилометровку.

- Смотри-ка сюда, комиссар, - он переставил палец чуть западнее Новой Земли. - Вот тут, параллельно с проселком, через болото есть тропа. О ее существовании пока никто из местных ничего не знает. Понимаешь? Недавно мы проложили ее сами.

К нам подошел Бажанов, присел на бревно, глянул в развернутую карту, спросил:

- Заговор какой разрабатываете? Интересно! Мельников улыбнулся.

- Что-то вроде боевой операции против полицейской засады.

- Да-а? Любопытно. Ну-ка, ну-ка, объясни.

Я рассказал командиру подробности нашего плана. Он одобрил. Потом нахмурился, посмотрел на Мельникова, потом на меня глянул, заметил:

- Послушай, а что это у тебя глаза блестят? Не сам ли думаешь пойти на эту операцию? Или мне уступишь?

- Нехорошо, командир. Ты уже не раз ходил. Он строго посмотрел на меня:

- Комиссару больше, чем командиру, положено находиться там, где большинство людей отряда, а не там... - Он вдруг замолчал. - Ну ладно, согласен. Через два-три дня я пойду в другой район. С людьми у нас сегодня трудновато.

- Людей я своих могу взять сколько хочешь, - вступил в разговор Мельников.

- И ты сюда же?

- А как же. Это его предложение, - поддержал я военкома местных партизан. - Право авторства, как говорят.

Бажанов засмеялся: [139]

- Ну и политработники пошли. Им бы только по болотам шляться...

- Михаил Константинович, комиссары не только политические и задушевные беседы проводят. Но и личным примером должны воспитывать в своих людях умение воевать, отвагу и прочие боевые качества, - заметил Мельников.

Капитан пожал плечами.

- Резонно, конечно. Только будьте осторожнее. Много людей с собой не берите. На двадцать пять полицаев, да еще с тыла, десятка бойцов вполне достаточно. Главное - не ввязываться в открытый бой.

Договорившись с Мельниковым о времени и о месте встречи, я проводил его...

К месту встречи я, Широков и Мамацев подошли, когда солнце уже скрылось за лесом. Мельников со своими ребятами уже томились от скуки. На дереве сидел партизан и в бинокль наблюдал за деревней Новая Земля.

Трясина пузырилась от выхода болотного газа. В воздухе висели тучи комаров. Первым на болото шагнули Никанор и еще двое партизан. За ними пошли Широков и Мамацев. Метров через тридцать двинулись мы с Мельниковым и остальные. Партизанский комиссар так изучил новую тропу через пыхтящее и булькающее болото, что даже ночью видел, куда лучше стать, и указывал мне твердые кочки.

Вот правее нашей тропы зачернели силуэты строений. Еще немного, и под ногами мы почувствовали твердую землю. С Никанором вперед уходит Широков. Скрываясь за кустами, пробираемся и мы. Уже виден крайний дом, в котором должна быть засада. Два окна открыты настежь. Подходим совсем близко, окружаем дом.

- Шугануть бы парочку гранат в окна, - шепчет мне на ухо Мельников. - Хотя вдруг там никого нет? Воздержимся пока.

- Странно, а зачем открыты окна? Надо бы проверить дом, - предлагаю я.

- Пошли! - говорит Мельников.

Мы идем к дому. Нас опережает Никанор. Он подпрыгивает, хватается за подоконник, подтягивается, смотрит внутрь. Мы с напряжением следим за ним, готовые в любую секунду открыть огонь, Потом видим, как Никанор чиркает спичкой, секунду светит себе. Тут же гасит ее, соскакивает на землю, бежит к нам. [140]

- Ну что там? - спрашивает Мельников.

- Николаич, да тут полно баб. Лежат вповалку; прямо на полу. Мужиков не видать.

- А бабы живые или мертвые?

Никанор пожал плечами.

- А хрен их знает. Будто спят. И руки под головы подложили, а храпу не слыхать.

- Ясно. Значит, засада не тут.

- А где дорога, что выходит с болота? - интересуюсь я.

- Сразу за домом. Метров тридцать, не боле, - объясняет Никанор. - Наверно, там и засада.

- Зачем же они баб сюда согнали? Может, для видимости? Заместо себя, а сами в другом месте? - высказывает предположение кто-то из партизан.

- Да нет, видать, чтобы бабы не могли предупредить партизан о засаде, - добавляет другой.

- Вот это вернее, - говорит Мельников.

Посоветовались, решили отойти за дом, поближе к болоту, а к дороге послать разведку.

- Николаич, - подошел к нам Никанор, - я пойду. Я ж тут каждую кочку знаю... Товарищ комиссар! - обратился он ко мне, видя, что Мельников молчит.

- Хорошо, иди. За тобой метрах в десяти пойдет автоматчик.

- Ясно.

- Как увидишь чужих, окликни, будто ты свой. И быстро ложись. Если засада там, мы ударим через тебя.

Отошли за дом, залегли. Хорошо видели, как Никанор шел по дороге к болоту, а следом за ним двигался Широков с автоматом. Вдруг от болота навстречу нашим разведчикам поплыла темная фигура. Никанор остановился.

- Эй! - услышали мы приглушенный голос полицейского. - Кто это там шляется?

- Это я! Свой! - ответил Никанор, останавливаясь.

- Погоди-ка, свой! Свои и коней уводят!

Послышались голоса, замелькали тени.

- Кто там? Он один?

- Счас увидим!

