Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Новое назначение

Шел март 1942 года.

После разгрома немцев под Москвой наш первый полк ОМСБОН был отозван с фронта в резерв. Я занимал тогда должность комиссара батальона в этом полку. Мы стояли в подмосковном городке Бабушкине.

Десятого марта меня вызвал к себе батальонный комиссар А. П. Прудников. Он сказал, что получен приказ командования о срочном формировании семи небольших, хорошо вооруженных лыжных разведывательных отрядов. Предложил мне стать комиссаром одного из отрядов.

Я поблагодарил Александра Павловича за оказанное доверие. Разговор пошел о конкретных деталях. Прудников особо подчеркнул, что отряды формируются только на добровольных началах.

Я попал в отряд, которым командовал старший лейтенант Михаил Константинович Бажанов.

Бажанов пришел в нашу часть вместе с группой командиров-пограничников. Ему было тридцать лет. Он уже имел боевой опыт, воевал с японцами, за участие в боях у реки Халхин-Гол, где командовал взводом охраны штаба 1-й группы войск комкора Г. К. Жукова, был награжден медалью «За отвагу». В тылу противника в конце 1941 года на территории Калужской области Бажанов умело руководил лыжным отрядом. После операции Михаила наградили орденом Красного Знамени и представили к очередному воинскому званию.

Усталое лицо Александра Павловича осветилось улыбкой.

- Ну что ж, я рад, хороший командир Бажанов. Крепко пожав мне руку, Прудников сказал:

- Партбилет и орден сдашь мне на хранение перед самым выездом на задание. Будьте там осторожны. Берегите людей. Ну, счастливо!

На следующий день я встретил старшего лейтенанта Бажанова в приемной штаба полка. Он уже знал обо [6] всем. Разговорились. Я спросил, что за люди в отряде, бывалые или молодежь?

Он довольно улыбнулся.

- Народ боевой. Почти все были со мной в тылу противника. Большинство - москвичи, мастера спорта, спортсмены-разрядники. Многие уже награды имеют. Галушкин Борис, мой зам. по строевой части, обстрелянный парень. Бывший заместитель секретаря комитета комсомола Московского инфизкульта. Кстати, немало и еще ребят из того же института.

«Это хорошо, - подумал я, - на таких парней можно положиться».

В глубоком тылу врага требовалось не только боевое, воинское умение, но и выдержка, чисто физическая сила и выносливость - качества, присущие спортсменам.

Нашему отряду присвоили кодовое название «Особые». В него вошли, помимо выпускников и студентов Московского государственного института физической культуры, известные мастера спорта, несколько рекордсменов Москвы и страны. Молодые рабочие-добровольцы, тоже спортсмены. Всего тридцать семь человек.

Вечером 19 марта 1942 года в штабе полка командиры и комиссары разведывательно-диверсионных отрядов получили боевые задания: нарушать железнодорожное и автомобильное движение, препятствовать противнику подвозить к линии фронта воинские части, боевую технику, боеприпасы, горючее, продовольствие и другие стратегические грузы. Всеми средствами добиваться вывода из строя железнодорожных путей, срывать их ремонт. Уничтожать телеграфную и телефонную линии связи.

Каждому отряду на отведенном ему участке железной дороги треугольника Смоленск - Витебск - Орша предстояло заложить десять МЗД (мин замедленного действия) по единому временному графику. Так, чтобы в течение месяца не было и дня, когда на «железке» треугольника не взрывалась бы наша МЗД.

Одновременно отряды должны были добывать и по радио направлять в Центр сведения: о действиях врага на оккупированной территории, о численности немецких гарнизонов в окружающих населенных пунктах, о родах войск противника и маршрутах их передвижения, о частоте движения железнодорожного и автомобильного транспорта оккупантов. [7]

На огромной оперативной карте, занимавшей всю стену кабинета командира полка, мы уточнили, где будем действовать.

Район дислокации нашего отряда находился в пятнадцати километрах юго-восточнее местечка Бабиновичи. Основную базу надо было организовать близ сел Задевалы и Озеры. От линии фронта туда (по прямой) больше девяноста километров, а от Москвы свыше четырехсот.

Начальник штаба полка майор Морозов вручил командирам и комиссарам командировочные удостоверения. В документе, выданном мне от имени воинской части, говорилось: «Дано настоящее политруку отряда лейтенанту Государственной безопасности товарищу Авдееву А. И. в том, что он действительно следует с отрядом в количестве 35 человек в тыл противника для выполнения специального задания.

Командирам войсковых частей Красной Армии и органам Советской власти просьба оказывать товарищу Авдееву всемерное содействие в выполнении поставленных ему задач».

Удостоверения подписали командир, военком и начальник штаба полка.

Прощай, Москва!

После совещания в штабе (а было уже около двух часов ночи) мы с Бажановым пошли к ребятам в отряд, который квартировался в четырехэтажном доме военного городка. Там еще никто не спал: ждали нас.

- Смир-но! - скомандовал дневальный.

- Отставить! - приказал Бажанов и добавил: - Товарищ дневальный, вы должны знать, что после отбоя команда «смирно» не подается.

- Так точно, товарищ старший лейтенант! Но отбоя еще не было. Вас ждем! - четко оправдался дневальный - плотный, среднего роста парень.

- Тогда - «смирно»! - принял шутку командир отряда.

Бойцы отряда окружили нас, притихли, с нетерпением ждали, что мы скажем. Бажанов внимательно осмотрел серьезные лица, любопытные глаза, улыбнулся, давая понять, что все хорошо. [8]

- Решение командованием принято: завтра в 15.00 выезжаем на боевое задание. Утром последняя проверка готовности отряда. Необходимого груза у нас будет больше чем достаточно: около восьмидесяти килограммов на брата. Так что ничего лишнего с собой не брать. Личные вещи упаковать и сдать на полковой склад, где они будут храниться до нашего возвращения. Ясно?

- Товарищ старший лейтенант, разрешите карточку девушки взять?

- Нет, ни фотокарточки, ни писем, ни тем более адресов брать не разрешается... Что у вас?

- А запасное белье тоже не брать? - спросил белокурый двадцатилетний боксер Высоцкий по прозвищу Жозя.

- Одну смену.

Ребята снова загомонили. Но командир поднял руку. Все смолкли. Он повернулся ко мне:

- Комиссар, что хочешь сказать людям?

- Завтра. Пусть отдыхают.

- Согласен. Спокойной ночи, товарищи!..

После завтрака отряд выстроился в длинном коридоре. Перед каждым стоял до отказа набитый вещевой мешок. Общий груз уложили на волокуши, сделанные из лыж. Казалось, все собрались очень тщательно. Тем не менее Бажанов, не торопясь, переходил от бойца к бойцу, придирчиво осматривал оружие, снаряжение, лыжи, исправность креплений. Заставлял встряхивать вещмешки - плотно ли лежит содержимое, не гремит и не болтается ли что-нибудь. За старшим лейтенантом неотступно следовал двадцатидвухлетний Александр Вергун, военфельдшер, с объемистой медицинской сумкой на боку. Он внимательно всматривался в лица бойцов, каждому совал по дополнительному индивидуальному пакету. Некоторых заставлял открывать рот и показывать язык.

- Доктор, а чего это ты опять мне в рот лезешь? - недовольно забасил огромный рыжий Андреев, сверху вниз глядя на фельдшера. - Вчера смотрел, теперь снова.

- Спокойно, Алексей Анисимович, Пригнись-ка, у тебя вчера горло было красное... - приказал Вергун, не обращая внимания на протест.

- Спасибо сказал бы, что к нему такое внимание, а он еще сердится, неблагодарный, - слышались шутливые голоса. [9]

- Да я вообще-то не возражаю, - добродушно заулыбался боец. - Но он же, понимаешь, смотрит раз, смотрит два, а пилюли где?

Все засмеялись...

Строгость проверки мне нравилась. Она была необходимой, поскольку отряд готовился к выполнению серьезного боевого задания. Около низкорослого широкоплечего парня с рыжими усами Бажанов задержался. Это был тридцатидвухлетний минер Иван Домашнев. Командир взял у него коробок спичек, обернутый куском медицинской клеенки, хмыкнул довольно, заметил:

- А что? Дельно придумал. Молодец. Спички не намокнут. Надо бы всем так... Галушкин, проследи!

- Есть проследить! - отозвался замкомандира отряда.

Домашнев вытянулся перед командиром, задорно подмигнул: знай, мол, наших! Проверка закончилась. Все были готовы к рейду.

С территории полка выехали 20 марта 1942 года в 15.00.

Колонна грузовиков, выкрашенных в белый маскировочный цвет, не торопясь катила через центр притихшей Москвы. Небо в тот день было серым. Сплошная облачность зависла над столицей. Тихо сыпал редкий, крупный снег. Вдоль тротуаров тянулись сугробы, потемневшие от копоти.

Мы молча смотрели на баррикады из мешков с песком и бревен, на ряды металлических ежей, перегораживавших широкие главные магистрали города. К оградам и деревьям были пришвартованы бегемотоподобные аэростаты воздушного заграждения.

Высокие, наспех возведенные заборы скрывали следы бомбардировок.

- Что это, братцы, приуныли? А? - нарушил молчание жизнерадостный Галушкин.

- Верно. Так и замерзнуть недолго! - вдруг крикнул кто-то из парней.

И задвигались, стали толкаться. Посыпались шутки и смех.

- Степа, может, под шумок покусаем чего-нибудь, а?

- Точно, давай. Ну и светлая же у тебя голова, Ваня.

- Я вам «покусаю»! Не успели от дома отъехать и уже жевать! - незлобно прикрикнул командир первого [10] отделения Николай Голохматов. - Растолстеешь - наст не выдержит.

Все рассмеялись немудрящей шутке Голохматова. Грусти как не бывало.

- Мужики, что-то мы давно не беседовали о девчатах, - заговорил после паузы Иван Келишев, гимнаст, уже награжденный орденом Красной Звезды. Пригладив черные усики и глянув лукаво на Галушкина, продолжил: - Лаврентьич, вспомни, как интересно ты рассказывал о своей знакомой. Бывало, послушаешь тебя и таким уважением проникнешься к слабому полу, что готов поцеловать первую же встречную.

- Ах, вот оно что!.. Ну, теперь-то мне ясно, для какой цели Келиш такие бравые усы отрастил, - заметил Иван Мокропуло, мастер спорта, чемпион страны по лыжным гонкам, крепкий, веселый парень.

- Под испанца подстраивается, - поддержал его Виктор Правдин, хорошо известный всей стране волейболист.

- По женскому вопросу теперь следует обращаться к Парасе. Он у нас как известный эксперт... - опять послышался голос Правдина.

Парася - прозвище двадцатитрехлетнего Павла Маркина. Скромность и деликатность этого парня в отношениях с девушками часто становились предметом шуток и розыгрышей.

Выехали из пределов Москвы. Автоколонна прибавила скорость. Разговор сам собой прекратился: все смотрели на полусожженные деревни, на взорванные мосты, разрушенные дороги. В октябре - декабре 41-го года многие из нас строили здесь оборонительные рубежи, вели бои с гитлеровцами. Вон и сейчас еще видны воронки, оставшиеся от мощных фугасов, которые мы закладывали на обочинах шоссе и при подходе противника взрывали. Немало омсбоновцев осталось лежать здесь навечно. В том числе заместитель командира моего взвода, москвич Михаил Матросов...

