Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

И на Тихом океане…

Все первое

В электролинией школе я представился начальнику эшелона Николаю Ефремовичу Басистому. Оказалось, что он начальник штаба 1-й Морской бригады Морских сил Дальнего Востока, а я назначен флагманским штурманом этой же бригады.

В эшелоне же на меня возлагалось заведование... хозяйством. Это последнее сообщение заставило мою штурманскую душу вскипеть... Свое недовольство я тут же высказал Басистому. И получил спокойный ответ:

— Приказ подписан, в пути на вас возлагаются обязанности, о которых вам уже было сказано. Через трое суток, данных на устройство личных дел, вы с вещами должны быть в электроминной школе. Семьи брать запрещено. Ознакомьтесь с составом хозяйственной команды и можете быть свободны.

...Путь начался с непогоды.

В день отправки личный состав вышел из Кронштадта в Ораниенбаум пешком, по льду. Было морозное мартовское утро. Шли весело, с песнями, но, видимо, неторопливо: к железнодорожному составу, стоявшему на путях Ораниенбаумской гавани, подошли с запозданием. Часть людей прыгала в теплушки уже на ходу.

На сортировочной станции Ленинграда, куда мы прибыли вечером, на штурмана-завхоза свалилась новая напасть. Выяснилось, что положенные два вагона с походными кухнями есть, продукты есть, мясные туши есть, а вот рубить мясо нечем. Нет ни топора, ни разделочного ножа. Краснофлотцы шутливо гудели: пора, мол, харчить макароны с мясом...

Басистый требовал, чтобы штурман-завхоз побыстрее поворачивался, время ужинать. А как будешь поворачиваться?.. [183]

И вдруг, во время самого ярчайшего накала эмоций, из темноты раздался басовитый голос:

— Чего расшумелись, что стряслось?! Нечем разделывать мясо? Ясно — беда. Палкой его не распилишь. Не волнуйтесь, к рассвету прибудем на узловую станцию, там дадут вам топоры.

Говоривший приподнял фонарь, прикурил папиросу, и мы узнали от него, что с нами говорил работник транспортного отдела Государственного политического управления (ГПУ). Фамилию свою он не назвал.

А на рассвете на указанной станции меня встретил человек.

— Вы Андреев? — спросил он.

— Я.

— Пошли.

Подошли к пристанционной сторожке, открыли дверь и увидели, как старик плотник, в кожаном фартуке, с заправленными под кожаный ремешок волосами, ладит топорище. Пошарил я глазами по сторожке, ища еще один топор, но не нашел.

Опять плохо! Кухни у нас две в разных концах эшелона, а топор один... Что же, с топором по крышам вагонов бегать?

Закончив возиться с топорищем, дед насадил топор. А потом отер его фартуком, взял в обе руки, как берут хлеб-соль, и протянул мне.

— На, сынок, видать на войну едете...

От этого отцовского подарка у меня гулко застучало сердце...

Интересные люди собрались в нашем эшелоне: начальник штаба Басистый, командир минного заградителя Новиков, флагманский механик бригады «машинный бог» Соколов, командир дивизиона тральщиков Крастин, командиры тральщиков Михайлов, Кринов, политрук Быстриков, инструктор политотдела нашей бригады Баляскин, который еще мальчонкой сопровождал писателя Михаила Михайловича Пришвина в его странствиях по лесам и полям земли русской...

Николай Ефремович Басистый взял с собой карты и лоции Японского моря, и мы смогли в пути, на занятиях в штабном вагоне, в какой-то мере ознакомиться с загадочным для большинства из нас Японским морем, с заливами, гаванями и немногочисленными портами нашего побережья. О Владивостоке мы пока узнали лишь то, что [184] было изложено в трудах Макарова и лоции Давыдова. Город, уклад его жизни, традиции и обычаи оказались намного интереснее.

Наш эшелон продвигался с задержками. То на паровозе вышли из строя подшипники: чья-то злая рука засыпала их песком, то шедший впереди нас в качестве прикрытия эшелон с углем сошел с рельсов... Обстановка заставляла «глядеть в оба», и наши люди как-то сразу посуровели.

В начале второй декады апреля 1932 года прибыли во Владивосток. Разместились там в казармах за Мельцевским базаром.

В красивейшей бухте Золотой Рог редкий плавающий лед. У причалов торгового порта стоит несколько транспортов. Есть они и в районе мыса Чуркин. Но нигде не видно привычного силуэта военного корабля. Где же эти минные заградители и тральщики, на которых нам предстоит служить? Не было их, так же как не было в казармах нужного числа коек и парового отопления...

Несколько дней спустя с Черноморским эшелоном прибыл командир бригады А. В. Васильев — опытнейший минер и специалист по тралению мин.

Вскоре и положение с кораблями стало проясняться. Советский торговый флот передавал нам транспорты «Томск», «Эривань», «Ставрополь» для переоборудования их в минные заградители, рыбаки — траулеры «Ара», ««Гагара», «Пластун» и «Баклан», а торговый порт — буксиры «Геркулес», «Патрокл», «Диомид», «Славянка» и «Босфор», которые должны были стать тральщиками.

По всем кораблям на все работы отводилось два месяца. Самое сложное состояло в том, чтобы трюмы транспортов — будущих минных заградителей переоборудовать под минные погреба, разместить в них мины в несколько ярусов, настелить на верхней и твиндечной палубах минные пути, сделать лацпорты для сбрасывания мин, установить минные скаты и дополнительные крепления под артиллерийские орудия... На траулерах предстояло убрать все приспособления для добычи и обработки рыбы, на верхней палубе настелить минные пути, а в кормовой надстройке оборудовать лацпорты и установить артиллерийское вооружение. На всех кораблях нужно было дополнительно оборудовать кубрики, сделать каюты для командного состава. [185]

Требовалось обеспечить корабли навигационными приборами отечественного производства, радиостанциями и средствами связи, принятыми в Военно-Морском Флоте.

Объем работ был колоссальным. Выполнение их возлагалось на завод и на экипажи кораблей. Трудились днем и ночью в несколько смен. Исключительными были внимание и помощь партийных организаций края и города, огромен энтузиазм всех работников завода, конструкторов, сотрудников Главного военного порта, всего личного состава бригады. В итоге через два месяца — всего через два месяца! — минные заградители вступили в строй. Тральщики начали свою службу еще раньше — перебрасывали грузы, буксировали баржи с материалами, необходимыми для оборонного строительства, развернувшегося широким фронтом. Все мы понимали, как надо торопиться, чтобы создать надежную оборону наших берегов на Тихом океане.

Трудности встречались на каждом шагу. Не хватало рабочих, и комендоры под руководством флагманского артиллериста бригады Брезинского вручную просверливали отверстия в палубе, чтобы установить барабаны под основание артиллерийских орудий. Все минеры участвовали в сооружении в грузовых трюмах стеллажей, которые из-за недостатка металла приходилось делать из дерева. На многоэтажных стеллажах каждого корабля надо было уловить около пятисот мин, каждая из которых весила несколько сот килограммов. Закрепить этот груз требовалось так, чтобы в море он мог выдержать любую качку.

Машинной команде пришлось перебирать и ремонтировать все механизмы, грузовые лебедки на верхней палубе, якорное и рулевое устройства и многое другое. Душой всех этих дел был флагманский механик Соколов. Наш «Маркони» — флагманский связист бригады Парийский, человек немногословный, на вид даже мрачный, «колдовал» вместе со своими радистами над средствами связи, дабы успеть вовремя заменить их новыми.

Мне, как флагманскому штурману бригады, пришлось встретиться с самым разнообразным, чуть ли не музейным, штурманским оборудованием. К примеру, с компасами старейших образцов, о которых мы ни в училище, ни в штурманском классе и слыхом не слыхали, с веревочными лагами Типа «Черуб». Для отсчета пройденного расстояния при помощи такого лага приходилось с командирского [186] мостика бежать на корму, ночью — с фонариком. А как быть, когда при минной постановке вся верхняя палуба будет забита минами?!

Имевшееся на флоте небольшое подразделение гидрографической службы, которому было вменено в обязанность устанавливать компасы, из-за малочисленности специалистов помочь нам не могло. И вот, флагманский штурман, как хочешь, так и поступай!

Если для обычных военных кораблей имелись документы по боевой подготовке, ее методике, перечень упражнений, то для нашего уникального, или, как говорили морские острословы, «ненормального», соединения никаких руководящих документов, естественно, не существовало.

Так сложилось, что родоначальниками ныне могучих надводных кораблей Тихоокеанского флота стали неказистые на вид гражданские суда. Переоборудованием их занимались рабочие судоремонтного завода под руководством инженера-строителя Толубятникова.

Пока велись все необходимые работы, нам довелось познакомиться с одной здешней достопримечательностью — туманом такой густоты, что уже за несколько десятков метров ничегошеньки нельзя разглядеть. Этот неделями стоящий туман был для нас прямо-таки грозен. А тут еще ветры, течение, встречные корабли... Вспоминая все эти трудности, хочется сказать огромное спасибо капитанам тех гражданских судов, которые передавались военному флоту, их штурманам. Они по закону истинного морского братства много нам помогали: рассказывали об особенностях плавания в дальневосточных водах, о местных признаках изменения погоды, о приемах, позволяющих определить, насколько приблизился корабль к берегу при плавании в условиях плохой видимости. Их опыт всем нам очень пригодился.

Так, с самого начала нашего пребывания здесь установилась крепкая дружба между военными и гражданскими моряками. Особенно ярко она проявилась в годы Великой Отечественной войны, в частности во время десантных операций при освобождении южной части Сахалина, островов Курильской гряды, во всех десантах в корейские порты.

Но это было уже позже, а в 1932 году нам предстояло как можно быстрее изучить район залива Петра Великого, где надлежало создать систему мощных батарей береговой [187] обороны, способных вместе с нашей бригадой защищать морские подступы к границе.

Для выбора места минноартиллерийских позиций в море вышла на сторожевом корабле «Красный вымпел» рекогносцировочная группа во главе с комендантом береговой обороны А. Б. Елисеевым. В составе группы были штурманы нашей бригады Горшков, Мельников, Потапенко и я. Возглавлять штурманов, как старшему, пришлось мне.

С этого первого штурманского похода и началось изучение залива Петра Великого. Обычно, придя в какую-либо бухту, мы гребцами садились в шлюпку, шли к берегу и производили зарисовки, делали промеры у всех пристаней и пирсов. Мы заходили буквально во все бухты, зарисовывали и описывали приметные места, промеряли морские глубины, помогали, как умели, артиллерийской рекогносцировке.

Во время таких походов многие места поражали нас своей красотой. Особенно очаровали всех бухта на острове Аскольд, залив Америка, заливы Стрелок, Славянский, архипелаг островов Римского-Корсакова. Наш первый поход по заливу Петра Великого оказался очень полезным и многое дал его участникам — штурманам. В нем проявили свои незаурядные штурманские способности, острую наблюдательность штурмана минного заградителя «Ставрополь» К. Мельников и флагманского корабля «Томск» С. Горшков.