- Да свой же я, мужики! Тутошний!

Полицай двинулся к Никанору. Партизан упал. И тут же бухнул выстрел, за ним второй. Широков открыл [141] огонь из автомата. Пули светлячками замелькали над дорогой. Затрещали частые, беспорядочные выстрелы. Мы дали залп, второй. Захваченный врасплох, противник замолчал. Послышались хлюпающие шаги, испуганные голоса. А вскоре все стихло.

Подождав немного, я условно свистнул. К нам подбежали Широков и Никанор. Кроме своей винтовки, Никанор держал вторую - трофей.

- Убегли! - доложил он с огорчением. - Одного я все же пришил. Видать, и вы кой-кого пришибли. Может, смотаться посмотреть?

- Не стоит рисковать, Никанор. Да и что ты там увидишь в темноте? Проверим завтра.

- Верно! - согласился Мельников. - Попугали хорошо. А теперь пошли!

На второй день местные разведчики узнали, что нами было убито шесть полицаев. Несколько раненых утром отправили на станцию Красное. У нас никого не задело...

3 июля на мине, поставленной нашими ребятами на дороге между деревнями Щеки и Новая Земля, подорвалась пароконная подвода с полицейскими. Шесть из них было убито и двое ранены.

Каратели

Задолго до рассвета четвертого июля 1942 года группа омсбоновцев во главе с Баженовым тихо покинула наш лесной лагерь и направилась в новый район.

В очередной сеанс радиосвязи Валя Ковров передал в Москву:

«Товарищу Андрею. Капитан одиннадцатью бойцами вышел урочище Радомский мох целью подбора нового района работы. Я больными и ранеными нахожусь старом месте. Остро нуждаемся медикаментах, ВВ, боеприпасах. Авдеев».

А жизнь в отряде продолжалась. От шалаша к шалашу неторопливо переходил Саша Вергун. Тем, кто страдал расстройством кишечника, он давал слабый раствор марганцовки. Таким же раствором, но большей концентрации старательно промывал раны. Вскрывшиеся нарывы обрабатывал спиртом. Над открытыми ранами возвышались каркасы-корзинки, сплетенные из лозы самим фельдшером, что способствовало быстрейшему [142] заживлению. Пациенты встречали Вергуна приветливо, шутили, на что он охотно откликался.

- Послушай, Александр Михайлович, зачем добро переводишь? Дал бы лучше выпить, - попросил Лозовский, у которого было повреждено ахиллово сухожилие так, что он не мог ходить.

- А что ты имеешь в виду?

- Как что? Спирт, конечно... Больной очень... Ногой не двинуть... Я много не прошу, - говорил Лозовский, облизывая горевшие губы. - Отлил бы законных сто грамм, и порядок.

Фельдшер улыбнулся, сказал:

- Летом, Володя, «законных» ста граммов не полагается. И так жарко. Но ты не горюй. Скоро отвар хвои будет готов, попьешь вдоволь.

Моргунов и Широков охраняли лагерь. Участки леса за пределами сторожевой тропы были заминированы противопехотными минами.

У костра сидели выздоравливающие. Чистили оружие. Латали одежду.

- Стой! Кто идет?! - послышался вдруг решительный окрик Широкова. - Пароль?!

Я поспешил туда. За стволом могучей сосны, метрах в десяти от Широкова, стоял парень в гражданской одежде, с винтовкой в руке. Он произнес пароль, который на каждые сутки устанавливался нами для связи с местными партизанами и отрядом Озмителя. Это был посыльный от Мельникова.

- Что случилось, Серега? - спросил я, узнав партизана.

- Товарищ комиссар, Николаич прислал передать, что от станции Красное в вашу сторону движется колонна фрицев. Везут пулеметы и минометы. Есть и орудия. Так что будьте готовы. И от Любавичей тоже подходят...

- А много их там?

- От станции человек двести, а от Любавичей и того больше. Наш отряд и разведчики Соколова (в то время недалеко от нас находились человек семьдесят из разведотряда 4-й Ударной армии. Командовал ими старшина Соколов) выставили засаду на опушке, недалеко от большого дуба.

От нашего лагеря до названного связным «большого луга» было примерно метров триста.

Наступление немцев на наш лес мы переживали уже [143] не первый раз. И вот очередное нашествие. «Неужели они осмелятся прочесывать лес?» - подумал я с тревогой и посмотрел на своих ребят, которые уже обратили внимание на связного. Они не могли слышать нашего разговора, но, видимо, догадывались, что Серега явился к нам с важным сообщением.

- Николаич сказал, что первыми мы стрелять не станем, чтобы не открываться перед ними. Но если фрицы двинутся в лес и направятся к вам, тогда постараемся увести их в другую сторону.

В это время гулко ударили минометы, загрохотали орудия. Треск разрывов слышался со всех сторон. Каратели вели рассеянный огонь, надеясь, видимо, огнем нащупать партизан. Отдельные мины и снаряды рвались совсем близко. Комья земли и обломки веток перелетали через шалаши, застревали в кронах деревьев, над нашими головами.

Связной все еще стоял рядом со мной, вслушивался в звуки стрельбы. Потом вдруг улыбнулся.

- Застряли, кажись, фрицы-то, товарищ комиссар, слышите?.. Лупят с одного места. Видать, боятся идти к нам в гости.

- Рано еще говорить об этом, Серега.

- Да. Верно, но что-то не торопятся.