Время было уже около семи часов вечера, когда длинно прогудел передний грузовик. Начальник автоколонны помигал красным светом фонаря. Сигнал остановки.

- Приехали?! Что за поселок?

- Спас-Заулок! [11]

- Слеза-а-ай!.. В машинах ничего не оставлять! Здесь ночуем!

Была глубокая ночь. Сквозь редкие просветы в снеговой облачности тускло мигали холодные звезды. Сойдя с машин, лыжники разминались, притопывали, похлопывали себя рукавицами, поддавали друг дружке в бока - грелись. Под новыми яловыми сапогами звонко скрипел снег. Жозя заскакал на месте, потом завертелся вокруг большого Андреева боксерским шагом, нанося легкие, условные удары. Андреев раздвинул в улыбке толстые посиневшие губы, пробасил:

- Чего это ты, Женя, как блоха?.. Давай-ка лучше я обниму тебя по-братски. Сразу теплее станет...

- Первое отделение, ко мне!.. - раздался звонкий голос Николая Голохматова.

Быстро разобрались на ночлег. Надо было хорошенько выспаться.

Борис Галушкин

В поселке Спас-Заулке я оказался в одном доме с Галушкиным. При распределении спальных мест ребята уступили нам широкую печь. После холодного, ветреного дня в грузовике это чудо русского деревенского быта показалось нам сущим раем.

Поужинав, забрались на печь. Потек неторопливый разговор. Выяснилось, что Борис Галушкин - сын потомственного шахтера. Отец его долгие годы проработал на угольных шахтах. Умер от туберкулеза легких, когда Борису было всего четыре года. Рос у тетки в Грозном.

Примерно тогда же я работал на строительстве нефтяных вышек, а после - механиком в Чечено-Ингушском зерносовхозе, что совсем рядом с Грозным.

- Алексей Иванович, так мы же, выходит, земляки?! - обрадовался Галушкин.

- Да-а, самые что ни на есть настоящие! - с удовольствием подтвердил я.

Окончив школу, Борис приехал в Москву и поступил в двухгодичную Высшую школу тренеров по боксу при Московском институте физкультуры. Потом поступил сразу на третий курс того же института. Кроме бокса, занимался легкой атлетикой, ходил на лыжах, играл в футбол. Даже был капитаном футбольной команды своего института. [12]

Высокий, ладно скроенный, черноволосый Галушкин быстро и легко сходился с людьми. Был верным, бескорыстным, заботливым другом. Помогал попавшим в беду, считал это своим долгом.

...29 июня (день его рождения) 1941 года боксер-перворазрядник Борис Галушкин и его друзья-однокурсники записались добровольцами и прибыли на Ленинградский фронт. Галушкина назначили комсоргом 2-го полка ополченческой дивизии.

...Однажды, а случилось это в августе 1941 года, Борис Галушкин ехал из политотдела дивизии к себе в кузове попутного воинского грузовика. Рядом погромыхивал ящик с боеприпасами. Клубились черные, грозовые тучи, слышались раскаты грома. Борис, накинул на плечи плащ-палатку. Хлынул ливень. Трехтонка остановилась.

- Эй, в кузове! - крикнули из кабины. - Давай сюда! Место найдется.

Открылась дверца. Из кабины выглянул чернобровый капитан. Это был уполномоченный особого отдела их полка Рыленко. Борис только сейчас узнал его.

- Быстро! А то раскиснешь там! Откуда топаешь? - спросил капитан.

- Из политотдела...

Уполномоченный вопросительно посмотрел на Бориса.

Галушкин улыбнулся. Он знал, что капитан Рыленко всегда дотошно интересуется не только новым человеком в расположении их части, но и причиной отлучки каждого военнослужащего из своего подразделения.

- По комсомольским делам... Узнал, что в запасной полк большое пополнение прибыло. Из Москвы ребята есть.

Ливень продолжал неистово хлестать в ветровое стекло. «Дворники» не успевали сгонять с него воду. В дождевой мути погасли остатки дня. С притушенными фарами трехтонка, осторожно продираясь через дождевую завесу, катилась с пригорка. Вспышка молнии высветила впереди какие-то строения.

Тихо скрипнув тормозами, машина остановилась у длинного деревянного дома барачного типа. Из одного окна пробивалась полоска света.

- Комсорг, за мной!

- Товарищ капитан, плащ-палатки взяли бы, - предложил шофер. [13]

- Ничего, не сахарные.

Сквозь шум непогоды из дома доносились поющие голоса, обрывки смеха. Дождь не стихал. У сарая, стоявшего невдалеке, блеснул слабый свет. Он мигнул три раза и поплыл в их сторону. Вскоре перед ними появился человек в брезентовом дождевике, с фонарем на груди и с ружьем в руках.

- Кто такие будете, добрые люди?

- Свои!.. Здравствуй, дед Аким! - приветствовал его капитан и спросил: - Ну, как тут дела?

Старик спрятал «летучую мышь» под полу плаща, указал рукой на барак, доложил:

- Сейчас дела, стало быть, ничего, а то совсем плохие были. Старшой их с одним парнем уходили куда-то. Ну, думаю, сбег, поганец!

- Вернулся? - с тревогой спросил капитан.

- Пред самой грозой заявился... Бражничают как на празднике, паразиты! - зло добавил сторож и смачно сплюнул.

- Порядок. Спасибо, папаша, что позвонил. А теперь иди. Мы тут сами разберемся.

Дед запахнул полы дождевика и скрылся в дождевой мгле.

- Зайдем-ка, комсорг. Надо посмотреть, что тут за народец обосновался. Понял? - тихо сказал уполномоченный, кивая на строение, с крыши которого с шумом низвергались потоки воды. Потом повернулся к шоферу. - Семен, а ты тут за фасадом присмотри. Пошли!

- Есть присмотреть за фасадом! - четко сказал шофер.

Галушкин догадался, какая помощь потребуется от него, и весь собрался, как перед боем.

Капитан поплотнее надвинул фуражку, расстегнул кобуру. Борис последовал его примеру. Уполномоченный осторожно приоткрыл дверь.

В просторном помещении рабочей столовой царил полумрак. В свете керосиновой лампы, свисавшей с потолка, они увидели в дальнем углу гору кочанной капусты. Трое военных и четыре молодые женщины в крестьянской одежде сидели вокруг длинного стола. Они оживленно разговаривали, смеялись. «Сволочи! - рассердился Галушкин. - Кому война, а этим будто и нет ее вовсе!»

Увидев вошедших, люди за столом смолкли.

- Добрый вечер! Разрешите к вашему огоньку! - [14] громко и будто беспечно сказал капитан Рыленко. Не торопясь, переваливаясь с ноги на ногу, шагнул к столу, зябко потирая руки, словно готовясь немедленно принять участие в вечеринке. - А окна, друзья, надо бы зашторить получше!

- Да неужто свет пробивается?! - испуганно вскочила со скамьи одна из женщин.

- Сидите, сидите. Я уже прикрыл, - осуждающе успокоил ее Рыленко.

Галушкин заметил на столе бутылки с водкой. Сало. Кружочки жирной колбасы. Ломтики сыра. Соленья. Куски белого хлеба. Невольно проглотил слюну. Такого богатого стола ему не доводилось видеть с довоенных времен. Неприязнь к гулякам вспыхнула с новой силой.

- Милости просим, братики! - гостеприимно пригласил их светлоголовый капитан-пехотинец, поднимаясь навстречу. - Присаживайтесь с нами, будьте как дома!.. Правда, мы тут не хозяева, а гости... Дождь пережидаем.

- Нашенские они, - словоохотливо вмешалась в разговор женщина. - Агроном. Перед войной приехали... Вот, Старцев Степан Павлович...

- Да будет тебе, Агафья Петровна. Что я, сам не представлюсь? Да и зачем это? Разве не видно, кто мы? - недовольно перебил ее пехотный капитан.

- Да-да, конечно, - сказал Рыленко, внимательно разглядывая пирующих. - Печально. Дождь... Слякоть... Опять же знакомые.... А из какой вы части?

- Из запасного полка.

- Это ж из какого?

- Да из того, что в Волосове стоит.

- Ясно. Порядок.

Уполномоченный удовлетворенно закивал, будто знал, что так и есть. Галушкин подумал: «Капитан же врет!» Он недавно сам был в запасном, названном капитаном полку, но стоит он не в районном центре Волосово, как утверждал этот «агроном», а восточнее. Этого не мог не знать и капитан Рыленко, но он почему-то не подавал вида, что заметил вранье пехотинца. Пока Борис размышлял и удивлялся, уполномоченный представился и попросил предъявить документы. Лицо пехотинца дернулось, он зло глянул на Рыленко, но тут же взял себя в руки: заулыбался, заговорил, растягивая слова и разводя руками:

- Ну что за формальности, дорогой капитан? Садитесь [15] с нами, погрейтесь сначала. Слышите, какая непогода на дворе беснуется? Куда спешить? Рыленко вздохнул:

- Спасибо за приглашение. Но у вас самих с гулькин нос осталось, чем можно погреться, - кивнул он на полупустые бутылки.

- Не беспокойся, капитан. Мы народ запасливый. Сержант, - повернулся он к чернявому насупленному парню, который сидел слева от него и не принимал участия в разговоре, - а ну-ка, тащи еще парочку! Угощать так угощать!

Третий военный, с двумя кубарями на петлицах - лейтенант, - мрачно сидел в углу.

Сержант вскинул голову, натянуто улыбнулся, отрицательно покрутил головой.

- Давай, давай, сержант, не жадничай. Надо же людям погреться, - с улыбкой настаивал капитан-пехотинец. И глаза его гневно блеснули.

Чернявый зло прищурился, медленно встал, не спеша подошел к туго набитому рюкзаку, распустил шнур. Что-то металлическое щелкнуло. Сержант резко выпрямился. Галушкин рванулся к нему и сильным ударом сбил чернявого с ног. Падая, тот грохнулся головой о пол. Замер. А мрачноватый лейтенант вскинул руку с пистолетом. Хлопнул выстрел. Погас свет. Испуганно завизжали женщины. Зазвенело выбиваемое оконное стекло. Галушкин быстро включил электрический, фонарь и увидел, что уполномоченный особого отдела, капитан Рыленко, сидит верхом на «агрономе».

- Комсорг! Бери лейтенанта!

Но того нигде не было видно. Женщины лежали на полу вниз лицом, боясь шевельнуться. Чернявый сержант тоже не двигался. Видимо, при ударе затылком о пол он потерял сознание. Из рюкзака торчал приклад автомата. Диском он зацепился за шнур, которым стягивают горло мешка. Через выбитое окно в помещение врывался ветер, швыряясь дождевыми брызгами: Брезентовое полотнище, которым было зашторено окно, висело на одном гвозде.

- Нигде нет, товарищ капитан!.. Ушел!