Штурмана проводили регулярные занятия с командным составом кораблей, а я — с флагманскими специалистами. Изучали театр сначала по навигационным картам, а затем по немым. В каждой кают-компании висела достаточно большого размера нарисованная масляными красками на линолеуме немая карта залива Петра Великого.

...Но вот наступил знаменательный день: переоборудование и ремонт флагманского корабля «Томск» были закончены, уголь и продовольствие приняты. Состоялся первый выход на ходовые испытания и определение девиации.

Отошли от причала, идем не спеша. Все командование бригады на верхнем мостике. Мне помогают в работе флагманский связист и штурман корабля. Флагманский артиллерист Брезинский с корабельными артиллеристами готовится к опробованию артиллерийского вооружения. [188]

Флагманский минер Головко с минерами занят минными погребами. Все в приподнятом настроении.

Еще бы — первый выход первого корабля первой бригады надводных кораблей Морских сил Дальнего Востока.

Погода — как по заказу. Штурмана приступили к девиационным работам и крутятся между четырьмя компасами как белки в колесе. На очередном галсе замечаю: одна грузовая стрела второго трюма задрана, а другая опущена, над ней с блоками возятся боцмана. Требую от командира корабля, чтобы стрелы были закреплены строго в том рабочем положении, при котором будет производиться подъем мин из трюма. Иначе мы не приведем в порядок Магнитные компасы.

В конце концов грузовые стрелы установили как надо. Штурмана закончили работу, определили девиацию, вычислили поправки. Корабль вышел в Уссурийский залив.

Залив широк и красив. На юго-востоке видна вершина горы Иосиф, еще южнее вырисовывается остров Аскольд. На юго-западе уходят в даль многочисленные острова архипелага Римского-Корсакова.

Мы, штурмана, свое дело сделали. На душе спокойно. Можно закурить трубочку. Теперь дело за артиллеристами, минерами и механиками.

День прошел исключительно удачно. Все, что наметили по плану, выполнили. Что ж, вот и началась флотская жизнь нашего соединения.

Было уже очевидным: плавать нам в Японском море с его многомесячными туманами придется главным образом по счислению, точность которого во многом зависит от знания маневренных элементов кораблей, определения поправок лагов и влияния дрейфов. Поэтому эти вопросы отрабатывались на бригаде самым тщательным образом. Мы понимали, насколько это будет важно при совместных минных постановках в плохую видимость или ночью.

Дело, конечно, нелегкое, но все были вознаграждены красотою — иначе и не скажешь, именно красотою! — и четкостью совместных эволюции всех заградителей. Смотришь и любуешься, сердце радуется. Наблюдая, как выполняют эволюции заградители, начальник Морских сил Дальнего Востока М. В. Викторов как-то сказал:

— Маневрируют четко, красиво, как линкоры. [189]

Более высокую оценку трудно заслужить.

Один за другим вступали в строй новые корабли. Постепенно налаживался и наш быт. Заботами командования бригады почти весь командный состав получил ордера на жилье. И мы стали строить грандиозные, дерзкие по своему замыслу планы устройства личной жизни. Атмосфера была до предела насыщена мечтами о приезде жен, детей, о домашнем уюте, о всем том, что называется семейным счастьем и так дорого каждому. Думали-гадали, где и как приобрести самое необходимое. Постепенно все устроилось. Можно было вызывать семьи.

Получив вызов и собрав свой немудреный багаж, жены Головко, Михайлова и моя выехали во Владивосток. Об этом они сообщили нам телеграммой. Поезда обычно опаздывали на несколько суток. Поэтому наша троица — Головко, Михайлов и я — решила дежурить по очереди на квартире Михайлова на Посьетской, недалеко от железнодорожного вокзала, а накануне приезда — всем там ночевать.

Всю ночь мы не спали, места себе не находили, волновались, как юнцы. Часа три ждали на перроне вокзала. Наконец-то появился поезд, а вот и пятый вагон. В окно видим дорогие, взволнованные лица. Радости и счастью нашему не было границ...

Нам дали трое суток отпуска на устройство домашних дел. Они пролетели молниеносно. Надо было возвращаться на корабль. Когда через несколько дней я вернулся с моря, в дверях комнаты нашел записку: «Ключ там, где условились. Начала работать в политическом управлении. Не волнуйся. Все хорошо. Зоя». Так поступали жены многих моих товарищей. Никто из женщин не хотел сидеть дома.

Своими силами личный состав бригады на острове Русском построил летнюю дачу для детского сада. Этим садом многие годы заведовала жена Петра Павловича Михайлова.

В 1937 году в нашей стране широко развернулось патриотическое движение женщин-энтузиасток, которые по призыву Валентины Хетагуровой, не страшась трудностей, отправились на Дальний Восток помогать обживать и перестраивать этот богатейший край. Но это было несколько позже...

Приехавшие к нам жены тоже стремились внести свой посильный вклад в общее дело. Хотя женщинам было [190] очень нелегко на новом месте, все невзгоды они переносили стоически. В борьбе с трудностями, в совместной напряженной работе росла и крепла настоящая дружба. Такая дружба истинна и бесценна.

Как только вступил в строй последний минный заградитель, бригада ушла для боевой подготовки в залив Суходол. Освоили залив Стрелок, все бухты, включая залив Америка, затем залив Славянский, побывали во всех уголках Амурского залива вплоть до Посьета.

Часто плавали в тумане, не имея никаких электронавигационных приборов. Показаниям лагов полностью доверять было нельзя: на вертушку наматывалась морская трава, в изобилии плавающая в море. Поэтому самым верным показателем скорости были обороты машин. От того, насколько точно машинисты держали заданные обороты, зависела точность счисления. К чести машинистов, они были на высоте.

Для боевой подготовки уходили на длительные сроки, возвращались в базу лишь пополнить запасы угля и продовольствия. Часто даже не сходили на берег, не имели возможности побывать дома. Ошвартуешься, бывало, к стенке, а на дом свой только поглядишь.

Корабельные штурмана после каждого похода приходили ко мне со своими отчетными кальками. Мы их совместно анализировали, искали причины, повлиявшие на точность счисления. Постепенно накапливался опыт, росло штурманское мастерство.

Уже в период переоборудования кораблей выявились высокие командирские качества многих их командиров. Особенно хочется сказать о командире «Ставрополя» Марине. Этот человек имел богатый и разносторонний морской опыт, который сказывался во всем. Как-то так получалось, что заводские работы, производившиеся силами личного состава; на его корабле шли наиболее споро, размещение экипажа в кубриках, оборудование ходового мостика и многое другое было более рациональным.

После окончания ремонта кораблям часто приходилось подходить к причалам, швартоваться. И здесь все увидели, что лучше всех это делает Марин. Он швартовался быстрее всех, с минимальным реверсом. Хорош был на этом корабле и комиссар Александр Гольдштейн, тот самый Саша, с которым мы по комсомольской мобилизации в числе пятисот комсомольцев Москвы в декабре 1922 года были посланы па Балтийский флот. Пожалуй, [191] именно это удачное сочетание прекрасного командира корабля и опытного комиссара позволило «Ставрополю» по морской культуре, организации службы и боевой подготовке выйти вперед.

Вступив в строй, минные заградители форсированными темпами стали отрабатывать организацию службы, которую, как и курсы и перечни упражнений по боевой подготовке по каждой специальности, штабу бригады и флагманским специалистам — Андрееву, Брезинскому, Головко, Парийскому, Соколову пришлось разрабатывать самостоятельно. В этой области большую работу проделали старпомы минных заградителей Каратаев, Кремов и командиры кораблей Новиков, Марин.

Все работали с огоньком, словно одержимые, месяцами не сходя на берег. Корабли часто выходили в море, отрабатывали совместное плавание, организацию минных постановок в дневных, а затем и в ночных условиях, в сложных условиях погоды.

Обычно, совершив совместное продолжительное плавание в заливе Петра Великого и маневры при постановке условных линий минных заграждений, мы шли в бухту Суходол, заливы Славянский, Америка, где производили фактическую постановку учебных мин, качество которой определялось прежде всего точностью счисления, контролировавшегося обсервацией мест поставленных в начале и в конце каждой линии мин. Все собранные данные накладывались на общую карту, со штурманами производился тщательный анализ, выявлялись ошибки каждого, каждому давалась оценка, которую докладывали командованию бригады. Такая методика применялась при любом совместном плавании.

Стала заметно повышаться штурманская культура. Но нам очень мешало отсутствие электромеханических лагов. Ломали голову, как выйти из создавшегося положения. Наконец, набравшись храбрости, я пошел к начальнику штаба бригады и предложил ему послать меня в командировку в Ленинград, где, как мне было известно, в лаборатории Кудревича испытывались несколько советских электромеханических лагов.

— Если вы пошлете меня в командировку, то Кудревич, с которым мне приходилось не раз встречаться, вникнув в наше положение, обязательно даст нам для трех минных заградителей три лага. Уверен, что даст, — горячо [192] доказывал я Басистому необходимость такого шага.

— А еще в чем вы уверены? — не без иронии спросил Николай Ефремович.

— В том, что начальник гидрографии даст нам хронометры, нужное число отечественных магнитных компасов и мы наконец сможем выбросить всю иностранную музейную рухлядь. Уверен и в вашей поддержке, так как другого выхода нет.

— Штурман, вы неисправимый фантазер и витаете где-то в облаках. Все командировки на запад запрещены и расцениваются как «чемоданные настроения»...

— Товарищ начальник штаба, позвольте доложить? Если в командировку нельзя, то отпустите в отпуск.

— Какой может быть отпуск?! Года не прошло...

— Мне отпуск положен еще за 1931 год. Я не использовал его, хотя мне и предоставляли путевки в санаторий...

Задумался начальник штаба. Молчит. Вышел я из каюты обескураженный. Последняя надежда раздобыть лаги и компасы рухнула. А без них не может быть и речи о повышении точности путеисчисления.

Через два дня меня вызвал Васильев. Вхожу в каюту. Там уже Басистый и военком бригады Григорьев.

— Товарищ Андреев, — говорит комбриг, — расскажите-ка нам о ваших предложениях насчет поездки в Ленинград. На чем базируется ваша уверенность в успехе?

Подробнейшим образом снова обо всем доложил.

— А что, пожалуй, это дело стоящее, — поддержал меня военком. — Нужно доложить начальнику Морских сил и получить разрешение предоставить формально отпуск Андрееву. Ну а если в Ленинграде сделать ему ничего не удастся, то строго спросить с него.

Кудревич и начальник гидрографического управления отнеслись к нашим просьбам более чем внимательно. Дали три лага, четверо часов — полухронометров, несколько компасов и много штурманского имущества. Всего груза набралось около полутора тонн. Такой багаж пассажирским поездом не принимали, и его удалось отправить только при помощи работников транспортного отдела ГПУ. Я на радостях отправился курьерским поездом. Полухронометры и штурманский инструмент взял с собой.