- Это хорошо. Чем дольше они протопчатся на месте, тем лучше для нас.

«Если сегодня каратели придут к нам, мы не сумеем уйти. Ведь половина людей - лежачие больные. Придется оставаться здесь и биться до последнего», - невольно подумал я.

Партизан снял кепку, неторопливо обвел взглядом наш лагерь, покрутил головой.

- Хорошего, конечно, мало, товарищ комиссар. Не позавидуешь вам, как говорится. Что ж теперь делать?

- Не волнуйся, друг. Дорогу к нам они не знают. Если их не приведет сюда какой-нибудь подлец, то, может быть, все и обойдется.

- Да-а-а... Ну, я побежал. Надо предупредить наших, что у вас тут творится! - крикнул партизан. Махнув рукой, он побежал.

- Стой! Мины же кругом!

Связной остановился, оглянулся, крикнул:

- Ничего! Я по своим следам! - и скрылся в лесу.

Я обошел шалаши. Больные чутко вслушивались в раскатистые звуки боя. Терпеливо ждали, готовые к самому [144] худшему. Никто из них ни о чем не спрашивал меня: все и так было ясно и понятно. Низко над лесом плыл тяжелый черный дым от взрывчатки. Слышался треск и шум падавших деревьев.

Часа через три стрельба стала отодвигаться в сторону соседней с лесом деревни: каратели пошли по большаку, не углубляясь в чащу, но продолжая методически, квадрат за квадратом, обстреливать лес. Это нас немного успокоило. Однако мы по-прежнему с нетерпением посматривали на солнце, которое, как казалось, почти не двигалось. А нам хотелось, чтобы поскорее наступила ночь - верная наша союзница.

Когда каратели были почти у деревни Шарино, оттуда вдруг жахнул орудийный выстрел, за ним второй!

- Слышите? Артиллерия!

- Откуда? У наших пушек нет!

- Точно! И связной ничего о них не говорил.

- Интересно!

Было уже около восьми часов вечера. Стрельба то заметно слабела, то грохотала с новой силой. Только когда солнце укатило за лес и сумерки начали окрашивать все в серый цвет, пальба постепенно прекратилась. Мы облегченно вздохнули. Нервная напряженность, в которой находились, начала спадать. Все, кто мог ходить, собрались под навесом, курили.

Ночью к нам пришел Мельников. Его сопровождали Сергей - тот парень, который прибегал к нам связным, и Никанор.

Николаич рассказал, как утром около двухсот карателей с тремя пушками и семью минометами вышли со станции Красное. Примерно столько же фашистов вышли из местечка Любавичи. Оба вражеских отряда с ходу пытались занять деревни Шарино и Марково, где находились местные партизаны и отряд Соколова. Но партизанские разведчики своевременно разгадали замыслы противника. Сильные засады партизан и армейских разведчиков встретили карателей кинжальным огнем еще на подступах к деревням. В бою немцы потеряли около сотни убитыми, много ранеными.

На наших ПТМ-35 подорвались три грузовика с живой силой противника. У партизан выбыло из строя три человека (один был убит и двое ранены).

- Николаич, а откуда у вас взялась артиллерия?

- Какая артиллерия? - глянул он на меня вопросительно. [145]

- В районе деревни Шарино дважды бабахнуло орудие. Снаряды разорвались в расположении противника.

Мельников засмеялся, вытер пот:

- Да, да. Точно. Было такое дело. Это наши умельцы, - он тепло глянул на Никанора, подмигнул ему, продолжил: - Зимой ребята с Никанором притащили на санях со старых позиций советскую зенитку. Она была исправна, только колеса да боек не в порядке. А сегодня сумели приспособиться и два раза стрельнули в сторону карателей. Ну те и подумали, что у нас есть артиллерия, и поторопились отойти подальше. Наверно, мы попали в цель. Жалко, что подходящих снарядов больше под рукой не оказалось...

Операция на шоссе

К вечеру на третий день возвратился командир отряда с ребятами. Мы встретили их так, будто не виделись по меньшей мере неделю. Поход в урочище прошел благополучно. Исследованный район лесного массива из-за отдаленности от «железки» не понравился. Переселяться в него отказались, несмотря на усилившуюся охрану железной дороги и автомагистрали. Решили остаться пока на старом месте.

Но скоро мы получили сведения о том, что выведенные из терпения успешной работой партизан оккупанты готовят большую карательную экспедицию. Группы их разведчиков зарыскали по лесу. Над лесом часто зависала «рама». А на станцию Красное стали прибывать карательные войска и боевая техника. Местные партизаны уже дважды натыкались на засады противника, но уходили без потерь. Не раз вражеские засады обнаруживали и наши ребята. Все это заставило нас изменить решение и поторопило с уходом в более безопасное место. Но это было уже позже...

Готовясь к возможной обороне, в первую очередь решили взорвать мост на шоссе Смоленск - Орша.

- Смотрите-ка сюда, товарищи. Вот мост, о котором мы уже говорили. По нему и пойдут каратели в наш лес. Его надо взорвать сегодня же ночью, - сказал Бажанов, указывая на карте точку, темневшую восточнее деревни Жваненки. - Для этого дела используем снаряды, что нашли на опушке. Мокропуло, ты, кажется, делал расчет? Сколько их там? [146]

- Больше двадцати, товарищ капитан. Но некоторые без головок. Внутрь проникла влага. Могут не взорваться.

- Проверьте хорошенько. Покажи-ка схему.