- Жаль! - отозвался капитан, связывая руки задержанному. - Посвети, может, в капусте? Осмотри ящики!

Галушкин зашарил лучом по помещению. В это время шумно распахнулась дверь. В столовую вошел их [16] шофер - парень огромного роста. С бушлата водителя стекали струи воды.

- Третий ушел! - крикнул Рыленко. - Надо искать.

- Да нет, - добродушно заявил шофер. - У нас не попляшешь. Поймал. На всякий случай я его к ящику со снарядами пришвартовал. Пускай опохмелится под дождиком. От него ж, гада, сивухой несет!

Капитан Рыленко засмеялся.

- Спасибо, Семен. Молодец!

- Служу Советскому Союзу! - гаркнул шофер.

Капитан крепко пожал ему руку.

...Захваченные оказались вражескими диверсантами. В рюкзаках бандитов обнаружили пачки советских денег. Тол. Магнитные мины. Ампулы с сильными ядами.

...С группой комсомольцев Галушкин прикрывал отход полка. Близкий разрыв снаряда швырнул Бориса на землю, и он потерял сознание. Пришел в себя от режущей боли в ноге. «А где же ребята? Что с ними?..» - и понял все.

На болотистой низине, через которую проходила дорога на Ленинград и где недавно гремел горячий бой, теперь было удивительно тихо. Поднявшийся ночной холодный туман накрыл белесой пеленой поле недавнего боя. Сквозь эту завесу Борис увидел невдалеке мерцающий свет костра, услышал пьяные песни, пиликанье губной гармошки. Немцы. Скрипнув зубами от гнева, прицелился на свет, нажал спуск. Сухо клацнул затвор, но выстрела не последовало. Патронов не было.

Достал из кармана десантной куртки индивидуальный пакет, ножом разрезал изорванную штанину, кое-как перевязал раненую ногу. Заполз в гущу кустов, сгреб полусгнившие листья, укрылся ими, стараясь согреться.

В этом убежище провел остаток ночи и весь следующий день. Все время моросил мелкий осенний дождь. Галушкин расстелил носовой платок, время от времени выжимал из него капли воды в рот, пытаясь утолить мучившую жажду. Становилось все холоднее. Немцы далеко от костра не отходили.

Вечностью показался комсоргу этот осенний день.

...Когда стемнело, он пополз к своим, ориентируясь на звуки выстрелов.

Перед рассветом на него наткнулись наши разведчики. [17]

Машина с ранеными остановилась на отлогом берегу Ладоги. Раненых сгрузили на землю, их должны были забрать на судно. Тупая непрерывная боль в ноге мучила Бориса, он прикрыл глаза, стараясь хоть немного забыться. Очнулся от громкого детского плача. Невдалеке толпились истощенные, измученные, легко одетые в городские платья женщины. Матери прижимали к себе детей, защищали их собой от пронизывающего ветра.

Никаких портовых сооружений вокруг не было. Метрах в двухстах от берега виднелось судно - сторожевой корабль «Пурга» военной Ладожской флотилии. Вскоре от судна к суше засновали шлюпки. Крутая волна и мелководье не позволяли им причаливать к берегу, они крутились в нескольких метрах от него.

Санитары с невероятным трудом несли раненых по воде на эти пляшущие в волнах суденышки. Северный холодный ветер задул с новой силой.

Наконец и к Борису подошли два рослых пожилых санитара.

- Ну, молодец, - сказал один простуженным голосом, - будем грузиться. Крепись!

Галушкин только глубоко вздохнул и сжался, готовясь к борьбе с болью.

Санитары, таща носилки, вошли в озеро и побрели к шлюпке. Когда вода поднялась выше колен и волны стали захлестывать лежащего Бориса, они положили ручки носилок на плечи. Рядом брели по воде женщины с маленькими детьми на руках. Ребятишки постарше шли держась за матерей.

- Ма-а-а! - вдруг резанул слух отчаянный детский крик.

- Помо-ги-те-е! - рванулся над водой женский голос.

Галушкин поднял голову. В метре от носилок из воды виднелась вихрастая мальчишечья голова. Ребенок лет четырех-пяти с трудом удерживался на ногах. Чуть дальше женщина с девочкой на руках, безуспешно тянулась к мальчугану, борясь с набегавшими волнами...

- Стой! - закричал Борис.

Санитар, что шел сзади, шагнул к мальчишке.

- Держись, парень! - предупредил он Бориса.

Санитар присел, опустившись в воду по самые плечи, а носилки приподнял. [18]

- Ну!.. Хватайся за воротник! - сказал он мальчонке.

Тот ухватился санитару за шею.

Галушкин видел синее личико мальчишки, губы его дрожали, по лицу катились капли воды...

- Эй, там, на шлюпке, принимай!

С лодки протянулись руки. Сначала сняли мальчонку, затем осторожно приняли Галушкина, уложили на брезент. Шлюпка пошла к «Пурге». Перегружать раненых оказалось еще труднее: лодка билась о стальной борт, кренилась, волны захлестывали ее. Но вот загрохотала якорная цепь в клюзе.

- Малый вперед! - загремел голос капитана. Корабль дрогнул всем корпусом и тронулся.

До Новой Ладоги, что в устье реки Волхов, нормального хода несколько часов, но судно проболталось на озере до следующей ночи. Разыгравшийся встречный ветер швырял на палубу тучи брызг. Волны окатывали раненых, лежавших под брезентом на палубе.

К полудню следующего дня ветер разогнал сплошную облачность. В разрывах облаков появилось солнце. Но это никого не обрадовало. Все с тревогой вглядывались в прояснившийся горизонт. Так оно и есть! С севера показались «юнкерсы».

- Воздух!

- К бою!

Гулко ударили две зенитки с «Пурги», дружно заработали спаренные пулеметы. Это заставило воздушных стервятников держаться на сравнительно большой высоте. А когда «юнкерсы» все же вошли в пике, корабль сбавил ход и резко отвалил . влево. Три столба воды взметнулись выше радиоантенн «Пурги», почти рядом с судном, и ревущими водопадами обрушились на палубу.

Сбросив бомбы, самолеты ушли. Но минут через сорок атака повторилась. Сторожевой корабль решительно и смело отбивался. Часто менял курс, шел зигзагами, стремясь выйти из-под прицельного огня.

Борис Галушкин, превозмогая головокружение и боль, напрягая все силы, встал, но тут же потерял сознание и свалился на палубу.

Большая потеря крови и тяжелое воспаление легких уложили Галушкина на госпитальную койку... [19]

Когда он наконец поднялся на ноги, врачи вынесли приговор: «К несению военной службы не годен».

Услышав это, Борис был так потрясен, что сразу не смог найти слов, чтобы возразить, попросить, потребовать. Он медленно вышел из кабинета.

«Неужели это правда?! Нет! Я еще буду держать в руках оружие! Буду биться с фашистами! Я здоров!» - гневно рассуждал сам с собой Борис Галушкин...

В тяжелые октябрьские дни 1941-го Борис Галушкин приехал в Москву. Прямо с вокзала пошел в свой институт. Бродя по пустующим аудиториям, встретил знакомого преподавателя и от него узнал, что большая часть ребят, с которыми он учился, находится в разведывательном отряде ОМСБОН. Немедленно явился он в Дом союзов, где квартировали подразделения бригады.

- Послушай, младший лейтенант, с туберкулезом, брат, шутить нельзя, - сказал пожилой подполковник, к которому обратился Галушкин с просьбой о зачислении его в отряд лыжников-разведчиков.

- Товарищ подполковник, я прошу... Немцы под Москвой, а я - в тыл?

- Нет, нет, - перебил его командир полка, - тебе действительно надо в тыл. Там ты сможешь встать на ноги, а на фронте, брат, больным не место.

Но Галушкин не сдался. Он не уехал в тыл. Снова и снова приходил к подполковнику, командиру 1-го полка Вячеславу Васильевичу Гридневу. От ребят Галушкин узнал, что Гриднев только с виду суровый, а вообще-то мужик добрый.

В очередной раз с Галушкиным к командиру полка пришли почти все бойцы разведывательного отряда. Они толпились в коридоре, шумно «болея» за Бориса.

- Товарищ подполковник, я очень прошу, я... - произнес Галушкин и замолчал. Он все сказал раньше. Гриднев все знал.

Командир полка прислушался к гомону, доносившемуся из-за двери, вопросительно глянул на Галушкина, погладил седеющий ежик волос и, не торопясь, стал перебирать какие-то бумаги на столе.

Галушкин молчал. Пауза затянулась.

- Так! - подполковник глянул на Галушкина, который, понурив голову, стоял посреди кабинета. - Хорошо. Давай документы. [20]

И младший лейтенант Борис Лаврентьевич Галушкин был назначен заместителем командира лыжного отряда разведчиков, которым командовал Бажанов.

Через линию фронта

Третьи сутки в пути: едем по местам, где недавно хозяйничали гитлеровцы. Большинство населенных пунктов сожжены. Пепелища засыпаны снегом. Над ними торчат печные трубы. Чернеют остовы строений. Темнеют колеса перевернутых грузовиков, подбитых пушек. Стаи ворон - громко орущих хищников - кружатся над "трупами лошадей. Автобусы с красными крестами медленно, тяжело идут навстречу. Длинными сигналами требуют дороги. Автомашины с грузами, укрытыми брезентом, с красноармейцами в новом обмундировании обгоняют нашу колонну...

Чем ближе подъезжали к линии фронта, тем больше по сторонам дороги валялось разбитых автомашин и германской военной техники. Можно было представить, какие бои шли здесь.

Иногда то впереди, то сзади нашей автоколонны слышались раскаты бомбовых ударов.

На очередной ночлег остановились в деревне Королевщино. Это была уже территория Смоленской области. Опять нам с Борисом предложили русскую печь.

- Товарищи, неужели никто из вас не любит спать на теплой печи? - с удивлением спросил я.

- Да, товарищ комиссар, никто, - отозвался лыжник Михаил Лобов. - Спортсменам больше нравится баня с парилкой, чем печь.

Его поддержали одобрительные голоса, а кто-то добавил, видимо намекая на мой возраст:

- И кроме того, старикам везде у нас почет.

- Ого! Выходит, что и я уже старик? - спросил Галушкин, который был на девять лет моложе меня, и рассмеялся.

Шутки шутками, но я чувствовал, с каким искренним уважением и теплотой лыжники относились к Борису Галушкину.

Поужинав, мы забрались на печь, улеглись. Галушкин долго не подавал голоса. Я уже подумал, что он уснул. И сам закрыл глаза, невольно вслушивался в завывание ветра в трубе. Не спалось. Снизу доносились приглушенные голоса ребят. [21]

Наконец наступила тишина.

- Алексей Иванович, вы не спите? - услышал я шепот Галушкина.

- Пока нет.

- Мне тоже что-то не спится. Вспомнилось... Парень один замечательный, друг мой... погиб под Ленинградом. Весельчак, смелый - Николай Суслов. Мы все его Гаврилычем звали...

Я молчал. Пусть Борис выговорится. Видно, гибель друга не дает ему глаз сомкнуть. Но Борис не стал больше ничего говорить.