Курьерский поезд до Владивостока шел почти две недели. Когда приехал на место, отправленное штурманское [193] имущество еще не прибыло. Через три месяца, вернувшись с моря, я получил от железнодорожников извещение. В нем меня предупреждали, что если в ближайшее время не будет получен отправленный мною из Ленинграда багаж, то его продадут с аукциона. Дело кончилось тем, что за длительное хранение груза на железной дороге мне пришлось раскошелиться — заплатить сумму, большую чем мой месячный оклад.

На заводе вот-вот должны были спустить на воду первую подводную лодку типа «Щ» (командир Г. Н. Холостяков). Но на ней не было лага. Пришлось поделиться — отдать один лаг, а «Ставрополь» по-прежнему остался с веревочным лагом.

...Три минных заградителя под флагом комбрига вышли в штурманский поход до мыса Егорова. Во время этого похода мы заходили во все неизвестные нам ранее бухты, в районы рыбозаводов.

Когда отряд стал на рейде Тетюхе, где в глубине материка были рудники, штурмана подошли на шлюпке к пристани. Вышли на причал. Нас встретил сторож — древнейший дед, вооруженный видавшей виды берданкой. Как водится, закурили. Мы поинтересовались, почему с рудника не подают вагонетки с породой.

— Стоим уж много дней. Угля нет, — пояснил сторож.

Закончив свои дела, оставили симпатичному деду махорки и отправились на «Томск». Там я доложил комбригу о том, что рудник не работает — нет угля. И тогда Васильев приказал всем кораблям выгрузить на пристань сэкономленный уголь. Только после того как приказ был выполнен, отряд снялся с якоря и пошел во Владивосток.

В условиях когда все нужно начинать на голом месте, взаимная выручка особенно необходима.

Однажды, в бытность мою уже командиром заградителя «Теодор Нетте», осенью на стоянке у пирса на Малом Улиссе получил я приказание доставить в бухте Врангеля летчиков. Готовимся к походу, прогреваем машину. Появляются летчики, и среди них мой однокашник по Военно-морскому подготовительному училищу Сергей Тихонов. Крепко обнялись. Оказалось, он и есть командир эскадрильи. Разместили наших дорогих гостей по каютам начсостава. За кают-компанейским чайком поговорили по душам.

К утру пришли к месту назначения. Мы с Сергеем [194] первыми сошли на берег. И перед нашими глазами открылась суровая картина. Самым лучшим жильем была полуземлянка, сделанная из ящиков. Угля нет, ближайший кустарник и тот вырублен. Семья Сергея — жена и двое ребятишек — разместились в полуземлянке. Холодно. Сынишка влез в огромные отцовские унты. Но никаких жалоб. Летчики благодарят нас за гостеприимство. Распрощались. И мы со старшиной шлюпки — командиром отделения кочегаров пошли к берегу.

— Товарищ командир, давайте отдадим летчикам уголь!

— Какой уголь? — недоумеваю я.

— Ну тот самый, который сэкономили.

Вот это товарищеская выручка — старшина смены кочегаров предлагает отдать летчикам уголь, сэкономленный в поте кочегарского труда! Отдать законную премию, на которую для экипажа «Теодор Нетте» приобретались дополнительные продукты.

Догребли до корабля и вместе со старшиной спустились в кубрик кочегаров. Говорю ему:

— Докладывай предложение.

Внимательно выслушав старшину, все согласились с ним. Решили засыпать уголь в мешки, через угольные шахты поднять их на верхнюю палубу, погрузить в шлюпку, доставить на берег, а там двести метров нести на своих плечах. Кочегары готовы были сделать это не по приказанию, а по велению души, по велению закона товарищества.

Это пример из жизни одного корабля, но так было на всем флоте. Подобных примеров можно привести тысячи...

В новогоднюю ночь

Декабрь 1932 года выдался суровым. Дули сильные норд-весты. На подходе к Владивостоку торговые суда обмерзали, превращались прямо-таки в айсберги. Кораблям поменьше приходилось и того хуже.

Мы тоже хлебнули лиха, возвращаясь и последней пятидневке декабря из очередного похода в Малый Улисс. Еле очистили «Томск» ото льда и стали готовиться к Новому году.

Накануне праздника под вечер норд-вест завыл с особым усердием. На «Томске» завели дополнительные [195] швартовы. Начальство отпустило меня на берег только после ужина. А в два часа ночи раздался настойчивый стук в дверь и требовательный голос:

— Товарищ флагштур!.. Товарищ флагштур!.. Комбриг срочно вызывает вас на корабль.

Вышли вместе с рассыльным. Ночь темная. В городе идти было еще сносно: из окон падал свет. Зато, как только пошли через Гнилой угол, окунулись в полную темноту. Вот и причал. «Томск» дымит, из трубы стоящего у борта тральщика тоже валит дым. Бегом по трапу. В каюте комбрига кроме него самого Григорьев и Басистый. Оказывается, в море пропал сторожевой корабль «Красный вымпел». И нам предстоит выйти на поиск вместе с тральщиком «Геркулес». В море выйдем, как только на борт «Томска» прибудет начальник Морских сил.

— Вас, товарищ Андреев, прошу определить район поиска и проложить курсы, — обратился ко мне Васильев.

В штурманской рубке читаю последнее донесение, полученное с «Красного вымпела»: «Обледенел. Команда укачалась. Вперед двигаться не могу. Уносит в море». Далее указывались широта и время — 22 часа 30 минут. Место оказалось в 27 милях на зюйд-вест от острова Аскольд.

Было уже 3.30. За пять часов корабль унесло далеко. А пока мы дойдем до него, унесет еще дальше.

Рассчитал район и курсы поиска — двумя кораблями Строем фронта. Только нанес все на карту, как раздались авральные звонки и в рубку вошел одетый в кожаный реглай Михаил Владимирович Викторов. Он тут же подошел к карте и утвердил наши расчеты по поиску.

...Дует норд-вест — восемь баллов. Чем дальше уходим к югу, тем ветер становится сильнее, волна выше, а южнее параллели Аскольда началось такое, что и описать трудно. «Геркулес» то поднимется на гребень волны, то провалится вниз так, что видны одни только мачты. Мороз крепкий, водяные брызги разом стынут. Постепенно борта «Томска» становятся глазированными, а лебедки, трюмы, палубы одеваются в ледяной панцирь. Это у нас — на корабле с высоким бортом, а каково же малышу «Геркулесу»!.. Там уж давно вся команда работает ломиками, освобождая тральщик ото льда.

Подходим к району поиска. На корабле на каждом борту поставлено дополнительно по два наблюдателя. Но [196] нет и нет «Красного вымпела». Море пустынно. Кроме нас — никого. Так мы ходим много часов, ищем...

— Куда он делся? Точно в воду канул, — вслух недоумевает командир корабля Ренталь.

— Типун вам на язык! — сердито бросает Викторов.

— Товарищ начальник Морских сил, дошли до южной границы района поиска, — докладываю я.

После некоторого раздумья Викторов приказывает еще час идти прежним курсом. Прошли. Ничего не обнаружили, кроме пустого бочонка из-под селедки.

— Штурман, пройдемте к карте.

Спустились в рубку. Стоим у штурманского стола. Викторов внимательно смотрит на карту, думает. Нахмурился, чувствую, что волнуется.

Волевой, преданный делу, умный и разносторонне образованный моряк, он бывал нередко суров, но мог проявить и удивительную заботу о человеке. Это я знал по себе. Хотелось сказать ему сейчас что-то утешительное. Раньше, когда я был под его непосредственным началом, пожалуй, мог бы, а сейчас не скажешь: дистанция увеличилась, а с нею и субординация...

— Что же мы с вами, штурман, будем делать? Нет нашего «Вымпела». Куда теперь путь держать? Остается приблизиться к Аскольду и запросить пост наблюдения, может, он видел, в каком направлении скрылся «Вымпел».

Повернули. Тут-то мы и почувствовали, что такое норд-вест, когда идешь навстречу ветру — в мордотык. «Томск» встает на дыбы, а на «Геркулес» смотреть страшно. Ход замедлился. Тральщик стал отставать. Ветер и брызги бьют в лицо с такой силой, что смотреть невозможно.

— Изменить курс поиска на сорок пять градусов вправо! — приказал Викторов.

Курс изменили. Корабли больше не вздыбливает. Зато увеличилась бортовая качка. Теперь уж волны, разбиваясь о борт, заливают палубу. Лед намерзает еще больше. Береговая черта заметно приблизилась. Показался маяк острова Аскольд.

Через двадцать минут Викторов читал донесение наблюдательного поста острова: «Ночью наблюдал один корабль, медленно идущий на север».

— Пожалуй, это и был «Вымпел». Как вы думаете, [197] в какой бухте он мог укрыться? — обращается Викторов ко всем находящимся в штурманской рубке.

Посоветовавшись, решили идти в залив Стрелок. «Геркулес» следовал в кильватер.

Ветер немного стих. Волна слегка поубавилась. Вошли в залив Стрелок — совсем благодать наступила. Но в бухтах никого не оказалось. Повернули вправо, чтобы осмотреть бухту Абрек, и разом несколько наблюдателей доложили:

— В бухте стоит «Красный вымпел».

Все с облегчением вздохнули. Приблизившись, увидели, что на палубе корабля ни души. Подошли еще ближе. Викторов берет мегафон:

— На «Красном вымпеле»! Командира наверх!

На палубу выскочил Барбарин.

— Корабль в порядке?

— Так точно.

— Сейчас же сняться с якоря и следовать в базу!

— Как был Барбарин анархистом, так и остался им, — в сердцах произнес Михаил Владимирович.

В базу мы пришли часом позже «Красного вымпела».

Вахтенный начальник доложил, что через пять минут спуск флага. Горнист заиграл «зорю». На палубе и мостике все стали «к борту», застыв в положении «смирно» и провожая глазами медленно спускающийся флаг. Ритуал подъема и спуска флага величествен и суров. Он прекрасен по своему содержанию: встреча с морским знаменем корабля и прощание с ним.

Уходя с корабля, начальник Морских сил приказал объявить, экипажам «Томска» и «Геркулеса» благодарность за отличные действия и дать два дня отдыха.

Такой была новогодняя ночь и первый день нового, 1933 года. К счастью, все обошлось благополучно. А это, если верить народной примете, было залогом того, что предстоящий год будет хотя и трудным, но благоприятным.

Де-Кастри

В один из сентябрьских дней 1933 года вместе с флагманским связистом Парийским и флагманским механиком Соколовым я был вызван к Басистому.

— Доложите, в каком состоянии находятся боевые [198] части заградителя «Эривань», подчиненные вам как специалистам, можно ли послать «Эривань» в поход до де-Кастри с членом Военного совета Морских сил Дальнего Востока Булыжкиным? Хоть стоит осень — пора на Японском море приятная, — но от туманов и штормов гарантий нет.