Иван вынул из кармана листок бумаги. На нем была нанесена примерная схема размещения зарядов на элементах моста.

- Та-ак... Ты уже и заряды расположил?

- Да это теоретически. На деле будет гораздо труднее. Там же трубы, а не сваи.

- А вы их у основания расположите на жердях. Главное - подорвать опору, а верх сам завалится от тяжести.

В этой очень трудоемкой операции омсбоновцам помогали местные ребята из окрестных деревень. С некоторыми из них мы уже давно установили деловую связь. Давали им термитные зажигательные «пеналы», которые они подбрасывали в склады оккупантов. Передали несколько магнитных мин, тоже успешно использованных при минировании железнодорожного состава. Не раз по сообщениям местных ребят мы вызывали авиацию, чтобы бомбить скопление вражеских эшелонов на станциях...

Снаряды, о которых напомнил командир отряда, были разбросаны вокруг старой артиллерийской позиции. Днем Голохматов и Мокропуло собрали и проверили их. 18 гаубичных 152-миллиметровых снарядов оказались вполне пригодными для взрыва моста. Точнее, это был не мост в полном смысле слова, а три огромных железобетонных трубы, уложенных поперек шоссе на болотистом участке.

К вечеру местные парни пригнали в лес две подводы. На них погрузили отобранные снаряды, жерди. Ждали, пока наступит ночь. Еще и еще раз в деталях обсудили порядок действий, распределили обязанности.

Когда стемнело, двинулись в путь. Чтобы миновать болото, пришлось проезжать через деревню Старинники. К счастью, немцев в ту ночь в ней не было. Сразу за деревней лежало вспаханное поле. Тяжело нагруженные телеги вязли в сырой пахоте. С трудом вызволяли их и двигались дальше, соблюдая тишину. Когда до цели оставалось метров 250-300, подводы безнадежно утонули в болотистом грунте. Снаряды и жерди сгрузили.

У моста маячили часовые. Сколько их там? Днем [147] было двое. Партизаны видели, как смену часовым привозили на мотоцикле с коляской каждые четыре часа: Когда снаряды перенесли поближе к месту диверсии, на шоссе появился грузовик.

- Что это? Не автопатруль ли?

- Видать, он. Надо же. Черт его принес!

- Тихо! Придется ждать, пока уйдет.

С грузовика сошли солдаты, разбежались по кустам. Послышались перекликавшиеся голоса. Замерцали огоньки сигарет. Видимо, не скоро патрульные собирались двинуться дальше, а время было уже за полночь. Сидеть в положении «замри!» и ждать совсем не устраивало омсбоновцев. Голохматов собрал их, сказал:

- Если эта колымага скоро не уберется, то придется уходить нам.

Легко сказать - «уходить»! Столько труда - и все напрасно?! А как же снаряды? На себе их вряд ли унести обратно так далеко. А бросать жалко. Решили еще подождать.

- Надо же, вояки. Им патрулировать надо, а они тут чешутся. Баланду, видать, травят.

- Вот сачки! - бурчали недовольно партизаны.

Но вот загудел мотор. Машина двинулась с места и медленно покатила по шоссе. Солдаты загалдели, побежали следом. На ходу хватались за борта, взбирались в кузов. Когда все уселись, грузовик прибавил скорость. Вперед рванулись мотоциклы, пронизывая ночь лучами фар. Вскоре колонна скрылась за поворотом шоссе.

- По местам! Приготовились! - шепотом командовал Николай.

К каждому снаряду крепко привязали толовую шашку - иницирующий заряд и веревку, которой потом прикрепили заряд к жерди. Сеть из детонирующего шнура развесили по элементам моста и присоединили к ней зажигательную трубку.

- Смотрите, ребята, там же еще фрицы! - зашептал кто-то.

По мосту ходили не два человека, как днем, а гораздо больше.

- Командир, что будем делать с часовыми? - спрашивали ребята.

- Придется снять!

У партизан были насадки на дуло винтовки для бесшумной стрельбы... [148]

Когда часовых сняли, справа и слева от моста залегло по два автоматчика - боевое охранение. Работали молча: каждый минер заранее знал, что ему делать. Торопились. За сорок минут едва успели.

- Отходи! - приказал Николай и тут же добавил: - Огонь!

Мощный взрыв разворотил насыпь шоссе. Дорожникам врага понадобилось несколько дней, чтобы восстановить переправу...

На новом месте

Израсходовав основные запасы ВВ (кроме НЗ), мы активизировали агитационную работу среди местного населения. Чаще всего наведывались в ближайшие деревни - Гичи, Новая Земля, Каштуны, Сентюри, Щеки. В качестве агитаторов выступали почти все бойцы и командиры отряда: Алексей Моргунов, Николай Голохматов, Иван Рогожин, Василий Широков, Иван Келишев, Богдан Дубенский, Петр Ерофеев, Александр Кощеев. В своих беседах мы использовали материалы Совинформбюро, принимаемые радистом из Москвы. На печатных и рукописных материалах, которые оставляли в деревнях, писали: «Товарищ, прочитай и передай соседу».

Сам приход в деревню молодых, сильных и веселых омсбоновцев-спортсменов поднимал настроение у населения. Люди охотно шли к нам с жалобами на старосту, полицейских, за советом. Делились с нами последним куском хлеба.