Я знал, чью гибель так тяжело переживал Галушкин. Николай Суслов на последних перед войной соревнованиях положил на лопатки своего учителя, преподавателя кафедры борьбы института физкультуры, семикратного чемпиона Советского Союза, чемпиона Антверпенской рабочей олимпиады 1937 года Григория Дмитриевича Пыльнова. Очевидцы необыкновенного поединка были поражены. Но сам Пыльное радовался такому блестящему успеху своего ученика. Он предрекал Николаю будущее великого борца современности.

Суслов был одаренным и всесторонне развитым спортсменом. Зимой 1940/41 года, например, команда лучших лыжников института, капитаном которой был Суслов, прошла 892 километра от Москвы до Выборга за 8 суток 19 часов 45 минут со средней суточной скоростью более 100 километров. До этого такой скорости при подобных групповых пробегах еще никто не показывал.

И вот Николая не стало!..

Во второй половине дня прибыли в деревню Оксочино, в районе которой находились подразделения группы войск НКВД под командованием генерал-майора Кузнецова. В трех-четырех километрах от Оксочина, в деревне Борода, располагался штаб группы. Через военного коменданта Оксочина связались по телефону с генералом. Командующий пригласил нас к себе для беседы. Выяснилось, что дальше дороги для автотранспорта нет и продолжать путь придется пешим строем: на лыжах.

В течение следующего дня приводили в порядок свое хозяйство, отдыхали. Последний раз произвели «переоценку ценностей» и вынули из мешков кое-что из одежды, чтобы уменьшить вес поклажи. На дворе продолжала бесноваться и выть пурга. Не оставляла мысль: «Как [22] пойдем в такую погоду? Хотя метель следы хорошо заметает, но по незнакомой местности в ненастье нетрудно и с дороги сбиться».

К вечеру непогода улеглась, снегопад прекратился. Только порывистый ветер продолжал гнать по насту колючую поземку, свистел в кустах.

Ночью к западу от деревни, в которой мы квартировали, что-то горело. Яркие сполохи пожара взметались чуть не к небу. В комендатуре узнали, что группа фашистов проникла на нашу сторону, подожгла деревню и ушла к линии фронта. Наши лыжники настигли их, окружили. Те отчаянно сопротивлялись, не желали сдаваться. Лишь одного удалось взять живым. На другой день утром мы видели этого поджигателя. Гитлеровец крепко спал на соломе в комендатуре, разбросав длинные ноги в лыжных ботинках.

- Сволочи! Сожгли пять изб вместе с людьми! Кольями подперли двери и... - бледнея от гнева, сказал комендант.

Фашист вскочил на ноги, напялив суконную кепку с длинным козырьком и меховыми наушниками, опустил руки по швам, что-то торопливо заговорил.

Комендант позвал дежурного. В комнату вошел высокий кареглазый парень. На нем была белая, запачканная сажей и кое-где прожженная маскировочная куртка с капюшоном. Увидев немца, дежурный зло прищурил глаза и замахнулся автоматом, словно собирался огреть им фрица. Комендант счел нужным среагировать:

- Но-но, Сидоренко! Теперь он пленный. За «языка» головой мне отвечаешь, понял?! Бери-ка конные сани - и срочно его к генералу!

Немец нагнул голову, двинулся к выходу...

Ну вот все и готово к походу. На запряженные сани погрузили взрывчатку, боеприпасы, продовольствие и вещевые мешки.

И снова выла и бушевала метель. Вскоре лошади покрылись ледяным панцирем, стали валиться с ног от усталости. За восемь часов похода мы с трудом преодолели двадцать километров.

В четыре часа 28 марта остановились на привал. Невдалеке, ближе к линии фронта, виднелись избы деревни Трубилово, в которой нам предстояло провести последнюю дневку перед уходом в тыл врага.

Весь день тщательно готовились к переходу линии [23] фронта: разработали порядок движения отделений до линии фронта и по ту сторону. Каждый лыжник был проинструктирован, как действовать во время движения в любой возможной ситуации. Наметили пункты сбора на тот случай, если отряд неожиданно атакуют превосходящие силы противника и он вынужден будет рассредоточиться. Общий груз распределили на шесть равных частей и уложили на волокуши. Получилось довольно-таки тяжеловато.

Вышли в десятом часу вечера. Прошли не больше часа, как сломалась одна волокуша. Оказалось, что двух лыж недостаточно под груз до двухсот килограммов. Решили вернуться и переделать волокуши - каждой добавить по лыже. А где их взять?

Утром фельдшер доложил, что боец Михаил Понятое заболел: высокая температура, сел голос, озноб.

- Что с ним? - озабоченно спросил Бажанов.

- Ребята говорят, что ему давно нездоровилось. Но молчал, надеялся поправиться. Похоже, тяжелый грипп...

- «Ребята говорят». А где же ты сам был, Вергун? Лекарь тоже мне, - недовольно заметил Бажанов и приказал: - Сегодня же осмотри всех...

Больного оставили с капитаном, сопровождавшим наши отряды до линии фронта.

Из Трубилова вышли 29 марта в десять тридцать вечера. Идем по целине строго по азимуту. В поле наст настолько крепкий, что удерживает пешехода. Только когда вошли в лес, стали проваливаться выше колена. Легко идут только лыжники, однако лыжи теперь не у всех: часть их использовали на усиление волокуш.

Люди напряжены до предела. Звонкая, холодная тишина. Слышно только шумное дыхание да поскрипывание снега. Ждем возможной встречи с врагом. Разведчики обшаривают каждый куст, каждую впадинку. Но идем и идем, а немцев все не видно. Теперь жарко, очень жарко. Соленый липкий пот разъедает глаза.

Убеждаемся, что на этом болотистом участке, как и предполагал генерал Кузнецов, сплошной линии фронта у немцев нет. Тем не менее напряжение не спадает.

Останавливаемся. Занимаем круговую оборону. Посылаем Моргунова и Широкова в разведку к деревне Соминки - по карте она недалеко от нашего маршрута. Нетерпеливо ждем. Наконец они возвращаются. Жители [24] Соминок рассказали, что более месяца тому назад к ним приходили фашистские лыжники. После ни одного немца они не видели. Видимо, мы находились на ничейной земле.

- Приготовиться к походу! Дозорные, вперед!

За дозором двинулся и весь отряд. Однако неопределенность относительно Местонахождения вскоре заставила отряд снова остановиться.

По карте измерили пройденное расстояние от Трубилова. Оказалось, что прошли по прямой около двадцати километров: неплохо. До рассвета уже мало времени. Люди устали. Вокруг гудел густой лес, удобный для дневки. Если продолжать путь, то еще неизвестно, где нас застанет рассвет. Чтобы не рисковать, решили передохнуть в этом лесу.

Впервые со дня выезда из Москвы спали в лесу, не раздеваясь и не разводя костров. Если во время движения полушубки казались горячими, ненужными и вызывали невольное желание сбросить их, то теперь они спасали нас от стужи. Однако стоило только прилечь на снег, как тут же приходилось вскакивать от пронизывающего холода.

Напрягая последние силы, заставляли себя двигаться, распахивали полы полушубков, махали ими, как птица крыльями, чтобы движение воздуха уносило влагу. В эти минуты от людей валил пар, как от разгорячённых лошадей на морозе.

За ночь снегопад засыпал все вокруг толстым слоем. Снежное «одеяло» и помогло нам ночью не замерзнуть , окончательно.

Разработали маршрут на предстоящий ночной переход. Видимо, в конце перехода дозорные, выбившиеся из сил, незаметно отклонились на несколько градусов от азимута. Надо было снова засылать разведку, чтобы сразу исправить ошибку. Иначе можно было совсем заплутать. Перед заходом солнца Голохматов и Мокропуло отправились в район деревни Бель.

Возвратились совсем поздно. От местной жительницы узнали, что сегодня утром в их деревню приходили гитлеровцы, а это значило, что мы уже по ту сторону фронта - в тылу врага.

- Ну, комиссар, теперь, кажется, все в порядке! - сказал Бажанов, внимательно оглядываясь по сторонам, и добавил: - Знаешь, я, признаться, ожидал худшего. [26]

В тыл врага

Покинули временный лагерь. Вокруг труднопроходимый, засыпанный глубоким снегом лес. Идем очень медленно, часто останавливаемся: то перегруженная волокуша свалится на бок, то ждем разведчиков, уточняющих правильность маршрута.

На лесных участках пути столько снега, и он такой рыхлый, что люди буквально барахтаются в глубоких сугробах, ползут на четвереньках, таща за собой волокуши. Кое-кто надевает веревки на плечи, как лямки вещевого мешка, чтобы освободить руки. Но и это не ускоряет движения. Тем не менее мы подбадриваем друг друга шутками.

Усталость чувствовалась особенно сильно к концу перехода. Неудержимо хотелось спать. Вот кто-то пошатнулся, качнулся в сторону, потом вперед. Не удержался и, свалившись в снег лицом, остался лежать. К нему подошел Николай Голохматов, слегка ткнул лыжной палкой в спину и сказал:

- Эй, «суворовец», вставай, еще не привал!

Однако упавший лежал, словно не слышал.

- Да ты что? - склонился над ним Николай. И вдруг послышался его удивленный возглас: - Ребята, он уже храпит!

Отряд остановился. Растолкали уснувшего, поставили на ноги. Это был Андреев.

- Леха, как же ты умудрился? - интересовались товарищи.

Андреев со вздохом разлепил глаза, широко зевнул. Поправил вещевой мешок, обидчиво буркнул:

- Ну, нашли забаву?! - И пошагал в голову колонны, снова покачиваясь из стороны в сторону...

В четыре часа утра остановились на вторую дневку.

За ночь прошли всего десять километров. Бажанов расстроился. Ходил по лагерю, внимательно наблюдал, как люди устраиваются на отдых, хмурился. Потом присел на пень, накрылся плащ-палаткой, развернул на коленях карту. Подсвечивая себе фонариком, долго «шагал» по карте ножками раздвинутого циркуля. Затем пригласил к себе командиров отделений. Пока люди собирались, с горечью сказал мне:

- Комиссар, ты понимаешь? Это же катастрофа!.. Необходимо срочно что-то делать! Подошел Рогожин, доложил: [27]

- Товарищ старший лейтенант, все здесь, кроме Голохматова. Он еще не возвратился из разведки. Бажанов обратился к командирам:

- Товарищи, если и дальше мы будем ползти с такой скоростью, то в район нашей работы не доберемся и до распутицы. А послезавтра апрель. Что будем делать? Может, оставить часть груза и дальше идти налегке?.. А что мы можем оставить? Только ВВ и мины... Но это же наш хлеб! Без них мы окажемся там как без рук.

Командиры молчали. Они хорошо понимали старшего лейтенанта, который мог бы просто приказать ускорить движение отряда, и никто бы не возразил. Но он хотел, чтобы люди сами высказались, дали совет.

- Разрешите мне, товарищ старший лейтенант, - попросил Алексей Моргунов, вставая на ноги.

- Говори.

- Я думаю, товарищи, что необходимо уплотнить время. Во-первых, укоротить дневки. Во-вторых, лучше разрабатывать маршрут каждого перехода.