Мы подробно доложили Басистому обо всем.

Выслушав нас, Николай Ефремович задал последний вопрос:

— Сколько потребуется времени, чтобы подготовить «Эривань» к походу?

— Трое суток, — за всех ответил Соколов. Басистый взял телефонную трубку и позвонил, комбригу:

— Докладывает начальник штаба. По всем боевым частям «Эривань» в порядке. На приемку угля, грузов и приборку требуется трое суток. Прошу разрешения в поход послать флагманского штурмана и связиста. — И тут же обратился к нам: — Разговор слышали? Действуйте. Ход подготовки докладывать вместе с утренним рапортом, все неотложное — в любое время суток.

Мы с Парийским чуть не задохнулись от радости; сбудется наша мечта, побываем в самом дальнем северном районе Японского моря, в Татарском проливе!

К походу готовились как к большому празднику. Каждый хотел наконец-то увидеть все Японское море, а не только залив Петра Великого.

Вместе со штурманом «Эривани» Потапенко проработали маршрут, проложив его так, чтобы можно было изучить берега Приморья.

Настал день выхода. На корабль прибыли А. А. Булыжкин и сопровождавшие его лица вплоть до прокурора флота. Булыжкин, обойдя строй, поздоровался с командой. На реях подняли сигнал, запрашивающий разрешение на выход. Ha главном сигнальном посту вскоре появились позывные «Эривани» и «Добро». Отданы швартовы. Брашпиль выбрал якорь, и мы вышли в море.

Погода благоприятствовала нам, видимость была отличная. На верхний мостик поднялся Булыжкин. Командир корабля Тихон Андреевич Новиков рассказывал ему обо всем увиденном на море, о заливе Петра Великого.

Булыжкин — старый большевик, в прошлом питерский рабочий. Невысокого роста, подтянутый, с приветливым, открытым русским лицом, слегка тронутым оспой, с внимательным [199] взглядом, он как-то сразу располагал к себе. Держался Булыжкин просто, охотно слушал собеседника, не стеснялся расспрашивать.

— Рассказываете вы увлекательно. А сами, поди, скучаете по Балтике, по миноносцу, которым там командовали? — обратился Булыжкин к Новикову.

— Это правда, по миноносцу скучаю. Но, думается, не за горами то время, когда и на Тихом океане будут не только сторожевики. Мечтаю покомандовать здесь более современными кораблями...

— Ваша откровенность и мысли о флоте мне по душе. Правильный разговор. Одного не пойму: почему до сих пор бобылем живете? Ко многим командирам уже прибыли семьи. А ваша семья не едет. Или расстаться с Ленинградом не хотят?

Лицо Тихона Андреевича посуровело.

— Им легко, у них детей нет, а у меня две девочки. Подавай им школы музыки и танцев...

Оба собеседника удобно примостились на тумбе главного компаса, и я стал невольным свидетелем их разговора.

— А что думает штурман Андреев, о чем он мечтает? — обратился ко мне Булыжкин.

— О чем думаю? С веревочными лагами точности плавания в Японском море, изобилующем водорослями, не добьешься. На заградителях нужно обязательно иметь электролаги и гирокомпасы.

— Ну это, так сказать, проза. Неужели нет у вас заветной мечты?

— Есть, да еще какая! Обойти все советское дальневосточное побережье. Без этого настоящим тихоокеанцем не станешь.

— И только?

— Почему «только»! Самая моя сокровенная мечта, родившаяся еще на Балтике, — стать командиром эсминца нашего флота! Больше ничего мне в жизни морской не надо...

— А не мечтаете возвратиться на линкор, не сожалеете о переводе с «Марата»?

— «Марат» для меня был хорошей школой, его и товарищей, конечно, не забудешь. Но и здесь товарищи отличные, море интересное, работается с удовольствием. Лучших условий для того, чтобы стать настоящим моряком, и не придумаешь. Вот только плавание в тумане [200] нелегко дается и выматывает. Но, как говорят в народе, «кто ночью дорогу найдет, тот днем не заблудится»...

Солнце скрылось за горизонтом. Корабль бежал, рассекая дышащее море, взбивая белую курчавую шипящую пену. Надвигалась ночь.

...Ночью занимались астрономией с корабельными курсантами, среди которых был и младший брат замечательного комиссара Военно-морского подготовительного училища Ковеля. Младший брат пошел по стопам старшего. Он заметно преуспевал в штурманских делах, великолепно ориентировался в звездном небе, уверенно владел секстаном, быстрее и лучше других решал астрономические задачи.

К полуночи астрономические наблюдения закончились. Наступило время «собаки» — вахты от 0 до 4 часов. На корабле почти все затихло. На море гладь. Луна еле-еле высвечивает вершины и глубокие скалистые морщины Сихотэ-Алиня. Лунная дорожка, как прожектор, медленно, точно боясь пропустить незамеченным хоть что-то плавающее, скользит по морской глади. Люблю я такие ночи на море! И отдых они дают и вдохновение, рождают какую-то душевную приподнятость.

Кроме вахтенных на мостике мы со старпомом Борисом Каратаевым. Прошедший школу на эсминцах, он был под стать своему командиру. Именно поэтому «Эривань» славилась хорошей организацией службы.

Уютно устроившись около главного компаса, покуриваю трубочку. Любуюсь природой и отдыхаю. Борис присел рядом со мной.

— Как, Боря, начальство не допекает? — шутливо спрашиваю я.

— Ну что ты. С Тихоном Андреевичем служить приятно. Человек он отменный, командир тоже. У него есть чему поучиться...

Ночь стояла прекрасная, располагающая к добрым мыслям. Ни облачка, ни ветерка. Берег застыл в молчании. Корабль и звезды... Редкая по красоте ночь, как и барограф, не предвещала никаких бурь.

Заря занялась в своем красочном многоцветий — небо сперва чуть порозовело, затем зарделось и наконец засияло золотом лучей.

— Так где же неописуемой красоты мыс Мраморный? — неожиданно раздался голос Булыжкина. — Андреев [201] говорил: к утру будет. Утро наступило, а мыса нет.

— Товарищ член Военного совета, заря только ушла. Еще не утро. А мыс Мраморный слева, значительно левее маяка. Видите, как он, сияет под лучами солнца, выделяясь на темном лесистом фоне берега своей мраморной белизной? — поясняет Новиков.

Залив Ольга небольшой. Берега его круты, обрывисты и высоки. На них много зелени. В глубине залива горная вершина Авакума, речка Авакумовка. Двигаясь по ее берегу, через несколько десятков километров можно добраться до открытого таежными охотниками нарзанного источника. Вход в бухту сторожит небольшой, похожий на крепость с высокими скальными стенами остров Чихачев. На нем маяк.

Идем прямо на мыс Мраморный, и он увеличивается на глазах. До мыса уже десять кабельтовых. Новиков поглядывает на меня: дескать, не пора ли отворачивать?

— Дистанция семь кабельтовых, — докладывает дальномерщик.

Теперь на мыс можно смотреть только задрав голову. Вода у этого берега особенно прозрачная, лазурная — почти как в Средиземном море.

— Дистанция шесть кабельтовых.

— Право на борт, — командует Новиков. — Штурман, курс?!

— Семьдесят градусов.

— Действительно, панорама достойная внимания, — замечает Булыжкин.

— Если эту панораму украсить еще хорошими батареями береговой обороны и дополнить хотя бы соединением торпедных катеров, то получится приличное место для базирования сил флота, — добавляет Тихон Андреевич.

Новиков с Булыжкиным спустились в салон.

Курс корабля проложен так, чтобы были видны детали береговой полосы и приметные места. Корабельные курсанты и свободные от вахты командиры, вызванные старпомом, приступили к зарисовкам и описаниям.

С согласия старшего на корабле учения, занятия и работы шли своим чередом, но при одном условии: не мешать никому трудиться в отведенных каютах, в кают-компании и салоне. [202]

Во второй половине дня появились облака.

— Что думает штурман по поводу погоды? — спрашивает Новиков.

— Думаю: прощай видимость, небо затянет облачностью. Вон и барограф покатился под гору. Ветерок посвежеет, и дождя, судя по сводке, не миновать.

Действительно, к вечеру тучи, зацепившиеся за горные хребты, одолели их и ринулись к морю. По воде пошли барашки. Волна за бортом уже не звенела колокольчиками, а шипела, как тысячеголовая змея. По-осеннему похолодало. Начался дождь, сначала небольшой, а потом полил, точно из пожарных шлангов. Льет час, льет другой — не ослабевает. К утру видимость не достигала и десяти кабельтовых.

Непогода непогодой, но я все-таки решил зайти в ванную побриться. Открываю дверь — и на тебе! В ванне на спине лежит с довольной мордой медвежонок ростом чуть ниже моего плеча. Кран с деревянной ручкой наполовину открыт, теплая вода течет довольно сильной струей. Мишка с видимым удовольствием когтистой лапищей трет себе брюхо и грудь, разбрызгивая во все стороны грязно-бурую воду.

Пробую за переднюю лапу поднять его и выдворить. Куда там! Уперся, рычит. Хоть мы с ним всегда были в приятельских отношениях и он обычно выманивал у меня весь спрятанный для его угощения сахар, сейчас мишка сердится, никакой дружбы не признает и орет на весь корабль.

Пришлось мне из ванны ретироваться. Пошел в машинное отделение.

— .С чего бы это вы, товарищ флаг-штурман, к нам пожаловали?

— Побриться надо, а медведь в ванну не пускает, сам в воде плещется.

— Вот окаянная шкода! Мы его еле из машины выдворили. Кто-то догадался однажды открыть пробный кран магистрали пресной воды, чтобы напоить мишку. С тех пор он, как пить захочет, так задом спускается по трапу в машину.

Умылся, побрился и иду мимо ванной. Мишки уже там нет. Ванную и коридор, где наследил топтыгин, краснофлотцы тщательно прибирают...

Мишку все очень любили и прощали ему его проказы. [203]

Я не видел, чтобы кто-нибудь хоть раз ударил медвежонка или как-то грубо обошелся с ним.

До берега я проводил занятия с корабельными курсантами по изучению района. Занятие проходило интересно, и время бежало незаметно. Лишь голос командира в переговорной трубе прервал нас:

— На нижнем ходовом?! Товарищи «академики», пора расходиться. Через десять минут обед.

Плывем по счислению. Низкая облачность, видимость ограниченная. От зыби корабль начинает покачивать. Крен достигает семи градусов.

После обеда ветер посвежел. Все, кроме верхней вахты, укрылись от непогоды внизу.