В это время мы чаще объединялись с местными партизанами. Сводные боевые группы из омсбоновцев и местных партизан посещали населенные пункты, где особенно свирепствовали ставленники оккупантов. Захваченные предатели тут же в присутствии местных жителей судились партизанским судом... Жизнь скорректировала решение «не раскрываться местному населению, не брать в отряд новых людей». В отряде «Особые» появилось пять новых бойцов...

Тепло прощались с нами местные партизаны, когда мы собрались уходить из их района. Много хороших слов сказали они нам в напутствие. Мы оставили им часть зимнего обмундирования. По-братски поделились подрывным имуществом. Себе оставили самую малость: только то, что могло потребоваться для самообороны во время выхода на Большую землю... [149]

Покинув лесной лагерь, мы взяли курс на район, где действовал в то время отряд «Новатор» из нашей бригады. Командовал омсбоновцами капитан Хвостов Григорий Матвеевич. По прямой до них было примерно двадцать пять километров.

Шагали по знакомой местности, которую не раз проходили раньше. Двигались группами по четыре-пять человек с интервалами двадцать-тридцать метров, держа постоянную зрительную связь.

Населенные пункты обходили, стараясь передислоцироваться быстро и скрытно.

На новое место пришли в полдень следующего дня. Лагерь разбили в районе деревни Толкачи, недалеко от базы «Новатора». Те, кто еще был не вполне здоров, свалились от усталости на траву и тут же уснули.

От капитана Хвостова и его людей узнали, какие трудности им пришлось пережить и какие тяжелые потери понес их отряд.

...Отряд «Новатор» выехал из Москвы вместе с нами. В его составе тогда было тридцать семь человек. А к середине июля 1942 года в отряде осталось всего тринадцать человек. Однако, несмотря на большие потери, омсбоновцы продолжали активную деятельность.

В этой местности было много окруженцев и парней призывного возраста, которые прижились по деревням. Командование омсбоновских отрядов решило вопрос об этих людях просто: построили специальный лагерь, в который собирали всех мужчин призывного возраста. Из них формально создавались взводы, роты. В лагере с ними занимались военной подготовкой бывшие командиры Красной Армии из окруженцев. По мере накопления людей в сборочном лагере их партиями переправляли на Большую землю (вместе с отрядами, возвращающимися через линию фронта после выполнения задания ила с другой оказией).

Осмотревшись на новом месте, мы приступили к боевым делам на «железке». Неприкосновенный запас тола (шестнадцать килограммов) решили использовать только для иницирующих зарядов. А для основных зарядов - снаряды и мины, которые всюду собирали.

В ночь на 16 июля боевая группа под командованием Моргунова вышла на «железку» восточнее деревни Бадуны и подорвала воинский эшелон. Было разрушено [150] семь вагонов с живой силой противника. По данным разведки, в этом крушении погиб гитлеровский генерал. В ночь на 18 июля группа Ивана Рогожина пустила под откос вражеский эшелон, следовавший из Смоленска на Оршу. Семнадцать вагонов с военными грузами разлетелись в щепки. После этой операции железная дорога бездействовала в течение двух суток...

Срок нашего пребывания в тылу врага подходил к концу, а люди рвались на боевые задания. Каждому хотелось сделать как можно больше. Однако запасы ВВ у нас фактически кончились. Электрические замыкатели и запалы из-за влаги пришли в такое состояние, что нуждались в основательном ремонте. Мы ремонтировали их своими силами.

Было солнечное утро 18 июля. Свободные от заданий ребята занимались личным хозяйством. Заводили разговоры о выполненных и предстоящих боевых заданиях, о скором возвращении домой. Правда, о переходе на Большую землю говорили пока еще неуверенно. В отряде оставалось несколько человек больных, которых надо было прежде поставить на ноги.

Алексей Моргунов уединился подальше от шалашей. Разложил перед собой несколько противопехотных мин, омметром проверял проводимость их электросетей. Потом решил разобрать несколько испортившихся мин, чтобы из сохранившихся деталей смонтировать одну, пригодную для работы. Дело у него шло успешно и подходило к концу. Он был доволен и даже мурлыкал какой-то веселый мотив.

- Леха, иди завтракать! - позвал кто-то из его отделения.

- Минутку, ребята. Кончаю.

К Моргунову подошел командир отряда. Минер стал показывать ему результаты своей работы. Капитан одобрительно кивал, довольно улыбался.

- Ну-ну, кудесник, давай мозгуй. Посмотрим, как она у тебя на «железке» сработает.

- Не сомневайтесь, товарищ капитан. Сработает как часы!

- Дай бог! Желаю успеха! - сказал Бажанов, присел в сторонке на бревно, закурил.

Алексей Моргунов был прекрасным минером. Но ни один человек, как известно, не гарантирован от ошибок. [151]

Не избежал ее и Алексей Моргунов. Мина взорвалась у него на коленях...

Этим же взрывом тяжело ранило Бажанова. Десятки мелких осколков впились ему в лицо, в грудь, в живот. Когда мы подбежали к командиру, он был весь в крови и ничего не видел.

Лыжника Алексея Александровича Моргунова похоронили близ деревни Ельня. Долго стояли у свежего холмика.

Неожиданная, трагическая смерть Алексея потрясла нас. Мы не находили себе места. Много раз Моргунов бывал на опасных заданиях, неоднократно смерть следовала за ним по пятам, однако все кончалось благополучно. А тут такой нелепый случай оборвал еще одну молодую жизнь!..