- Алексей прав, - поддержал Моргунова Борис Галушкин. - На дневку останавливаться позже, а кончать ее раньше. Вот и появится дополнительное время.

- Да и скорость отряда можно увеличить, - добавил Моргунов.

Командир отряда облегченно вздохнул, согласно кивнул, спросил:

- А как люди? Выдержат?

Моргунов облизал потрескавшиеся губы, оглядел собравшихся, ответил уверенно:

- Мы же спортсмены, знаем, какие физические резервы таятся в человеческом организме. Надо только захотеть и мобилизоваться.

- Спасибо, ребята, - просто сказал командир отряда, улыбнулся. - Ну а теперь отдыхать.

...Собрались в путь гораздо раньше вчерашнего.

На ходу размялись, согрелись. Все .уже знали о решении двигаться быстрее, поэтому шли молча, как на длинной спортивной дистанции, экономя энергию и силы.

Словно безмолвные призраки, двигались мы в метели. Морозный ветер обжигал лица, швырял и бил колючей крупой. А вокруг - снег, снег, снег... Люди на ходу хватали его горстью, совали в рот, охлаждали им лица. [28]

Час прошел, как мы в пути. Кончился и второй, а мы все идем и идем. Отдыхали только в минуты вынужденных остановок, когда надо было уточнить: верно ли держим курс? Все ли спокойно впереди?

В авангарде отряда дозорные. То в голове, то в хвосте колонны отряда появляется старший лейтенант, плотный, невысокий. За ним как тень следует Иван Рогожин. Усатый, широкогрудый, лицо кирпичного цвета. Мастер спорта и неоднократный призер чемпионатов страны по лыжам, он адъютант командира отряда.

- Подтянись! Давай, давай! Шире шаг! - подбадривал старший лейтенант.

Хотя я и обладал значком второй ступени ГТО, мне очень тяжело было идти в ту ночь наравне с ребятами. Ведь все они спортсмены, хорошо знавшие, как экономнее использовать каждое движение, как регулировать дыхание. А вдобавок, многие моложе меня на несколько лет. Как я мысленно благодарил тогда студента второго курса Московского института физкультуры Франца Белинского, минера, который на фронте под Москвой (в минуты затишья) учил меня, южанина, правильно ходить на лыжах.

Но после третьего часа пути даже хорошие лыжники начали уставать. Командир дал отряду отдых - минут пять-семь, не более.

Мы спешим навстречу неизвестности, поэтому крайне осторожны и бдительны. Подальше обходим населенные пункты. Нередко лежим неподвижно в снегу, коченея от холода, пока разведчики ищут более удобный и безопасный путь. И так всю ночь. Только, когда утренняя заря зажгла восток, измученные, мокрые и голодные, мы забрались в лесную чащу и весь день терпеливо ждали наступления следующей ночи, не разводя костра.

Сейчас мы еще не могли начинать войну с оккупантами. Ведь о нашем рейде в тыл врага было информировано командование Западного фронта. И теперь при планировании своих военных операций оно учитывало и наши боевые возможности, надеялось на нас.

И мы торопились достичь цели, пока стоят морозы и можно идти на лыжах. Но весна брала свое, днем солнце плавило снег и на лесных опушках все чаще попадались проталины, под ногами хлюпала талая вода.

Следующая ночь была еще труднее. Ведь в отряде [29] на каждого человека приходилось более 80 килограммов груза. Несли его в вещевых мешках, тащили на волокушах. Вскоре из строя стали выходить истершиеся о неровный наст лыжи. Все меньше оставалось исправных волокуш. Движение отряда замедлилось. Что делать?

- А ну-ка, Иван, поддержи! - обратился широкоплечий парень к старшему минеру отряда Домашневу.

Подошел к ящику, потрогал его руками, как штангист пробует гриф штанги, выйдя на помост. Ящик был сделан добротно,- бока его гладкие, без единого выступа, не за что ухватиться.

- Да ты что, Володя?.. В нем чистого весу сто кило!

- Ничего, давай попробую!

Это был Владимир Крылов. Крякнув, он рывком взвалил на плечи ящик с толом. Постоял минутку, поудобнее уложил груз на плечах и медленно побрел вперед. Алексей Моргунов, Сергей Корнилов, Иван Мокропуло, Павел Маркин, Виктор Правдин, Алексей Андреев, Александр Назаров и другие лыжники последовали примеру молодого коммуниста. Они брали на плечи тюки, тяжелые ящики и шли за Крыловым. Пройдя метров сто, возвращались за новым грузом. Так двигались мы всю эту ночь.

Владимир Крылов

На привале Крылов, свалив под елку тяжеленный ящик с толом, вспомнил, как прошлой весной под гул аплодисментов и одобрительных возгласов болельщиков уверенно поднимал штангу, которая была куда больше весом, чем этот ящик. Свыше девяноста килограммов выжимал штангист среднего веса Крылов только одной левой рукой, что равнялось тогдашнему мировому рекорду.

...В один из ноябрьских вечеров 1941 года коммунисты минно-заградительного отряда 1-го полка ОМСБОН собрались на очередное собрание. А было это в деревне Клусово, что на Рогачевском шоссе, в 65 километрах от Москвы. Первый вопрос повестки дня - прием в ряды ВКП(б). Вступавшие в партию говорили коротко и ясно: «Хочу сражаться с немецко-фашистскими захватчиками коммунистом!» [30]

Заявление в партию подал и Владимир Викторович Крылов. 1909 года рождения, русский, сын рабочего, уроженец города Саратова. В детстве потерял родителей. Был беспризорным. На буферах и крышах вагонов исколесил чуть ли не всю страну. В одну из студеных зим, подгоняемый холодом и голодом, оказался в Туркестане. В Ашхабаде попал в детский дом. Стал учиться, вступил в комсомол. Принимал активное участие в коллективизации. Был бойцом отряда по изъятию излишков хлеба у кулаков. Рыл котлованы под фундаменты строившихся корпусов Сталинградского тракторного. Учился на рабфаке. Спортом стал заниматься рано. В 1928 году был уже призером тяжелоатлетического турнира Спартакиады народов Советского Союза. Неоднократный чемпион страны по штанге в среднем весе. Заслуженный мастер спорта. В 1937 году окончил Высшую школу тренеров при Московском институте физической культуры. В том же году стал победителем Антверпенской рабочей олимпиады.

Один из лучших минеров отряда, заботливый, внимательный и справедливый младший командир, смелый и решительный воин, честный и отзывчивый товарищ, Владимир Викторович Крылов был единогласно принят кандидатом в члены ВКП(б).

Владимир Крылов уже успел повоевать и на фронте под Москвой, и в тылу противника сражался героически и самоотверженно.

...Минный заградительный отряд ОМСБОН находился на подступах к Москве. Кирками и ломами минеры долбили схваченную морозом землю, копали двухметровые ямы-шурфы для закладки мощных фугасов. Минировали мосты, бетонные водопроводные трубы под шоссе, создавали минные поля. И все это под непрерывной бомбежкой и обстрелом вражеских самолетов.

Фронт неумолимо приближался.

Шел ноябрь. Отделение Георгия Георгиевича Мазурова (мастера спорта по прыжкам в воду, призера первой Спартакиады народов Советского Союза) получило приказ вывести из строя участок шоссе между железнодорожной станцией Решетниково и населенным пунктом Спас-Заулок. Фронт был где-то совсем рядом. Артиллерийская канонада не смолкала. Дав каждому бойцу задание, Мазуров и его заместитель Владимир Крылов принялись копать свой шурф. Пока один находился в яме, другой отдыхал. [31]

- Самолет! - послышался голос дежурного бойца.

- Воздух! - закричал Крылов, увидев черные фашистские кресты на самолете, и спрыгнул в яму.

В этот момент самолет с гулом спикировал на шоссе, пронесся над ними, строча из пулемета. Выскочив из ямы, Крылов схватил винтовку, его примеру последовали другие. Раздались дружные выстрелы. Самолет круто взмыл вверх, развернулся и скрылся за линией фронта. Крылов выругался, потом вдруг рассмеялся.

- Послушай, командир, что это у тебя?

- А что? - недоуменно спросил Мазуров. Из его продырявленного пулями вещмешка сыпалась труха от каши-концентрата.

- Вот, гад, оставил-таки нас с тобой голодными! - сказал Крылов. - А вообще-то хорошо, что в кашу долбанул, а то бы...

...Январь 1942 года. Отряд ОМСБОН под командованием лейтенанта Бажанова действовал в тылу врага на территории Калужской области. В этой операции под руководством главного минера отряда Владимира Крылова участвовали лыжник Михаил Лобов, выпускники института физкультуры Николай Секачев, Павел Маркин, альпинист Николай Ананьев, гимнаст Иван Келишев.

К утру минеры через лес вышли к железнодорожному разъезду, который надо было уничтожить. Подошли, скрываясь в вихрях метели. Будку, где от непогоды прятались охранники, минеры разнесли в щепы противотанковой гранатой. Заминировали входные и выходные стрелки, крестовины. Привязали заряды к телефонным столбам. Не прошло и десяти минут, как послышалась команда Крылова:

- Первые номера остаются у зарядов, остальные - отходи!

А еще через две-три минуты, когда минеры уже мчались к лесу, на разъезде один за другим загрохотали взрывы.

...От сорокаградусных январских морозов трещали стволы деревьев. Группа омсбоновцев, в которую вошли Владимир Крылов, Николай Ананьев, Павел Маркин, Георгий Иванов, Иван Мокропуло, Иван Келишев, Николай Голохматов, получила приказ вывести из строя мост через реку Жиздру на перегоне железной дороги Судимир - Сухиничи. [32]

Прошло шесть часов, как омсбоновцы покинули лагерь. Пересекая глубокий овраг, запутались в мелком кустарнике. Лыжи пришлось снять, но тут же провалились по пояс в снег. Почти выбрались на поверхность, но кто-то не удержался на обрывистом берегу оврага, и лавина сыпучего снега снесла всех на дно.

- Ребята, не суетитесь, - послышался голос Крылова. Он был по возрасту старше всех в группе. Опытный воин. Его все уважали. - Время у нас есть. Главное, чтобы сил хватило.

Передохнув, стали выбираться из оврага.

Когда до моста осталось не больше километра и минеры вышли на открытое пространство, их неожиданно обстрелял пулемет. В небе повисла осветительная ракета, за ней вторая. Залегли, поползли, ориентируясь на силуэт моста. Увидел ли их вражеский пулеметчик или стрелял наугад, трудно сказать. Тем не менее у Иванова и Ананьева оказались простреленными вещмешки. Пулями раздробило несколько толовых шашек. Хорошо, что капсюли-детонаторы хранили отдельно.

- Увеличить дистанцию! Растянуться!

Утопая в снегу, поползли еще осторожнее. Пулемет продолжал строчить. Пули рыхлили снег рядом. Но вот наконец минеры достигли берега, здесь они недосягаемы. Собрались в кружок, чтобы договориться о дальнейших действиях. Мост в нескольких шагах. Его металлические фермы чернели на фоне серого неба. По высокой насыпи со склоном не менее двадцати - двадцати пяти метров ходили двое часовых, закутанные, похоже, в одеяла.