Вдруг, зазвенели колокола громкого боя, горнист заиграл сигнал «Учебно-боевая тревога!». Из всех тамбуров, выходов на верхнюю палубу стремительно выскакивают краснофлотцы и разбегаются по боевым постам. С люков грузовых трюмов, превращенных в минные погреба, снимают брезентовые чехлы, лючины и бимсы. Машинисты экстренно прогревают паровые лебедки грузовых стрел для подъема мин из погребов. Бортовая качка хоть и небольшая, но стоять и работать на мокрых площадках для раскатки мин нелегко.

Булыжкин вышел на верхний мостик. Минуты через три стали поступать доклады о готовности боевых частей.

— Товарищ член Военного совета, корабль к бою изготовлен! — докладывает Новиков.

На корабле установилась напряженная тишина. Все ждали команды.

— Действуйте, командир, по плану, — приказывает Булыжкин.

Каратаев подает команду:

— Из погребов по двадцать мин подать, на верхней палубе раскатать!

У трюмов заработали паровые лебедки. Еле заметный жест главного старшины минеров Коваленко — и Башкирцев, машинист правой лебедки второго трюма, на полной скорости ловко и точно поднимает из погреба мину. Отличный машинист, золотые руки! На раскатной площадке мина норовит самостоятельно скатиться по скользкому железному листу за борт. Руки минеров ее, удерживают и направляют на рельсы минных путей. Видно, с каким физическим напряжением работают люди. Каждые двадцать секунд появившуюся из люка мину отправляют [204] на минные пути, на которых боевой расчет закрепляет ее за мирные рельсы. Очень нелегкая работа выглядела красиво: все действия были слаженны и быстры. Казалось, что с миной весом несколько сот килограммов боевые расчеты справляются легко.

Особенно трудно работать с минами было в ночных условиях. Света не включишь. Чтобы хоть как-то ориентироваться в погребах, вокруг люка зажигали четыре лампы ночного освещения синего цвета. Тяжелее всех приходилось лебедочникам. Те вообще не могли видеть, где находится мина. Башкирцев и тут не растерялся: наложил на трос пеньковые марки, закрасил их белым и по ним определял, с какого яруса берет мину и когда она выходит из люка. Чтобы облегчить эти работы; предстояло заменить деревянные минные стеллажи на железные.

Пока минеры подавали и готовили мины, на корабле возникали «пожары», «повреждались» паровые и водяные магистрали, заделывались условные пробоины. Шла напряженная борьба за живучесть.

Новиков вместе с Булыжкиным обходили корабль. Пробовали пройти в третий погреб по нижней палубе, но она оказалась забитой поданными минами.

Булыжкин спустился в первый погреб, внимательно осмотрел его деревянные конструкции. Многие элементы были скреплены обычными плотничьими скобами. Побывал он и на боевых постах, всюду интересуясь условиями работы. После этого общекорабельное учение закончилось.

Ветер крепчал, он уже срывал пену с гребней волн. Ночь обещала быть беспокойной. Дождь прекратился, а космы туч чуть ли не цеплялись за мачты. Покачивало.

Чем дальше продвигались мы на север, тем глубже в материк уходили вершины Сихотэ-Алиня. Берега здесь суровы, высоки и обрывисты. Они изрезаны многочисленными ручейками, речушками, а в иных местах и реками, в устьях которых мы видели небольшие поселки — деревеньки. У маленьких же речушек редко встречались даже отдельные домишки. Везде таежная чащоба подступала к самому морю. Берега разнообразны, нет ни одного схожего с другим мысочка, клочка суши. Приметных мест много, и все они неповторимы.

Как только позволила погода, штурманская братия снова взялась зарисовывать и описывать особые приметы и ориентиры. [205]

Район севернее мыса Белкина прошли вне видимости берегов. Маяк Золотой приветливо посветил нам в ночной мгле. К утру подошли к Нельме — рыбацкому поселку на берегу реки, носящей то же имя.

Вершины отрогов хребта вновь приблизились. Обрывистые берега покрыты здесь еще более дремучим лесом. Заметно посвежело, без бушлата не обойдешься.

— Товарищ вахтенный начальник! Чудно что-то... — обращается старшина сигнальщиков. — Кругом на берегу сопки лесом густым поросли, а прямо по носу далеко от береговой черты из-под воды маяк видно. Не может же он на воде плавать!

Вахтенный начальник посмотрел в стереотрубу, стоит в раздумье. Я посоветовал ему уточнить по карте, какой должен появиться маяк.

— Маяк Песчаный, но он ведь на берегу, а этот на воде.

— Минут через пять вы убедитесь: маяк на берегу.

В самом деле, не прошло и пяти минут, как все присутствующие увидели, что в этом месте природа намыла огромную эллипсообразную песчаную, с галькой, косу, далеко выдающуюся в море, на которой и стоял маяк, а между обрывистым высоким берегом и маяком образовалась лагуна.

От Песчаного держим путь в Советскую Гавань. Прошли бухту Гросевича, и открылась почти пирамидальная вершина горы Советской, на склоне которой возвышался маяк Красный партизан. Стало быть, за ним недалеко вход в самую большую и глубоководную, хорошо укрытую от ветров бухту Советская Гавань.

Из-за склона горы долго не показывалась береговая черта. Наконец она появилась — почти ровная линия, а к глубине материка еле-еле виднелись вершины горного хребта.

Невысокие базальтовые берега изрезаны множеством небольших бухточек. Не поймешь, какая из них истинный вход. Бывали случаи, когда капитаны ошибались и дорого платили за это.

На мостике наши гости внимательно рассматривают довольно однообразный ландшафт. Исключение — гора Советская, покрытая лесом, в котором видно вырубленное когда-то изображение двуглавого орла.

— Штурман, скоро поворот? — опрашивает командир корабля. [206]

— Через десять минут будет виден маяк на полуострове Меньшикова. После этого и повернем.

— Старпом, аврал! Якорь приспустить.

Мигом все ожило на корабле. Люди разбежались по назначенным местам.

Как-то неожиданно показался маяк Меньшиков. За ним слева открылся островок Туло. Разом стал виден широкий, более чем миля, вход в далеко врезавшуюся в сушу бухту.

Корабль красиво описывает циркуляцию. Слева, в глубине за мысом, бухта Постовая. Нам нужно направо — в бухту, где есть рыбачья пристань и причал, построенный флотскими строителями.

— Самый малый! — командует командир корабля.

Причала не видно, заметен лишь рубленый ряж, от которого идет отсыпка и дорога. Приходится швартоваться к этому ряжу.

Мастерски совершив сложный маневр, Новиков подошел к так называемому причалу. Швартовы пришлось крепить за деревья, растущие на высоком обрывистом берегу.

Берега севернее бухты — от Совгавани до Датты — изрезаны, образуют множество бухточек и бухту Ванпно, уступающую только самой Советской Гавани.

В бухте, у причала которой стала «Эривань», кроме немногих построек рыболовецкого колхоза, ничего не видно. Необжитый край предстал перед нами во всей своей первозданности. Зрелище впечатляющее...

По заведенному в бригаде обычаю, все штурмана вместе с курсантами и двумя краснофлотцами-рулевыми отправились на шлюпках род веслами на рекогносцировку. Особенно хотелось нам осмотреть соседнюю бухту Ностовая, на дне которой покоился легендарный фрегат «Паллада». Приблизились к бухте. Высокий крутой берег, покрытый густым разнолесьем, образовал здесь чашу, на дне которой в зеркальной глади отражались и облака, и лес. Мы, опустив весла в воду, несколько минут молча любовались увиденным, боясь нарушить тишину. Красотища такая, что дух захватывает!

Прошли на шлюпках вдоль бухты, сделали промер, а фрегата «Паллада», как ни старались, не обнаружили. На круче берега увидели десятка три изб. Все население, от мала до велика, завидев наши шлюпки, собралось на косогоре у самодельной пристаньки. [207]

Мы вышли на пирс. Каждый занялся своим делом — зарисовками, промером, записями. Ковель фотографировал бухту Постовую. Я пошел по отсыпке к берегу, чтобы с вершины косогора осмотреть всю Северную бухту. Метров через десять увидел, как из четырехдюймовой трубы, вмонтированной в береговой склон, широкой струей бежит вода.

— У нас тут родник сильный, вода чистая-пречистая. Вы попробуйте! — предложил подошедший ко мне вихрастый паренек.

Попробовал. Вода действительно изумительная — вкусная и очень холодная. По мере того как я поднимался наверх, передо мной раскрывалась вся панорама Северной бухты. Стало видно бухту в глубину и вход вместе с полуостровом Меньшикова.

На корабль вернулись вечером. После ужина вышли в Александровск-на-Сахалине.

Погода испортилась, пошел мелкий-мелкий дождь. Вскоре наполз туман. Плывем в непроглядной мути, которую сигнальный прожектор едва пробивает на десять метров. Вот тебе и прекрасная осенняя пора на Японском море!

Командир корабля не сходит с мостика. Все говорят вполголоса, чтобы не пропустить любой посторонний звук. Наконец туман как обрезало, вышли на чистую воду.

В первой половине дня прибыли в Алекеандровск и стали на рейде. Берег — вздыбленные скалы слоистого плитняка. В иных местах в них видны черные или темно-серые прожилки. Как узнали позже, это и есть открытый выход угольных пластов. На Сахалине добывают прекрасный каменный уголь. Инженер-механик Евстратов мечтал пополнить корабельные запасы именно сахалинским угольком.

Стоянка у Александровска при западных ветрах, налетающих внезапно, небезопасна: якоря из-за плитняка держат плохо.

Вскоре Булыжкин и командир «Эривани» ушли на катере в порт, а мы с Парийским и корабельными курсантами с мостика стали с интересом разглядывать город, похожий скорее на среднерусское село. Расположен он на террасе высокого взгорка. Хорошо видны церковь, дома, главным образом деревянные. Порт, вернее — гавань из высоких, ранее нами нигде не виданных массивных деревянных ряжей, образующих солидных размеров [208] ковш. Из-за высокого причала торчат тоненькие мачты: там стоят катера. На берегу, выше линии прилив и прибоя, несколько внушительных амбаров.

Вернувшись на корабль, Новиков собрал командный состав, главных старшин и объявил:

— Командному составу и главстаршинам разрешаю в две смены сойти на берег сроком на два часа. Заведующего кают-компанией и корабельной лавкой отправить с первой сменой для закупки всего необходимого. Тут кое-что можно приобрести. Корабельные курсанты и штурмана могут оставаться на берегу обе смены. Командир порта предупредил: здесь внезапно налетают такие шквалы, что мигом может сдрейфовать к берегу, а то и выкинуть. Поэтому машину держать прогретой. Вахтенному начальнику находиться на мостике, тщательно следить за дрейфом. Штурманам дать вахте пеленга на приметные места, гарантирующие безопасность. Любой сигнал сиреной, поднятый флаг «Ц» означают: бегом на корабль! Сообщение с берегом обеспечивает портовый катер. Если случится что-то экстренное, поможет катер пограничников.