Вечером 19 июля на «железку» готовилась идти группа Голохматова в составе Келишева, Широкова, Иванова, Секачева, Сосульникова, Мокропуло, Домашнева, Ерофеева и Горошко. Противопехотную мину, которую использовал в качестве взрывателя и иницирующего заряда, Николай брать не захотел.

- К черту эти старые коробки! Будем рвать активным способом - петардой! - решительно заявил он.

- А не заметят охранники? Ведь петарду придется монтировать на головке рельса, совсем открыто? - спросил Иванов.

Голохматов нахмурился, помолчал.

- Не лучше ли зажигательной трубкой, Коля? - предложил Иван Келишев.

- Ладно. Решим на месте.

Когда группа выстроилась для получения обычного инструктажа перед уходом на боевое задание, я внимательно посмотрел на каждого и сказал:

- Товарищи, на «железку» вы идете, наверное, последний раз. Скоро домой. Не забывайте об этом и будьте предельно осторожными. Помните о тяжело раненном командире отряда и о больных товарищах. Им потребуется ваша помощь, и особенно когда будем переходить линию фронта. Я не приказываю. Я прошу вас быть осторожными... Возвращайтесь все целыми и невредимыми. Желаю успеха.

Они молчали. Лица их были суровы и строги.

В полночь до лагеря долетел грохот мощного взрыва.

Вернувшись с задания, Голохматов доложил, что в километре от деревни Шаховцы, где густой кустарник [152] подходил к самой насыпи железной дороги, они скрытно подползли к «железке». Перебили охрану из карабинов с насадками. Заложили три 152-миллиметровых артиллерийских снаряда и килограммовый иницирующий заряд тола. Когда увидели приближающийся поезд, подожгли запальную трубку, предварительно рассчитав длину бикфордова шнура. Взрыв произошел немного раньше - метрах в пяти-шести от паровоза. Локомотив влетел в огромную воронку. Вагоны нажали на тендер, паровоз развернуло, он замер поперек полотна, загородив обе колеи. Налезая друг на друга, вагоны образовали огромный завал.

Вечером в лес пришли наши друзья из деревни Шаховцы. Они рассказали, что во время крушения разбились двенадцать классных вагонов, в которых ехали немецкие солдаты и офицеры. Это был шестнадцатый по счету воинский эшелон противника, подорванный нами в треугольнике железных дорог Смоленск - Витебск - Орша.

Домой

Последний день в лесном лагере, близ деревни Ельня, прошел в хлопотах и сборах: проверяли и чистили оружие, подгоняли снаряжение, стирали и латали одежду, чинили обувь, которая так износилась, что держалась, как говорят, на честном слове. Мылись, стриглись. Кое-кто сбрил бороды, но не все: решили в Москве появиться «настоящими» партизанами. Особенно солидными бородачами выглядели Николай Ананьев и Георгий Иванов.

Разговоры велись чаще о том: какой стала Москва? Кто нас там встретит? К кому в гости пойдем прежде всего? Москвичей больше волновали их семьи: все ли живы? Как они живут? Ведь Москву не раз бомбили за это время. Стараясь успокоиться и скрыть тоску по дому, переходили на шутки, веселые разговоры.

Для раненого командира отряда достали верховую лошадь. Бажанов хотя и мог немного ходить самостоятельно, но ничего не видел, на глазах у него постоянно была темная повязка.

Покидая Смоленщину, мы хорошо знали, что в глубокий тыл противника пробирались и еще будут пробираться многие отряды и оперативные группы омсбоновцев, как бы сменяя нас. Боевая эстафета. Знали мы и о [153] том, что, кроме омсбоновцев, в тылу врага действуют отряды, разведывательно-оперативные группы и другие подразделения частей и соединений Красной Армии, а также партийное и комсомольское подполье. Да и мы не собирались долго задерживаться в Москве. Нам бы только подлечиться, отдохнуть немного, перевооружиться и снова в бой...

20 марта отряд «Особые» выехал из Москвы в составе тридцати семи человек. Теперь нас было двадцать четыре, кроме принятых на месте.

Поздним вечером 28 июля 1942 года мы покинули свой последний лесной лагерь и двинулись в сторону линии фронта.

Наш путь снова лежал через железнодорожную магистраль Смоленск - Витебск и шоссе того же названия. Но теперь переход через эти коммуникации врага не казался нам таким трудным и опасным, как это было в конце марта, когда мы следовали на боевое задание с огромным грузом, не зная пути и обстановки вокруг. Сейчас мы шли налегке, под нами не было глубокого снега, демаскирующего нас и долго сохраняющего следы. Это было уже хорошо. А то, что мы шли домой, удваивало наши силы!

Впереди отрядной колонны (на зрительную связь) шли пять разведчиков. За ними ехал капитан Бажанов в сопровождении четырех партизан. Затем двигалось основное ядро отряда. В арьергарде группа прикрытия из трех автоматчиков. Ручной пулемет в центре. За отрядом следовала колонна (двести восемьдесят человек) мужчин призывного возраста, принятых нами из сборного лагеря, чтобы переправить за линию фронта и там передать в военкомат. До железнодорожной магистрали Смоленск - Витебск эту колонну сопровождала сводная группа из пятнадцати партизан. Они должны были помочь нам перевести этих людей через сильно охраняемую железную дорогу.