- Командир, я первым пойду к мосту. Надо уточнить конструкцию ферм, - обратился Крылов к Голохматову.

- Я с Крыловым, - сказал Николай Ананьев.

Каждый из минеров пошел бы на насыпь, чтобы снять часовых. Ненависть переполняла сердца. Но командир решил отправить Крылова и Ананьева. Они были самыми сильными физически и самыми опытными воинами в группе.

Они отдали карабины, опустили капюшоны маскхалатов и поползли к насыпи, сжимая в руках ножи. В десяти метрах за ними следовал с автоматом Павел Маркин, готовый в случае необходимости открыть огонь.

Из-за туч появилась луна. Вокруг стало так светло, что можно было даже различить ветки полузасыпанного [33] снегом куста, росшего на самом верху насыпи. Минеры зарылись в снег. Часовые были где-то рядом, но теперь их не видно, только слышны голоса. На мосту показался поезд. В длинном луче его фонаря сверкали искры метавшихся снежинок. Длинный состав промчался, обдавая минеров клубами пара, увлекая за собой облако снега. Редкая дымка заволокла луну, потемнело. До верха насыпи оставалось метра три-четыре. Крылов и Ананьев рывком преодолели это расстояние. Часовые удалились от них уже метров на двадцать. Одним броском спортсмены настигли их. Когда Маркин пробегал Мимо мертвых гитлеровцев, Крылов и Ананьев были уже на мосту.

По указанию Крылова минеры подвешивали тяжелые кубические заряды тола к наиболее уязвимым участкам моста. Работали без рукавиц. Голыми руками хватались за металлические конструкции, оставляя на них куски сорванной кожи. Скрипели зубами от боли, но терпели. Торопились.

Павел Маркин и Иван Мокропуло охраняли подходы к мосту. Крылов, еще раз тщательно все проверив, поджег запальную трубку. Послушал секунду, хорошо ли горит бикфордов шнур, кубарем скатился с насыпи.

Дрогнула земля. Грохот взрыва слился с перекатистым эхом.

Мощная взрывная волна швырнула всех на снег.

Длинно заговорили вражеские пулеметы. В небе повисли осветительные ракеты, от которых стало светло как днем. Лыжники бежали гуськом, торопясь уйти в безопасное место. Но все-таки угодили под град пуль.

- Ползком!.. Маркин, резани-ка его! - приказал Голохматов.

Несколько очередей из автомата заставили вражеский пулемет замолчать. Однако минуты через две он снова застрочил. Но минеры уже успели проскочить и скрыться в овраге.

- Все целы? - беспокоился Николай Голохматов. - Пашка?.. Иван?.. Жора?.. Ананьев? - с тревогой выкрикивал он товарищей, еле переводя дыхание.

Ответить уже не было сил. Четырнадцать часов находились минеры на лютом морозе, без еды, без отдыха, в сильнейшем нервном напряжении.

- Давай, ребята, давай! Оторвемся от фрицев, тогда отдохнем! - подбадривал их командир.

На ходу раздал остатки шоколада, ребята попытались [34] есть. Потрескавшиеся губы кровоточили, опухли. А Крылов выглядел бодрым, даже шутил:

- Нажмем, спортсмены!.. Забыли, что в запасе у нас второе дыхание!

За этот поход Владимир Крылов награжден орденом Красного Знамени.

Непредвиденные задержки

Предложенный Крыловым метод «транспортировки» грузов хотя и оказался реальным, однако сильно замедлял движение отряда. Сняли с лыж максимум людей и подремонтировали волокуши. Предстояло форсировать высокую насыпь железной дороги и шоссе. Донесся близкий гудок паровоза...

Снова пошли.

Совсем рядом была железнодорожная магистраль Смоленск - Витебск. Выслали вперед разведчиков, сами залегли. В маскхалатах, прижавшиеся к насту, лыжники уже с трех-четырех метров были не видны - сливались с фоном заснеженной местности. Некоторые совсем не двигались, мелкий снежок припорошил их. «Неужели спят?» - подумал я и коснулся рукой ближайшего ко мне.

- Спишь?

Человек вскинул руку в огромной рукавице, помахал ею отрицательно.

Мы все представляли, какая сложная задача стоит перед отрядом - сильно охраняемую железную дорогу надо было пересечь так же, как и линию фронта: без единого выстрела и без потерь.

Долго лежали в снегу близ насыпи. Прошло еще два поезда. На платформах горбилось что-то большое, накрытое брезентами. Через щели в окнах пассажирских вагонов пробивались чуть видимые полоски света. Из брюха паровоза сыпались жаркие искры: кочегар шуровал в топке. «Вот бы долбануть!» - невольно подумал я и вздохнул. Было очень жаль, что вражеский эшелон уходит невредимым. Но мы не могли оставлять следов: преждевременная диверсия на «железке» могла привести к большой беде, если не к полному разгрому отряда.

Промежутки между поездами - десять-двенадцать минут. За это время нам надо было подойти к насыпи [35] и, перевалив через нее, исчезнуть в лесу, что темнел по ту сторону.

Наконец возвратился Голохматов с разведчиками. Он доложил, что железная дорога охраняется парными патрулями. Охранники не стоят на месте: то расходятся, то сходятся на участке около двухсот метров. Встретившись, стоят две-три минуты спиной к ветру, курят. Вдали маячит какая-то вышка, видимо, сторожевая, пулеметная.

- Будем снимать охрану? - спросил Голохматов Бажанова и меня.

- А вдруг поднимется шум? - вопросом на вопрос ответил Бажанов.

Голохматов понимающе кивнул:

- Значит, с охраной связываться не следует... Нет ли скрытого пути к насыпи?

- Есть небольшой участок. Густые кусты почти вплотную подходят к насыпи. Скрываясь за ними, можно приблизиться к железной дороге незаметно. Место вполне подходящее. Только высоковато.

Отряд разделился на три равные группы, чтобы лучше маневрировать при переходе. Подтянулись к кустарнику. Ждали, пока патрульные скроются в вихрях метели, которая крутила и бесновалась, как и вчера.

- Пошли!

Передние осторожно поползли вверх по склону насыпи высотою 20-25 метров и крутизною до семидесяти градусов. Поднялись метров на десять. Им бросили конец веревки от волокуши. И та медленно поползла вверх... Как вдруг кто-то сорвался, сбил с ног соседа. А тот второго. И вместе с грудами снега и волокушей все скатились вниз. Снова начали подъем, но опять неудача.

- Действительно, высоковато. Лестницу бы сюда... - невольно сказал я.

Но кто-то уже сообразил, что надо делать. Несколько человек рванулись вперед, принялись ногами делать ступени, и получилась лестница! Цепочкой растянувшись по ней, быстро подняли волокушу на насыпь, протащили через рельсы.

Так переправили несколько волокуш. Командир отряда ушел вперед с разведчиками. Вдруг раздался условный свист: «Внимание!» [36]

Ко мне подбежал Моргунов, сообщил:

- Товарищ комиссар, поезд!

Матовое пятно паровозного фонаря быстро наползало на нас. Отряд оказался разделенным надвое: большая часть ушла с командиром вперед, меньшая - осталась со мной.

- Все от насыпи! Зарыться в снег!

Упав в снег, мы не видели вражеского эшелона: он шел высоко над нами, но ясно ощущали дрожь земли...

Не успел смолкнуть стук колес на стыках рельсов, как по насыпи к нам скатился Галушкин, за ним еще кто-то.

- Как вы тут? - спросил он.

- Пока все в порядке. А как наверху?

- Патрульных не видно. Надо спешить.

Мы взяли оставшиеся волокуши и двинулись по ступеням на полотно. Перевалили наконец через путь, соединились с первой частью отряда и скрылись в лесу. У железной дороги остался только Моргунов с тремя автоматчиками, чтобы замести следы, а в случае опасности - прикрыть отход отряда огнем.

Проверив наличие людей и грузов, двинулись дальше. Серьезное препятствие осталось позади. К нашей группе подкатил на лыжах запыхавшийся Иван Келишев. Он доложил, что метров через триста шоссе, по которому почти сплошным потоком движется автотранспорт противника.

- Как! Шоссе должно быть значительно дальше от «железки», - нахмурился Бажанов.

- Точно, товарищ старший лейтенант. Сам видел.

Бажанов накрылся плащ-палаткой, включил фонарик, еще раз сверил с картой и по компасу данные разведки.

- Да, черт возьми, верно, - сказал он, отбрасывая плащ-палатку. - Выходит, мы отклонились от азимута и вышли к шоссе правее, чем намечали. А транспорт какой?

- Большие крытые грузовики. Прошел автобус в сопровождении бронетранспортеров и мотоциклов с пулеметами.

- Придется ждать, пока не спадет поток машин. - Бажанов посмотрел на светящийся циферблат наручных часов. - Знать бы, где споткнешься!..

Отряд подтянулся поближе к шоссе. Грузы оставили в глубине леса. Группа автоматчиков под командованием [37] Галушкина затаилась метрах в шести-семи от кювета - отсюда было хорошо видно все, что делалось на шоссе. Лежали молча, чувствовали, как неудержимо уходит тепло.

Только к полуночи движение на шоссе заметно подзатихло. Небольшие группы автомашин проходили с промежутками в две-три минуты.

- Приготовиться!

Отряд вытянулся в шеренгу вдоль кювета. И когда очередные автомашины прошумели мимо, мы перешли шоссе, таща за собой волокуши.

Стараясь наверстать потерянное время, дальше шли почти без остановки. К утру ветер изменился: теперь он был сырой, западный. Скольжения почти не стало. Вытянулись на полянку, остановились и вдруг увидели метнувшийся, слева, ввысь, мощный луч света. Через некоторое время снова... Голохматов, Маркин и Мокропуло пошли выяснить причину этого явления. Скоро возвратились. Оказалось, что рядом подавал сигналы прожектор с военного аэродрома. Кто-то громко вздохнул: «Вот бы!..»

- Отставить! - строго сказал в темноту Бажанов. И, спрятавшись под плащ-палатку, нанес на карту ориентиры расположения вражеского аэродрома.

Соседство военного аэродрома и близость рассвета подстегнули нас: мы заторопились. Дорога пошла под уклон. Тяжелые волокуши легко и быстро скатились вниз. За ними сбежали лыжники. Спускаясь, я налетел на пень, засыпанный снегом, упал. Левая лыжа сломалась. Поднявшись, с сожалением осмотрел обломки. Ничего не сделать! Придется попытаться продолжить путь на одной. Опытному лыжнику это, может, и удалось бы, но у меня ничего путного не получилось.

- Стой! Так, парень, ты далеко не ускачешь! - услышал я позади хрипловатый голос Миши Лобова. - Лучше чеши пешком. Или нет... Давай-ка на мои становись, вместе доберемся.

- Ничего... Скоро привал. Доберусь как-нибудь.

- Ты что, соображаешь?! «Как-нибудь»... Становись, говорят тебе! Ну?!