В первую смену вместе с нами на берег пошли Парийский и Каратаев. Вошли на шлюпке в гавань, где стояло несколько плашкоутов. Был час полного отлива. Наш катер, оказавшись точно на дне глубокого колодца, стал очень маленьким, а стенка видавшего виды пирса-ряжа высотой в несколько метров. На нее мы взбирались по деревянной, скользкой от водорослей лестнице.

Через полтора часа, закончив зарисовки и промеры, оставив на шлюпке рулевого, пошли в город. Немощеные и неширокие улицы, дома старинные, приземистые, крепко сколоченные, дерево аж почернело. Многие, как в деревне, имеют крытые дворы. Почти у всех жителей свои огороды. Палисадников куда меньше. В центре города дома посолиднее. У церковной площади городские учреждения, магазины и бытовые предприятия. Окна у большинства домов снаружи закрываются здоровенными ставнями. На окраине дома пониже и ставень на окнах нет.

Жители здесь работают на лесозаготовках, иные добывают уголь, занимаются разным ремеслом, рыбной ловлей, земледелием, выращивают овощи и даже хлеб. Поля находятся за сопками — в долинах рек. За сопками растут и сочные, обильные травы, [209]

...В назначенное время мы снялись с якоря и направились в де-Кастри. Погода благоприятствовала.

Первым открылся багровый от зари высокий гранитный мыс де-Кастри, суровый и неприступный, прекрасный в лучах восходящего солнца. Потом перед нами предстала почти полукруглая, окруженная высокими берегами с вековой тайгой бухта. Полное безветрие, изумительная гладь водяного зеркала. Особая, неповторимая красота! Только подойдя к якорному месту, разглядели сливавшийся с лесистыми берегами остров Обсерватории, прикрывающий устье реки.

Стали на якорь. Булыжкин предупредил, что в де-Кастри мы пробудем неделю.

После подъема флага корабельные курсанты, штурман корабля, рулевые и мы с Парийским отправились на берег. Потапенко поручили заниматься с курсантами промерами, а мы с Парийским решили добраться до ближайшей вершины, чтобы с ее высоты рассмотреть все достопримечательности.

В сторону де-Кастри пробита просека, а к вершине не было даже тропки. Все-таки пошли. Склон крутой — не разбежишься. Чащу мелкого березняка миновали благополучно. Дальше потянулся лес. У опушки он был довольно редким, но чем выше мы поднимались, тем теснее смыкались кроны лиственниц и елей. Изредка встречались сосны. Попадались полуистлевшие толстенные стволы, лежавшие, как павшие в битве воины. Ноги тонули во мху. Ветви деревьев так густо переплетались, что кругом царил полумрак и лишь кое-где густоту крон пробивали яркие лучи солнца. Через полчаса мы измотались и сели передохнуть. Теперь уже со всех сторон подступала непролазная чащоба.

Метров через пятьдесят выбрались и не поверили своим глазам: у ног огромная поляна брусничника. Ягоды крупные. Попробовали их — объедение. Наелись до отвала. Такого ягодного изобилия мы в российских лесах никогда не встречали. Обошли поляну по опушке: душа не позволяла топтать такую красоту, давить чудесный дар природы.

Медленно поднимаемся к вершине. Добрались и снова остановились как зачарованные. Вся бухта будто на ладони. Тайга, точно сбежав с далеких гор, достигнув моря, остановилась, залюбовавшись им. Высоченные мысы поднялись [210] крепостями, стерегущими широкую бухту. Наша «Эривань» среди них выглядела маленьким суденышком.

Набрав полные фуражки брусники, быстро спустились с горы и вскоре дошли до причала. Полный прилив. Шлюпка чуть не вровень с настилом причала. Легко спрыгнув в нее, тут же начали грести к кораблю.

В кают-компании только и разговору было обо всем увиденном нами, особенно о свежей бруснике. Командиру не оставалось ничего другого, как разрешить посменно, небольшими группами всем побывать на берегу.

Последние дни Булыжкин и прибывшие с ним подолгу задерживались на берегу, на корабле работали до глубокой ночи. Спешили управиться в срок.

Мои подопечные — корабельные курсанты привели свои записи в порядок, систематизировали собранные материалы. Во Владивостоке им предстоит отчитываться, держать своеобразный экзамен за летнюю практику. Ее оценки входили в выпускной балл.

По всему выходило, что нам пора возвращаться. Запасы угля таяли, а пополнить их было негде. Если с погодой не повезет, то чего доброго и бедовать из-за нехватки топлива придется.

На седьмые сутки двинулись в обратный путь, рассчитывая проходить не осмотренные ранее места побережья в светлое время. Вскоре ветер стал крепчать, по воде пошла зыбь;

Начался шторм. От Песчаного до Белкина нас трепало и мотало крепко. Дрейф небывалый, курс пришлось изменить на семнадцать градусов. Корабль шел почти лагом к волне, крен достигал двадцати пяти градусов. Волны заливали все, что можно залить.

Рулевым удерживать корабль на курсе было чрезвычайно трудно. Гребной винт на волне часто оголялся.

Старпом Каратаев, боцман и строевые, каким-то чудом удерживаясь на ногах, систематически проверяли па верхней палубе крепления всего, что может перемещаться.

Нередко корабль ударялся о волны так, что весь его корпус стонал, а стеньги мачт дрожали мелкой дрожью. Давно уж на всех находившихся на командирском мостике, на верхней палубе не было сухой нитки.

В рубках включено паровое отопление. Там хоть немного можно погреться и обсушиться. Боцман для всех укачивающихся организовал на спардеке «школу рукоделия», [211] как в шутку называли краснофлотцы плетение из троса матов, дорожек и кранцев.

Бедный топтыгин укачался больше всех. Он втиснулся между машинным люком и раструбом вентилятора, лежал в полном изнеможении, никакой пищи не принимал и переменить место категорически не желал.

Вскоре шторм утих. Море, убрав сердитые морщины, засияло спокойной гладью. Заметно потеплело. Наши пассажиры потянулись в кают-компанию.

Да, море действительно закаляет людей. Борьба со стихией, победа над ней, да и весь уклад флотской жизни выковывают настоящий мужской характер.

На обратном пути во Владивосток Булыжкин обошел корабль, побывал во всех кубриках. Он много и интересно рассказывал о борьбе за Советскую власть, о Владимире Ильиче Ленине, расспрашивал людей о службе, о бытовом устройстве, пообещал, что со временем на заградителях будут установлены шахты и подъемники для подъема мин. Один из краснофлотцев спросил Булыжкина насчет отпусков.

— Наверное, сначала надо дело сделать, силу здесь, на море, заиметь — да поскорее, чтобы никому не было охоты с нами конфликтовать, а после этого можно и об отпусках подумать, — ответил ему член Военного совета.

Последняя перед прибытием во Владивосток ночная учебная боевая тревога, последнее общекорабельное учение в ночных условиях. Теперь уж на верхнюю палубу поднимают мины и раскатывают их там так, как при настоящей боевой тревоге. Нигде — ни внизу, ни наверху — не пройти: все занято минами. Картина внушительная. Булыжкин вместе с командиром обходят все боевые посты.

— Мины окончательно подготовлены, — докладывает на мостик командир БЧ-П1.

— Начать условную минную постановку! — приказывает командир.

Слышатся команды: «Правая!», «Левая!».

— Сто поставлено... — докладывают на мостик. — Двести поставлено... Окончена постановка.

— Мины разоружить, в погреба спустить!

Учение продолжалось несколько часов, Булыжкин остался доволен действиями экипажа.

— Трудная служба на заградителях, — сказал член [212] Военного совета. — Пока не увидел сам, всей ее сложности не представлял. Ваши минеры в своем деле мастера...

Оценку штурманских знаний курсантов я докладывал флагманскому штурману флота Я. Я. Лапушкину. Просил назначить Ю. Ковеля на «Эривань», на штурманскую должность. Но из этого ничего не вышло. Было принято решение лучших выпускников назначать на ударную силу флота — подводные лодки...

Через несколько дней состоялся первый выпуск курсантов, окончивших прославленное Военно-морское училище имени М. В. Фрунзе и проходивших стажировку на кораблях Тихоокеанского флота. М. В. Викторов объявил приказ о присвоении званий, тепло поздравил выпускников.

Торжественный обед, приготовленный коками учебного отряда, где проходила церемония выпуска, был скромным. Как исключение, по случаю первого выпуска начальник Морских сил разрешил вино. Викторов и Булыжкин провозгласили очень сердечные тосты, поздравили молодых командиров с вступлением в дружную, крепкую и работящую флотскую семью.

Прибыв на соединение, эти молодые командиры сразу же включились в кипучую жизнь своих кораблей. Надо было спешить, неотложных дел всюду было по горло. Им отдавалось все — энергия, ум, способности и увлеченность. Именно поэтому так быстро вырос наш Тихоокеанский флот, ставший грозной силой на морских дальневосточных рубежах.

На флот поступали новые подводные лодки, новые типы самолетов и другая боевая техника, строились береговые артиллерийские батареи, формировались части и соединения.

В декабре 1933 года состоялась первая партийная конференция Морских сил Дальнего Востока. Она отметила достигнутые успехи в строительстве флота и всю свою работу сосредоточила па вопросах быстрейшего освоения поступающих кораблей и техники, освоения морского театра...

Ступеньки ведут на мостик

Мы с Арсением Григорьевичем Головко благополучно выдержали предварительные испытания перед поступлением в Военно-морскую академию. Но [213] мандатная комиссия нам отказала из-за отсутствия «замены».

Летняя кампания закончилась успешно. Нас не ругали. «Томск» стал в ремонт, другие минзаги остались в строю.

Как-то сижу в каюте, навожу порядок в своем штурманском хозяйстве... Неожиданно появляется рассыльный:

— Вас вызывает начальник штаба.

А ведь я всего два часа назад был у Басистого! Значит, что-то срочное.

— На кого можно возложить обязанности флагманского штурмана? — спросил меня Николай Ефремович.

— Лучше Горшкова не найти. А куда же меня? Басистый невольно улыбнулся:

— Вам придется временно командовать «Эриванью». Новиков уезжает за семьей.

— На «Эривани» есть толковый старший помощник — мой однокашник Каратаев, — пробовал возразить я.

— Все правильно, но таково решение начальника Морских сил. Идите принимайте дела. Новиков уезжает завтра. Вечером явитесь вместе и доложите.

На палубе «Эривани» встретил Новикова, Зашли с ним в каюту, и он дал мне последние напутствия. Потом пригласили Каратаева, потолковали вместе и пошли докладывать начальству. К ужину все было закончено. Я ушел домой, а Тихон Андреевич уехал в Ленинград.

При утреннем подъеме флага, когда старпом доложил: «Товарищ врид командира корабля, команда построена» — и мы вместе обошли строй, состоялось мое представление экипажу корабля.

Корабельная жизнь потекла своим порядком. Борис Васильевич Каратаев свое дело знал прекрасно, и мне с ним было очень легко.