Вооруженных кольями, топорами, лопатами «допризывников» пустили за группой прорыва. Шоссе перешли с ходу и без шума. Когда приблизились к насыпи «железки», охрана открыла беспорядочный, но сильный огонь. Стреляя, мы двинулись на насыпь. «Допризывники», размахивая своим подсобным оружием, заорали и завопили так, что раскатистое эхо покатилось над ночным лесом подобну грому. Со стороны можно было подумать, что на штурм насыпи идет гораздо больше людей, [154] чем их было на самом деле. Увидев лавину орущих людей, охрана дрогнула, прекратила огонь, бежала. Неистово и долго хлестали пулеметным огнем только сторожевые вышки, оказавшиеся у нас на флангах.

Успешно пройдя опасный участок, мы углубились в лес. Остановились. Проверили наличие людей. Четверо «допризывников» оказались ранеными, но, к счастью, легко. В нашем отряде и в группе сопровождавших нас партизан все люди были налицо.

Опасаясь налета вражеской авиации, которую могла вызвать охрана, мы решили не останавливаться на дневку вблизи «железки», а уйти от нее как можно дальше.

Шли до тех пор, пока люди не стали валиться с ног от усталости. Особенно трудно приходилось раненым и больным. Не раз нам приходилось на руках переносить их через болотистые участки пути.

Остаток дня провели в чаще леса, не зажигая костров и маскируясь в непроходимых зарослях. Сидя в укрытии, мы видели, как вражеские самолеты зло обстреливали и бомбили лес, и радовались, что удалось ввести фашистов в заблуждение. Не ограничившись полетами авиации, каратели послали по нашим следам пешие отряды. Об этом мы догадались по взрывам мин, которые оставил наш арьергард. Первый сильный взрыв услышали перед вечером. Минут через двадцать прогрохотала вторая мина. Видимо, напоровшись на мины и понеся потери, каратели прекратили преследование. Тем более что день кончался.

Четверо партизан, сопровождавших нас, были уроженцами мест, по которым мы сейчас проходили. Они помогли нам разработать маршрут перехода через линию фронта. Фронт тянулся заболоченными низинами и тихим лесом. Это значило, рассуждали мы, что там нет больших сил неприятеля.

После обеда распрощались с партизанами-проводниками. И, пользуясь тем, что нас окружал лес, надежно укрывавший от вражеской авиации, решили тронуться в путь еще до захода солнца...

На Большую землю вышли перед рассветом 30 июля, преодолев труднопроходимое, топкое болото. Вышли без единого выстрела. О том, что линия фронта осталась у нас за спиной, догадались по частой ружейной и пулеметной пальбе, вдруг вспыхнувшей там, где мы совсем недавно находились. Наверное, на наши следы наткнулись вражеские поисковые группы и решили настичь [155] нас огнем. Но мы прибавили шагу и ушли невредимыми.

С трудом верилось, что оккупированная гитлеровцами сторона наконец осталась позади. Теперь можно было и не прятаться. Однако на этот раз (в силу привычки, что ли) на дневку остановились не в деревне, а близ нее, в лесу.

Впервые со дня ухода в глубокий тыл противника мы провели ночь под крышей дома в деревне Большие Черкасы.

На следующее утро Бажанова в сопровождении Вергуна, Рогожина и Мокропуло отправили вперед, чтобы поскорее передать командира в руки опытных врачей. Сами двинулись следом за ними пешим ходом.

В городе Ильино сдали всех «допризывников» в военкомат.

На привалах Валя Ковров разворачивал свою «Белку-1» и слушал последние новости из Москвы. Однажды, а случилось это 2 августа 1942 года, надев наушники, радист пригласил меня к рации и передал один наушник. Прильнув к нему, я услышал далекий голос родной столицы. В этот день в Москве в Колонном зале Дома союзов под председательством известного боксера Николая Королева проводился антифашистский митинг советских спортсменов-фронтовиков. На этом митинге выступал и партизан «товарищ Борис».

- Алексей Иванович! Слушайте, это же говорит наш Борис Лаврентьевич!

К другому наушнику подскочило сразу несколько человек. И мы услышали знакомый нам голос:

- Товарищи! Лишь несколько дней назад я вышел из глубокого немецкого тыла. Наш партизанский отряд с каждым днем все злее и яростнее истребляет оккупантов.

В тех краях, где мы действуем, проходит важная магистраль. Чего только не делают оккупанты, чтобы ее уберечь! По ночам железнодорожное полотно освещают прожекторами, беспрерывно шныряют немецкие патрули. Подобраться к насыпи почти невозможно - вдоль полотна непроходимые болота.

Нам был дан приказ остановить движение вражеских поездов на пятнадцать суток. Раз приказ - умри, но выполни. И мы, партизаны, задачу решили: в течение [156] восемнадцати суток ни один поезд не прошел ни на восток, ни на запад.

Мы пустили под откос пять немецких эшелонов и застопорили путь. Эти пять эшелонов везли фашистские танки, грузовики, военные материалы, солдат, офицеров.

Много километров исходил наш отряд по лесам и дорогам временно оккупированных немцами советских районов.

Мы были свидетелями чудовищного грабежа, разбоя, издевательств над нашими людьми. Мы видели, как в деревне Любавичи немецкие изверги запрягли в телегу раненого пленного красноармейца и заставили тащить тяжелый груз.

Житель деревни Сташково дал приют двум партизанам. Фашистские мерзавцы окружили эту деревню и подожгли ее. Дворы пылали, как костры. Палачи хватали испуганных детей и кидали их в огонь. Тех, кто пытался тушить пожар, немцы расстреливали из автоматов.