Пришлось послушаться. Я уцепился за его вещевой мешок, встал сзади на его лыжи. Мы тронулись. Правда, останавливались часто: ноги мои срывались с лыж. Но все-таки догнали пеших. Многие ничего не заметили. А когда, обгоняя колонну, прошел адъютант командира [38] и приказал: «Подтянуться! Скоро привал!» - мой напарник остановился, сказал, тяжело дыша:

- Ну а теперь слезай! Видать, понравилось?

Вокруг слышались сдержанные смешки. Некоторые ребята видели, как мы с Михаилом Лобовым «мчались» вдвоем на одних лыжах, и слышали, как он «подбадривал» меня не очень-то ласковым словом.

Небо на востоке светлело. Наступало утро 4 апреля. Отряд медленно втянулся в глубь векового хвойного бора.

Готовились к дневке. Под развесистой елью расположилось отделение старшего сержанта Моргунова. Ребята убрали снег, разгребли толстый слой хвои, накопившейся под ней, сверху настелили лапника. (Спали обычно по двое - валетом. Ноги прятали под полушубки друг друга.) Командир отделения внимательно наблюдал, чтобы места для отдыха были удобными. Когда все было готово и бойцы стали развязывать вещевые мешки, Моргунов спросил, прищурив свои голубые глаза в лукавой усмешке:

- Парни, а кого это из вас я по спине огрел?

- А когда это было? - спросил Валентин Хохлов, не поднимая головы от банки с тушенкой.

- Сегодня ночью... У шоссе.

- А чем огрел-то?

- Палкой.

- Не лыжной ли?

- Точно. Лыжной, - подтвердил Моргунов, косясь на него.

- А-а, - протянул Хохлов безразличным тоном. - Наверное, кого-нибудь не из нашего отделения.

- Да нет, Валя, из нашего, - возразил Моргунов, еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться.

Хохлов пожал плечами, поднял, как бы раздумывая, светлые брови, аккуратно отрезал кусочек мерзлой говядины, сунул в рот, посмаковал и спросил:

- А за что огрел-то?

- Да за то, что целился в проходивший транспорт противника, когда делать это строго запрещено!

- Ну, за это, конечно, стоит! - отозвался Хохлов «сурово» и нахмурился.

Ребята смеялись, давно догадавшись, о ком идет речь. А кто-то заметил:

- Чует кот Васька, чье сало съел.

- Да что вы, ребята? - возразил Хохлов, изображая [39] на лице полную невинность. - Командир, скажи им, что это не меня!

Моргунов назидательно сказал:

- На этот раз замнем. Но смотрите, ребята, чтобы подобные глупости больше не повторялись. Понятно?

Пришли

До цели похода оставалось всего восемнадцать километров. Но они стали самыми трудными за весь наш рейд. Нам предстояло форсировать реку Березину.

Обсудив все, решили оставить часть ВВ и противотанковых мин где-нибудь в глухом месте. Для тайника выбрали густой молодой ельник, в глубь которого было трудно пробраться. Ящики с толом сложили в яму от свежего выворота толстой сдвоенной осины. Мины разложили в один слой по земле. Сверху тайник забросали прошлогодними листьями, лапником. На соседних деревьях оставили заметки. Освободившиеся волокуши разобрали. Лыжи дали тем, у кого их не было. И двинулись дальше...

Наконец отряд остановился на берегу Березины, покрытой полуразмытым льдом, - предательски чернели полыньи. Разведчики Владимир Крылов, Иван Келишев, Павел Маркин сняли лыжи, легли на них и, отталкиваясь руками, таким образом «поехали» через реку.

Получив от них сигнал, что на противоположном берегу путь свободен, отряд тронулся через реку. Под тяжестью людей и грузов слабый лед трещал, оседал. Через полыньи выплескивалась вода. Промокли до нитки, но переправились.

Наступил пасмурный рассвет. Растянувшаяся колонна отряда входила в густой лес. Я шел последним, подбадривал отстающих, хотя и сам едва держался на ногах. Теперь снег за ночь не промерзал. Тонкая корка льда легко ломалась. Под ней была рыжая, пропитанная лесной настоянной на листьях и траве водой снеговая каша. Волокуши оставляли за собой темную дорожку воды. И я шел, чувствуя, как вода проникает в сапоги и холодит стертые ноги...

- Сто-о-ой!

Георгий Иванович Иванов (известный до войны футболист, успешно игравший в командах мастеров «Шахтер», «Трактор», «Торпедо», награжденный орденом [40] Красной Звезды) подошел ко мне, отбросил капюшон, оперся на палки. Устало сказал:

- Товарищ комиссар, вас к командиру отряда! Когда я подошел к старшему лейтенанту Бажанову, он рассматривал карту, светя себе электрофонариком.

- Ну, комиссар, кажется, пришли, - поднял он голову и лихо сдвинул на затылок шапку-ушанку.

Наконец-то окончился наш тяжкий путь. Я осмотрелся. Лес. Вековые сосны, толстенные ели, березы. Под ногами снег с талой водой. «Вот тут, товарищи, и будет ваша основная база. От нее и разворачивайте боевые действия», - вспомнил я слова, сказанные на совещании в штабе полка. Как ни старался я тогда, но представить себе эту нашу «основную базу» не мог. Как-то не предполагал, что «база» окажется такой неуютной и неприветливой. Тем не менее я был несказанно рад, что путь закончен. Люди целы, в строю. Чувствовалось, что все мы стали ближе друг другу, как говорят, притерлись...

- Чего задумался, комиссар? - спросил Бажанов. - Не нравится?

Я неопределенно пожал плечами. Он нахмурился.

- Ничего, брат, не поделаешь. Придется довольствоваться тем, что есть. - Приказал адъютанту: - Рогожин, передай людям, чтоб располагались на отдых.

Словно выточенный из куска дерева крепкой породы, невысокий, но широкий в плечах и необыкновенно сильный, Рогожин мощно оттолкнулся палками и рванул с места. Со стороны казалось, что у Ивана, прекрасного лыжника (за первый поход награжденного медалью «За отвагу»), нет ни одного лишнего движения: все рассчитано до сантиметра.

Бажанов кивнул вслед своему адъютанту:

- Надо же! Столько пройти, а ему хоть бы что!

- Пришли, братва!.. Отдыхать! - сообщал Рогожин, пробегая вдоль колонны.

Сбросив вещевые мешки, бойцы с любопытством оглядывали окружавшую местность, перебрасывались короткими фразами.

- Да-а, в таком месте не очень-то разгуляешься, - заметил Сосульников. И натянул на голову капюшон маскировочной куртки.

- Гулять тут, Андрюша, некогда будет, - заметил Иван Келишев. [41]

- Это верно. А вот как мы тут шалаши будем ставить, кругом вода...

- Что ты - в таком лесу и не устроиться?

- Эй, Леха! - Голохматов подошел к Андрееву, прислонившемуся спиной к толстой сосне. - Ты, кажется, опять дрыхнешь?

- Да брось ты, - ответил Андреев, с трудом разлепляя сонные глаза. - Не мешай людям отдыхать.

Голохматов, казалось, никогда не уставал так сильно, как другие. И теперь, видя уставших, измотавшихся парней, решил продолжить шутку, чтобы взбодрить их.

- Ты вот что, Леха, не темни. Я же насквозь тебя вижу, - подмигнул Николай ребятам. - Это ты со мной не желаешь разговаривать. А если бы вдруг на моем месте оказалась Машенька, а?

- Какая Машенька? - с интересом спросил Андреев.

- Ты что, забыл?.. Да та блондиночка, что в деревне Алексино живет.

Но продолжить розыгрыш не удалось.

- Отставить шум! - строго оборвал весельчаков Галушкин, подходя к ним. - Маркин, Келишев, Мокропуло! В разведку!

Отряд разошелся по отделениям, приступил к устройству лагеря. Выбирали посуше места для шалашей. Тащили жерди, ветки елей и сосен, кору деревьев, хворост, заготавливали дрова.

Радист отряда Валентин Ковров распаковал свою «Белку-1». Дежурный по лагерю помог ему подвесить антенну на ветви деревьев. Надев наушники, Ковров настроился на нужную волну и передал в Москву:

«Товарищу Андрею. Прибыли на основную базу благополучно. Ведем разведку района расположения отряда и объектов противника. Завтра приступаем к выполнению задания».

В этой же радиограмме он передал и координаты вражеского военного аэродрома, на который мы случайно наткнулись в пути. Может, наши летчики, думали мы, при случае сбросят пару бомбочек.

Было 5 апреля 1942 года.

Кончалась восьмая ночь нашего перехода от линии фронта. За спиной остались девяносто километров пути. Эти километры мы считали напрямик по карте, а сколько прошагали в обход, проползли? Но как там ни [42] мерь, а мы были на своей «основной базе», и это нас ободряло.

Теперь за работу!

Наш лагерь расположился в 15-20 километрах юго-восточнее местечка Бабиновичи, недалеко от станции Красное, что на железнодорожной магистрали Смоленск - Орша.

Шалаши, сооруженные нами, кое-как спасали от мокрого снега, дождя. Тепла же от костров было чуть. Сидя в своих промозглых жилищах, мы не раз вспоминали подмосковную землю, где можно было построить сухую и теплую землянку.

На «железку» пока еще не ходили. Мы понимали, что первая же случайная встреча с немцами расшифрует нас как воинское подразделение. А это немедленно вызовет усиление охраны объектов, активизацию карательных действий против партизан. Поэтому решили прежде разведать как следует подходы к железной дороге, доставить в лагерь оставленные в лесу мины и ВВ.

Перед заходом солнца седьмого апреля 1942 года Владимир Крылов, Иван Мокропуло, Георгий Иванов, Михаил Лобов, Николай Ананьев, студент института физкультуры Владимир Кунин под командованием Бориса Галушкина построились перед штабным шалашом. Задача у них была ясная и сложная: как можно быстрее доставить груз взрывчатки, оставленный в пути, и добыть в окрестных деревнях продовольствие, в котором мы уже остро нуждались.

- Товарищ Крылов, вы единственный коммунист в группе. Учитывая важность и сложность похода, назначаю вас комиссаром отряда. Надеемся, что задание вами будет выполнено. Берегите людей, - сказал я на прощанье.

И группа ушла...

Первые столкновения

Отправив отряд Галушкина за ВВ, минами и продовольствием, мы собрали бойцов, ознакомили их с планом работы, каким он был задуман в Москве. Напомнили о методах и средствах нашей деятельности, как это мыслилось еще дома. И сообщили, что план этот нами уже нарушен, поскольку до установки десяти МЗД на «железке» мы не должны были появляться на глаза [43] даже местным жителям, а теперь Галушкин вынужден пойти на контакт с ними.

- План не догма, - заметил командир отделения Сергей Корнилов (мастер спорта, чемпион Москвы по фехтованию и штыковому бою, за первый поход награжден орденом Красного Знамени), - главное - успешное выполнение боевых задач.

- Это так, - отозвался Бажанов, - поэтому будем действовать, исходя из местных условий, стараясь быть максимально осторожными.

И на совещании решили не ждать возвращения группы Галушкина, а начать активную работу. Ведь, кроме оставленного по пути тола и мин, у нас было еще несколько сот килограммов ВВ, МЗД, противопехотные мины и вся подрывная техника.