Что ни говорите, а командовать кораблем, управлять им — дело заманчивое, интересное, ответственное и, нечего греха таить, льстит самолюбию каждого. Из кораблей мне больше всего по душе были миноносцы. Особенно хороши они во время атаки. Чтобы с дистанции не более сорок» кабельтовых успешно атаковать, от командного состава этих кораблей требуется дерзость, умение, отвага, молниеносная реакция и отличное, владение тактикой применения оружия.

На создававшемся в ту пору Тихоокеанском флоте миноносцев еще не было. Самыми крупными — да и [214] быстроходными — среди имевшихся на флоте кораблей были минные заградители. С них начинался надводный флот, на них и проходили службу многие из тех, кто впоследствии успешно командовал не только кораблями, но и соединениями и даже флотами.

...Ко мне в каюту вошел Каратаев.

— Получено распоряжение приготовиться к приемке мин с прибывающего железнодорожного эшелона и перевозке их на минный склад. Минеру указания я дал, механик прогревает машину, чтобы засветло успели ошвартоваться у минного склада.

Отойти от причала, когда стоишь к нему кормой, дело нехитрое. Ветра нет, день светлый. Отдал швартовы и иди себе куда хочешь. Ошвартовать корабль с ходу, бортом к причалу минного склада — дело посложнее.

Еще на мостике, когда отходили от Арсенального причала, я прямо-таки физически почувствовал, как за каждым моим действием пристально, сравнивая меня с Новиковым, наблюдает команда, А оплошать ох как не хотелось! Знал: если буду возиться со швартовкой, авторитета и уважения в глазах людей не заслужу. Каждый член экипажа очень ревниво относится к чести своего корабля и ею дорожит. В своих оценках командира команда безапелляционна и ошибок, неумения командиру не прощает. Слова не скажут, а простить не простят. Часто при такой ситуации командиру подыскивают другую должность.

Кому хочется очутиться в подобном положении? Никому! Мне тоже. Особенно на первых шагах. А я сегодня сдаю перед командой первый экзамен.

Показался пирс склада. Ветер слабенький, но прижимной. Борис Каратаев смотрит на меня, глазами спрашивает, как будем подходить.

— Швартуемся правым бортом. Шар на малый. Рулевой, держать на отдельное дерево левее пирса!

— Концы и кранцы справа приготовить. Шлюпки спустить! — командует старпом.

Подошли и ошвартовались нормально. Смотрю на лица швартовой команды: хмурых нет. Значит, не осуждают. Но я сам знал, что дал несколько лишних команд в машину. Можно было все сделать более расчетливо. Минеры, завозившие на шлюпках швартовы на берег, работали выше всяких похвал. Команда, оттренированная Каратаевым, действовала слаженно и быстро. [215]

Сдав свои мины, с рассветом пошли во Владивосток, к Арсенальному причалу, принимать мины из вагонов. Здесь нужно, будет ошвартоваться бортом. Но как подойдешь, когда между стоящими у причала тральщиками осталась щель, едва превышающая длину «Эривани»? К тому же хоть и небольшой ветер, но отжимной. Вот это задача, по сравнению с которой швартовка у минного склада просто пустяк...

Не без помощи Бориса Каратаева и совместными усилиями команд, высланных с тральщиков на берег для приема швартовов, ошвартовались благополучно.

Командир тральщика «Геркулес» Петр Михайлов сразу же пришел ко мне в каюту:

— Рад, что ты не раздавил мой «Геркулес»! Какого шута тебе вздумалось швартоваться бортом? Это просто чудо, что ты сумел пролезть в такую щель, не натворив бед...

— Начальство приказало принимать мины из вагонов.

— Если бы мы знали об этом, то перешвартовали бы тральщики. Глядишь, метров на тридцать прибавилось бы чистой воды. Поздравляю с крещением!

Позже приходилось в не менее сложных условиях — и в темноте и в непогоду — швартоваться, совершать маневры. Появлялась сноровка, росло умение, приобреталась уверенность. А впервые приобретенный командирский опыт ни один командир не забывает никогда.

В первых числах ноября возвратились во Владивосток. Накануне 7 ноября штурман доложил:

— Товарищ командир, барограф показывает резкое падение давления.

— Наверняка быть штормовому ветру. Фиксируйте каждые два часа давление и силу ветра, — приказал я штурману.

Вскоре ветер достиг почти десяти баллов. Я обошел корабль. Осмотрел швартовы. Стальные, старые и ржавые, принятые еще вместе с кораблем тросы натянуты как струны, но держат хорошо.

Ночью повалил густейший снег. Еще раз пришлось проверить швартовы — держат. Завести бы дополнительные концы, но их нет. Наш военный порт мог выдать нам новый стальной трос только на горденя для подъема мин из погреба. Больше никаких тросов не было.

Утром, часов около семи, вдруг почувствовал, как корабль вздрогнул, как будто кто-то навалился на него. [216]

В иллюминатор вижу, как быстро промелькнул борт стоявшего рядом заградителя «Ворошиловск». Выскочил па верхнюю палубу. Ветрище силы необычайной, снег валит, не видно ни зги.

Наш корабль вынесло на середину бухты и поставило лагом к ветру. Побежал на корму. Там уже Каратаев. Половина правого кнехта вывернута, на ней болтается стальной трос, второй трос тоже оборван, висит за кормой.

— Борис Васильевич, какая холера нас держит лагом к ветру?

— Сверху глядел — ничего не видно. Сейчас отдраим кормовые лацпорта и посмотрим.

Раздался свисток переговорной трубы из погреба.

— Под кормой швартовая бочка, — доложил Коваленко, — зацепились за нее винтом.

Вот это да! Как же от нее освободиться?!

— Товарищ командир, а что, если попробовать носовой швартовый конец через канифас-блоки протянуть на корму, — предложил Коваленко, — закрепить его на бочке и брашпилем оттянуть ее от винта подальше, потом...

— Потом задним ходом отойти!.. — чуть не в один голос сказали мы с Каратаевым.

Так мы и избавились от бочки.

Когда ветер стих, пошли к причалу. К концу швартовки тучи разорвало. Все вокруг было белым-бело. Улицы и стенки причалов выстланы пушистым ковром.

...Застаиваться нам не давали. Часто выходили мы в море для обеспечения боевой подготовки различных соединений. На флотских учениях минзаги, как правило, изображали все классы кораблей «противника». Нас «атаковали» и самолеты, и шустрые торпедные катера, а «добивала» береговая артиллерия.

В начале декабря 1933 года, возвращаясь с командиром бригады подводных лодок Кириллом Осиповичем Осиповым после обеспечения подводников, продрогшие и промерзшие на свирепом норд-весте, ошвартовались в Малом Улиссе — принять пресную воду. Не прошло и двух часов, как рассыльный принес в кают-компанию во время ужина семафор: «Командиру Эривани. Получите в порту две бухты стального троса для швартовов. Командир Главного военного порта».

— Просто чудеса! — воскликнул Борис Васильевич. — Ушам не верю. Обычно в порт ходишь, ходишь, [217] а тут сам командир порта приглашает получить стальной трос.

— Выходит, права поговорка: «Нет худа без добра», — говорит Потапенко. — Не оторвало бы нас от берега в праздник, не видать бы нам новых швартовов как своих ушей.

Нравилась мне кают-компания «Эривани». Здесь о серьезном говорили по-серьезному, над смешным смеялись от души, умели подтрунивать друг над другом. Молодец Каратаев, старший в кают-компании!.. Да и Тихон Андреевич шуткой, прибауткой или присказкой не брезговал. Известно: на веселье дело спорится и работать легче.

Однажды, когда пробежала уже половина декабря, без стука раскрылась дверь каюты.

— Товарищ командир, наш командир прибыл! — радостным голосом доложил рассыльный.

«Наш командир...» Сразу видно, любят на корабле Новикова. Вот дослужиться бы и мне до такого!

Снова раскрылась дверь. Теперь уже вошел сам Тихон Андреевич. За ним улыбающийся Каратаев.

— Как живете-можете? — весело спросил Новиков.

— Мачты, пушки и прочее на месте. Винт и руль целы. Людских потерь нет. Остальное сами увидите. Подробно доложит старпом.

Через полчаса пошли докладывать начальству. Комбрига на месте не оказалось, двинулись с докладом к Басистому.

— Присаживайтесь. Как съездили, Тихон Андреевич?

— Хорошо, но расставание с Ленинградом, конечно, было грустным. Девчонки ревмя ревели и мать довели до слез. Ну а в поезде впечатлений масса — отошли. Как увидели Владивосток и бухту, то в один голос только и пошли пищать: «Как красиво!»

— Имеете какие претензии к флаг-штурману? — спросил Басистый.

— Имею.

— Какие? — удивился начальник штаба.

— Напористости мало. Получил две бухты троса, а надо было четыре, — шуткой закончил Новиков.

Вот и кончилась моя своеобразная стажировка в командирской должности. Приобрел я для себя много полезного и, кажется, завел новых и верных друзей.

Не прошло и недели, как снова вызов к Басистому. [218]

— У меня к вам серьезное дело есть, — сказал Николай Ефремович. — Уверен, оно придется вам по душе. Наше соединение пополняется двумя минными заградителями — «Астрахань» и «Теодор Нетте», вернее — двумя пароходами, такими же, как «Томск». Одним из них вам предстоит командовать.

Не без волнения читаю приказ: «...назначить командиром минного заградителя «Теодор Нетте» Андреева Владимира Александровича...»

— Николай Ефремович! (Впервые осмелился я так к нему обратиться.) За науку спасибо, за все доброе тоже, — с волнением стал я благодарить начальника штаба.

— Это вы уж бросьте! — прервал меня Басистый. — Благодарить меня не за что. Вписал вас в приказ начальник Морских сил. Видать, не забыл своего строптивого «флажка»... Сегодня флагштурманские дела сдайте Горшкову, а завтра в торговом порту принимайте вместе с комиссией свой «Теодор Нетте». Костяк команды подобрали подходящий: с других минных заградителей. Главный старшина машинистов Углицкий десятерых стоит, да и других в машинную команду флагманский механик Соколов лично подбирал. Главного старшину минеров Коваленко мы с «Эривани» у Новикова забрали. Парийский тоже для вас постарался. Что еще могу сказать? Рад, что все флагманские специалисты протянули руку помощи своему товарищу по штабу. Не забывайте и цените эту помощь. Да, вот еще что! Характер у вас что порох. Так вы поосмотрительнее будьте. Помните, не все крепости можно взять с ходу. Учитесь властвовать собой!.. Ну, ни пуха ни пера! А лучше — семь футов под килем!

Крепкое рукопожатие — и я на верхней палубе, где ровный, уже по-осеннему прохладный ветер освежает мое лицо.