Я до сих пор слышу стоны измученных, истерзанных детей. Ненависть и жажда победы над оккупантами - вот что владеет мною и моими товарищами, вот что направляет каждое наше движение.

Врагу удалось захватить новые советские районы, и он установил там такой же дикий режим виселиц и кнута. Я обращаюсь к тебе, молодежь, временно попавшая в лапы озверелой фашистской банды. Создавай партизанские отряды, бей врага! Нет у тебя оружия - достанешь его у немца, нет опыта - приобретешь его в борьбе. Знай одно: фашистов надо убивать, иначе они убьют тебя, опозорят твою невесту, поработят твоего отца, будут истязать твою сестру, мать, детей.

Подстереги врага на дороге, заруби его топором, заснет фашист в твоем доме - заколи его ножом, размозжи череп камнем, удуши...

Все в бой против немецко-фашистских захватчиков!

Это действительно говорил Борис Галушкин.

- Ну, что, братцы, слыхали? - спросил Николай Секачев, отрываясь от наушника. Глаза его радостно горели.

- А то!.. Ну и Лаврентьич! Молодчина!

- А Николай каков, а? - сказал Саша Назаров с восхищением.

- Какой Николай? - спросил кто-то из ребят. [157]

- Да Королев. Что председательствовал на митинге, - авторитетно пояснил Саша Назаров. - Тяжеловес. Мне приходилось с ним боксировать. И не раз. Большой мастер.

- Ну и как? - поинтересовался Иван Домашнев, внимательно всматриваясь в Назарова.

- Что «как»? - повернулся к нему тот.

- Кто ж кого отлупил, интересуюсь? - спросил Домашнев, хитро щурясь и сдерживая смех.

Назаров взглянул на него сверху вниз, сдвинул брови.

- Никто. Никого.

- Как же так? Такого в настоящей драке не бывает! - продолжал Домашнев.

- Бокс, Иван Григорьевич, не драка, а один из классических видов спорта. Понял? Бои наши были учебные, тренировочные, так сказать, ясно? - выкрутился боксер...

Вскоре мы прибыли в расположение своего полка. Командира отряда доставили в Москву на три дня раньше нашего приезда. И сразу поместили в глазную больницу, что в переулке Садовских, недалеко от станции метро «Маяковская».

Эпилог

В мае 1965 .года в ознаменование 20-летия разгрома фашистской Германии бывшие омсбоновцы Маркин П. В., Голохматов Н. Н., Рогожин И. П., Секачев Н. И., Хохлов В. М., Масляков В. А. и студенты Государственного центрального ордена Ленина института физической культуры совершили автомотопробег по местам партизанских боев отряда «Особые» и других отрядов.

...С тревожным интересом глядели ветераны войны из окон автобуса на проселок, по которому не раз проходили более двадцати лет назад. Все изменилось и казалось незнакомым. Только карта-пятикилометровка, сохранившаяся с тех пор, подтверждала, что путь автоколонной выбран верно.

Десять юных парней-студентов, рожденных уже после победных залпов в Берлине, с уважением посматривали на взволнованные лица бывших партизан, тщетно пытавшихся увидеть хоть что-нибудь, что осталось от их стоянок. Но увы!.. Неумолимое время и буйная растительная [158] сила дремучего леса поглотили все военные приметы без остатка. Даже колодцы, которые мы копали всякий раз, когда разбивали новый лагерь, затянуло песком, заилило...

...Автоколонна сошла с большака и остановилась на просторной поляне. На месте этой поляны, как показывала карта, должны стоять деревни: Шарино (14 дворов), а чуть дальше Маркино (12 дворов). Но деревень нет. Их сожгли немецкие каратели. На месте Шарина белеет скромный памятник.

Сняли головные уборы. Минута молчания. Студенты-мотоциклисты положили к памятнику букеты полевых цветов, что собрали по пути...

Остановка у большого районного села Красного. На околице кладбище. Здесь похоронено около ста бойцов и командиров Красной Армии. Памятники. Венки, букеты свежих цветов... Жители внимательно вглядываются в лица москвичей.

- Господи, столько лет прошло, а они не забыли, приехали, - со слезами в голосе шепчет пожилая колхозница, убирая под цветастый платок поседевшую прядку.

Разговорились. И тут выяснилось, что колхозница эта - одна из тех девушек, что когда-то тайком приносила в лес молоко для раненых «шубников».

Партизан из местного отряда, Шлыков Яков Александрович, узнал наших ребят. Обрадовался. Яков хорошо помнит капитана Бажанова. Отряд лейтенанта Озмителя. Шлыков живо вспоминал отдельные эпизоды, когда их люди ходили с нашими ребятами на «железку» и на разные боевые задания...

От другого местного партизана, Маслова Емельяна Филипповича, узнали о гибели комиссара партизанского отряда Мельникова в октябре 1942 года.

В поселке Красное встретили и Антона Терентьевича Дроздова, ныне управляющего совхозом. Это его и еще нескольких местных партизан мы приняли в свой отряд летом 1942 года, а потом взяли с собой на Большую землю.

У деревни Протасове, что на берегу реки Березины, где 10 апреля 1942 года группа Бориса Галушкина вела неравный бой с карателями, участники автопробега нашли могилу нашего красноармейца - комсомольца Владимира Кунина. Его похоронили местные жители. За могилой заботливо ухаживают...

Там, на Смоленщине, помнят о нас!

Список иллюстраций