Вечером в тот же день Голохматов, Келишев и Секачев ушли на рекогносцировку. Они должны были разведать подходы к железнодорожной магистрали, установить интенсивность движения поездов и автотранспорта по шоссе, идущему параллельно с «железкой», изучить силу и режим охраны этих объектов.

Разведчики возвратились утром, промокшие до нитки: дождь лил не переставая. Оказалось, что движение поездов не прекращалось всю ночь. С интенсивностью примерно по два эшелона в час. По шоссе за ночь прошло всего четыре грузовика и две легковые автомашины. Стараясь установить наличие охраны и ее систему, разведчики прошли вдоль линии с километр. Однако никакой охраны не обнаружили. Это нас обрадовало, но и удивило. Как-то не верилось, что немцы настолько беспечны.

Мы знали, что где-то недалеко должен действовать отряд второго полка ОМСБОН под командованием лейтенанта Озмителя. Но, видимо, никаких боевых акций отряд Озмителя еще не предпринимал, иначе охрана на «железке» была бы...

- Вот это законспирировались! - хохотнул кто-то из ребят.

- У них совсем другая задача, - строго оборвал Бажанов. - И вообще, нечего болтать, если не в курсе дела.

А я вспомнил, что еще в Москве нам говорили, что с отрядом Озмителя радиосвязь потеряна, а почему - неизвестно.

Парни притихли, а Моргунов предположил: [44]

- Наша разведка могла и не заметить охрану. Вдруг она скрыта? Замаскирована?

- Верно, Алексей, - согласился Василий Широков. - Может, у них там специальные наблюдательные гнезда устроены, щели вырыты или еще чего-нибудь. Они же, сволочи, хитрые.

- Конечно, - уже спокойнее заметил Бажанов. - Вот обоснуемся тут, наладим работу, а потом начнем Озмителя искать. А сейчас решим вопрос первой операции.

Вечером на второй день (восьмого апреля) на линию послали четыре боевые группы, по три человека в каждой с заданием установить по одной МЗД. Это были мощные мины последнего образца с зарядом по десять килограммов тола.

Каждой боевой группе выделили определенный участок на железнодорожной магистрали. Расстояние между группами меньше километра.

Примерно через час-полтора со стороны железной дороги вдруг долетели приглушенные звуки стрельбы.

Пальба длилась всего пять-шесть минут. Мы не знали причины, но понимали, что просто так наши стрелять не будут. Через полчаса опять затрещало, забухало, но уже в другом направлении. И снова томительная пауза.

По лагерю дежурил Николай Голохматов. После первых же выстрелов он появился около нашего с Бажановым шалаша.

- Чего маешься? - спросил Бажанов.

- Да ведь два раза прошли туда-обратно. И никого, ни души, а сейчас вон пальба...

- Успокойся. Иди. Неси службу, - строго сказал командир отряда.

- Есть нести службу!

Дежурный ушел сутулясь. Он тяжело переживал случившееся. Но все понимали: разведка не виновата; возможно, охранение пришло сегодня. Случай, который не запрограммируешь.

Рано утром в лагерь возвратились три боевые группы. Две из них установили на «железке» по МЗД. Сергей Корнилов, возглавлявший третью группу, доложил, что они напоролись на вражеский патруль, были обстреляны. Сами не отвечали: ушли в противоположную [45] сторону от базы, чтобы запутать следы. Мину установить не успели. От преследователей оторвались, войдя в болото.

Четвертая боевая группа появилась в лагере только к двенадцати часам дня. Тоже напоролись на патруль, вернее, патруль наткнулся на них, когда они были заняты работой: копали яму для МЗД. Ребята не удержались, ответили огнем (что было категорически запрещено). В суматохе скоротечного боя не заметили, как на месте работы оставили плащ-палатку, на которую ссыпали землю, ломик и саперную лопатку. Все эти предметы снаряжения были, конечно, военного образца и совсем новые.

- Вот тебе и «скрытно», - сказал гневно Бажанов, когда четвертая группа ушла на отдых.

Я расстроился не меньше его. «И надо же было случиться такой беде! Не сдержались парни. Хотя это понять можно... А приказ? А методы нашей работы?!» Я посмотрел на Михаила. Он зло крутил козью ножку, махорка с кусочка бумаги сыпалась на колени.

- Успокойся, Миша, - сказал я, - что ж теперь поделаешь. Главное - живыми вернулись и мину не бросили.

Он вскинул голову, прищурился.

- А лопатка, ломик, плащ-палатка?! Это же визитная карточка воинского подразделения! Фрицы сразу догадаются, что в этот район прибыла часть Красной Армии. И так усилят охрану «железки», что к ней и не сунешься! А то и карателей в лес пошлют!

Что тут возразишь! Бажанов был прав. И спорить не о чем. Но надо было думать, как лучше и безопаснее продолжить работу, как выполнить боевую задачу, которую с нас никто не снимал.

За продуктами

Весна эта была на редкость мокрой, сырой. Девятого апреля опять шел дождь. Иногда его разбавлял сырой снег. Он скапливался на ветвях, комьями валился на землю.

Парные дозоры мы вынесли подальше от шалашей. Патрули ходили вокруг стоянки, чутко прислушиваясь к каждому подозрительному звуку. В местах, где можно было незаметно пройти к нашей базе, установили противопехотные мины. Свободные от дежурства люди грелись [46] в шалашах у небольших костров из тонких еловых веток, которые горят почти без дыма. Нас беспокоили следы, оставленные на мокрой земле боевыми группами. Возможно, стоило уйти подальше, в глубь лесного массива, однако сделать это мы не могли, поскольку не возвратилась группа Галушкина.

На десятое апреля в отряде оставалось немного сухарей, несколько бульонных кубиков да небольшой НЗ из галет. Люди отощали, стали быстро уставать, ходили медленно. Нужно было срочно добывать продовольствие. Прошло двое суток, а Галушкин все не возвращался. ' Что делать?

«Там у вас не будет службы боепитания и каптенармуса, - вспомнил я слова военкома полка. - Придется решать все самим. За все отвечать только самим».

- Ну, комиссар, что скажешь? - вывел меня из размышлений голос Бажанова.

Наши взгляды встретились.

- За продуктами идти надо, командир, - сказал я. - Так тебя понял?..

Бажанов энергично тряхнул головой.

- Дежурный!

- Слушаю, товарищ старший лейтенант!

- Голохматова ко мне!

- Есть!

- Присаживайся, - сказал Бажанов пришедшему Николаю. - Как думаешь, куда лучше пойти за продовольствием?

Николай, недолго думая, ткнул пальцем в едва видимый на карте кружочек - населенный пункт.

- Да вот сюда!

- А почему туда, а не еще куда?

- Как почему?.. Деревня Щеки стоит в лесу. А фрицы не очень-то леса любят. Поэтому люди в такой деревне живут спокойнее и едят сытнее.

- Логично. Бери троих ребят и отправляйтесь. А сколько туда километров?

Николай склонился над картой, зашевелил губами.

- Та-а-ак. Если по прямой, то не меньше тринадцати. Дорога сначала лесом, потом просекой.

- К утру обернетесь? Как думаешь? - прервал его командир.

- Хлеб путника несет, а не наоборот, товарищ командир, - ответил Голохматов и засмеялся. - Постараемся обернуться. [47]

Баженов тоже улыбнулся.

- Хорошо... Сводку последнюю о положении на фронтах знаешь? - Голохматов кивнул утвердительно. - Обязательно расскажите людям все, что знаете о положении на Большой земле... Да себя в порядок приведите, чтоб за бандитов вас не приняли. Вид у вас не очень-то... О месте дислокации отряда ни слова, ясно?

- Ну! Само собой.

- При встрече с врагом в драку не вступать. Стараться исчезнуть тихо. Без продуктов не возвращаться... Расспросите жителей о местных партизанах: есть ли они тут и где? Может, что слышали о наших?

«Вот и еще четверо ушли из отряда, - невольно подумал я. - Где же группа Галушкина? Удастся ли ему с грузом добраться до лагеря по такой распутице?»...

Было уже около десяти утра, когда по лагерю разнесся радостный крик:

- Идут! Иду-у-ут! - кричал с просеки дозорный, забыв об осторожности.

«Кто идет? Галушкин или Голохматов?» - подумал я...

Это был Голохматов. Вот они показались между деревьями, обвешанные вещевыми мешками, узлами и узелками. В руках несли бидон, в каких возят молоко. Бойцы рассказали, как в крайнем доме деревни Щеки их встретили сначала подозрительно и отчужденно. Не поверили, что свои. Тогда ребята рассказали, о Большой земле, передали последнюю сводку Совинформбюро. Только после этого хозяева смягчились. Накормили. Сказали, что староста у них в деревне хоть еще и не открытый враг, но довольно сволочная личность. Две дочери хозяев сходили куда-то. Принесли картошки и другие продукты.

Хозяева, приветившие ребят, рассказали, что в лесу, ближе к железнодорожной станции Красное, в прошлом году находился небольшой партизанский отряд из местных. Говорят, они даже поезд германский подорвали. Из сваленных тогда цистерн пролилось много керосину. Кое-кто из деревни ходил к месту крушения и скрытно от германцев собирал тот керосин из выемок. Но где тот отряд сейчас, ничего не знают.

Слышали и про других партизан, что на лыжах ходят. Жители называют их «шубниками». Но и про них крестьяне тоже ничего конкретного сказать не могли. [48]

(После мы узнали, что «шубниками» местные жители окрестили людей из отряда лейтенанта Озмителя и нас.)

Теперь, запасшись продуктами, мы решили активизировать установку мин на железной дороге.

На боевое задание вышли три группы.

Ночью мы услышали гул мощного взрыва. Он долетел со стороны железнодорожной магистрали, куда ушли боевые группы. Гулкое эхо долго катилось над лесом, постепенно затихая вдали. Нет, так резко мины, зарытые в грунт, не рвутся, что-то другое...

Подошел Бажанов. Ребята окружили нас. Все молча всматривались в ту сторону, откуда только что донесся страшный грохот.

Именно так взрывается мощный открытый заряд. Десятки раз приходилось нам производить похожие взрывы под Москвой. «Да. Раньше времени сработала одна из наших МЗД», - подумал я про себя.

- Та-а-ак, - неопределенно протянул Бажанов. - А вы почему не спите? - повернулся он к бойцам. - Завтра будет трудный день. Всем спать!

На завтра мы планировали установить на «железке» все оставшиеся МЗД, а их было еще пять штук.

Люди молча разошлись по шалашам.

Мы с Баженовым присели у шалаша. Радист рядом колдовал над своей «Белкой-1».

- Ковров, - окликнул его Бажанов. - Завтра постарайся подробно записать сводки Совинформбюро. Будем размножать и распространять их среди населения. Как рация, в порядке?

Ковров утвердительно кивнул.

- Только проходимость волн стала хуже. Большая влажность. Придется антенну поднимать выше.

- А кто тебе мешает?.. Если самому трудно, проси ребят.

- Я так и делаю.

Обо всем этом Бажанов завел сейчас разговор только для того, чтобы не молчать. Тяжелые предчувствия; давили камнем.

Дальше