Дела сдал Сергею. Георгиевичу Горшкову. В кармане у меня список тридцати пяти человек, отобранных флагманскими специалистами в экипаж «Теодора Нетте». Парохода пока еще нет, и я как бы без дел...

В один прекрасный день председатель приемной комиссии сообщил, что на следующее утро «Теодор Нетте» подойдет к флотскому угольному складу, куда к 8.00 надлежит прибыть всем членам комиссии и назначенному личному составу.

Вид нашего корабля, изрядно потрепанного, восхищения [219] ни у кого не вызвал. Мало того, на корабле не было второго якоря. А стальные швартовые тросы — сплошная многовековая ржавчина!

Однако поднимались мы по трапу на свой «Теодор Нетте» без тени уныния, с одной только мыслью: сделаем корабль таким, каким подобает быть на флоте...

Приняли угля столько, чтобы хватило на всю зиму и до конца ремонта. У стенки судоремонтного завода нас поставили рядом с «Астраханью».

За зиму нужно было успеть оборудовать в трюмах для мин стальные стеллажи, установить клети-подъемники (своеобразный лифт, работающий с помощью паровых лебедок). Это уже достижение. Кроме того, корабль вооружался более мощными 120-миллиметровыми орудиями, расположенными в носу и на корме, устанавливались счетверенные пулеметы для стрельбы по самолетам, а в днище корабля наконец-то будет оборудована шахта для электромеханического лага. Предусмотрено место и для установки гирокомпаса. Одним словом, будем мы хоть куда.

...Стоят у стенки завода рядом два корабля, построенных Невским судостроительным заводом еще в 1912 году специально для плавания в дальневосточных северных шпротах. На случай беды они имели даже парусное оснащение. На кораблях идет негласное соревнование: кто лучше переоборудует свой пароход в минный заградитель, или, как подсмеивались подводники, в «миновоз». Дружба дружбой, а все же ревниво поглядываем друг на друга...

По мере того как оборудовались жилые помещения для размещения личного состава, к нам прибывало молодое пополнение. К концу декабря экипаж полностью укомплектовали, и получился он почти на семьдесят пять процентов комсомольским. К заводу мы стали в декабре, и на все работы нам дали четыре месяца. Мы создали бригады по очистке трюмов, помещений. Организовали между бригадами соревнование. Там, где было наиболее трудно, бригадирами поставили коммунистов.

День и ночь кипит работа. У машинной команды дел выше головы: перебрать и отрегулировать своими силами нужно не только главную машину, всякие донки и трюмные насосы, но и восемь паровых лебедок, брашпиль, рулевую машину. При этом лебедки нужно ремонтировать так, чтобы у каждого трюма одна из двух всегда [220] была в готовности для оборудования трюмов стальными стеллажами, металлическими подъемниками. Одним словом, машинная команда работает круглосуточно, забыв о выходных днях. Пример подают младшие командиры Углицкий, Башкирцев, трюмный Сердюк, все коммунисты и комсомольцы. За короткое время мы сумели разрозненный вначале коллектив превратить в необычайно спаянный и дружный.

Машинная команда проявила инициативу: с берега ребята притащили старые медные и латунные обрезки труб, какие-то, чуть не вековой давности, клапана, гайки и даже обрезки медных листов. Увидев все это, я, естественно, удивился:

— Зачем нужен такой хлам на корабле?

— Так мы же для пользы дела... Мы из них литники сделаем, — отвечает молодой шустрый трюмный.

— Какие еще литники?!

Появившийся на палубе мой однокашник по подготовительному училищу, закончивший Военно-морское инженерное училище, старший механик корабля Козловский горячо вступился за своих подчиненных:

— В нашем военном порту на технических складах нужных материалов совсем не густо, а то, что имеется, отдают подводным лодкам. Ну, вот мы и решили — в нерабочее время пособирать на территории завода цветной металлолом. В литейном цехе мне обещали из этого лома отлить нужного диаметра болванки — литники. Из них мы на нашем корабельном токарном станке любую штуку смастерим!..

Для порядка я строго предупредил, чтобы чего доброго вместо хлама "что-нибудь дельное с завода не приволокли. А на душе у меня было радостно!

Пушкари-комендоры негласно влились в заводскую бригаду, оборудующую артиллерийские погреба, а также клепаные крепления под орудия. Когда же установили пушки, то комендоры стали ухаживать за ними, словно за красными девицами. За комендором Грановским, московским комсомольцем, и хозяином второго орудия сибиряком Карягивым трудно было угнаться. Особенно запомнился мне Карягин, крепыш, со светлыми кудрями, с глазами необычайной синевы. У него была удивительно щедрая душа, он всегда готов был помочь товарищам, но если кто слукавит, смалодушничает, скажет только: «Гнилушка ты, а не человек». В работе Карягин был [221] азартен, любил помериться силой с друзьями. Такой в беде не согнется и товарища всегда выручит.

К Майским праздникам 1934 года «Астрахань» и «Теодор Нетте» закончили все работы, связанные с переоборудованием, прошли ходовые испытания, замеры скоростей на мерной миле, определили девиацию, набрали полный запас угля и в один и тот же день и час 1 Мая подняли Военно-морские флаги и флаги расцвечивания.

Мостик

Привычка вставать в 5.30 мне не изменила. И другие командиры, мои подчиненные, тоже стали вставать очень рано. Сигнала побудки еще нет, а командный состав уже на ногах.

Во время физической зарядки командир корабля, командиры подразделений — всегда со своими подчиненными. Организованное проведение физзарядки задавало нужный ритм всей корабельной жизни.

Хоть и невелика была вначале на корабле партийная организация, но именно коммунисты во всех хороших делах и начинаниях, были первыми. За ними во всем следовали комсомольцы. Возглавлял их неутомимый, энергичный Турусин. А когда на корабль пришел заместителем по политической части Сергей Баляскин, с которым мы вместе ехали из Кронштадта на Дальний Восток в 1932 году, воспитательная работа стала еще действенней.

С. С. Баляскин — личность примечательная; Обликом и характером — чистый россиянин. Лицо открытое, глаза серо-синие с поволокой, глубокие, проницательные, рост богатырский. Его внешность и открытый, доброжелательный характер удивительно располагали к нему. Баляскин любил рассказывать о природе, обо всем увиденном в детстве, о встречах с Пришвиным. Одним словом, был он человеком компанейским, начитанным, умел притягивать к себе людей, зажигать их своей увлеченностью.

У нас с Сергеем вскоре установились дружеские отношения, и мы нередко заглядывали друг к другу в каюты — поделиться мыслями, а то и просто поговорить. Бывало, Баляскин, не стесняясь, прямо говорил мне о моих промахах и даже ошибках. Кто их не совершает, особенно [222] на первых порах командования?! Однако кому приятно слышать о них?! Видя мою реакцию, Баляскин высказывал все, что нужно, и уходил к себе в каюту. А потом через час-другой заходил снова и приветливо говорил:

— Ну как, командир, остыл? Пойдем в кают-компанию, поговорим. Там уже вестовые по твоему рецепту чаек заварили.

Кипишь-перекипишь, бывало, и задумаешься. Конечно, обидно: за чем-то недосмотрел, кого-то зря взгрел чуть ли не на полную катушку. А можно было просто сделать замечание человеку, втолковать... Выходит, прав замполит, и уж совсем хорошо, что прямо в глаза сказал!

Другой раз я к нему заходил и выкладывал свое мнение не менее откровенно. Так и пошло. Коли что трудное появлялось или хорошее — всегда обо всем говорили друг другу без обиняков. Бывало, и попетушимся оба, но всегда поймем друг друга и постараемся помочь. Так рождалось настоящее товарищество.

Перешли мы для отработки организационных задач в самую красивую на острове Русском бухту Новик.

На боевых постах идут тренировки с учебными минами, а орудийные расчеты занимаются на станке заряжания и на приборе Крылова.

День чудесный. Туман еще не закрыл зеленых лесов на окрестных сопках и на вершине горы Русской. С корабля видно даже разнотравье, удивительно крупные яркие цветы, покрывающие все поляны и каким-то чудом забравшиеся на островерхие камни. На мелководье в затаенных местах плавают утки — «морские курочки».

Тишина такая, что с берега — а до него метров шестьсот, не менее — человеческие голоса слышны.

На корабле шум лебедок, поднимающих в клетях мины из погребов. Мины расположены в десять ярусов, и машинисту на паровой лебедке надо не ошибиться — попасть на нужный ярус. Сделать это непросто, так как никакой сигнализации нет. Перед машинистом только барабан лебедки, на котором то наматывается, то разматывается трос.

За тренировками на боевых постах удобнее всего наблюдать с верхнего мостика: видна вся палуба корабля. Все идет нормально. Флотский народ трудится с усердием. И вдруг поломка. Молодой машинист на полной скорости поднимал клеть и не уменьшил скорости, когда [223] клеть подходила к стопорам. В результате стопор согнул подъемник. Досадно — еще не успели начать плавать, а погреб уже вышел из строя.

— Вахтенный! Углицкого и Башкирцева мигом вызвать наверх ко второму минному погребу! — командует старший помощник.

В те времена на минных заградителях телефонная связь командирского мостика была только с артиллерийскими орудиями, а также с кормой, где по боевой тревоге находилось место командира минной части.

Прибежавшие из машинного отделения Углицкий и Башкирцев опять проявили себя с самой лучшей стороны. Они быстро смекнули, в чем дело, и предложили усилить крепление обоймы стопора болтами, а лучший минер главный старшина Коваленко нашел в минной кладовой новый штырь.

К вечеру поломку исправили. Устроили комсомольскую «летучку», на которой состоялся серьезный разговор с виновниками. Решили срочно покрасить марки на тросах подъемников в белый цвет и поставить на грузовых мачтах затемненные синие лампы, чтобы лебедочник мог лучше видеть работающий трос, пришли также к выводу, что надо больше тренироваться ночью. Все эти дельные предложения исходили от комсомольцев и были в скором времени осуществлены.

Для тренировки наводчиков флагманский артиллерист бригады Артем Брезинский передал нам прибор Крылова, а вот дальномерщикам явно не повезло: дальномер новенький, да тренироваться приходилось все по неподвижным, береговым, целям. Дня не проходило, чтобы корабельный артиллерист Москалев не просил дать возможность потренироваться по морской, движущейся, цели...

Беспокойство артиллериста было понятным: 6 каких выходах в море может идти речь, пока корабль не сдаст всех организационных задач! Без этого нам не дадут разрешения поднять вымпел, а значит, и быть зачисленными в плавающий состав.

Обидно: все корабли плавают, а мы находимся только в пределах бухты Новик. Есть только один выход — нажать и побыстрее сдать организационные задачи.

Решили: соберем команду и выложим начистоту все — коли хотите плавать и догнать тех, кто на два года раньше [224] вступил в строй, тогда кровь из носу, а задачи надо сдать через две недели.

Так и сделали. Собрание прошло интересно, а нам с замполитом принесло большую пользу.

На собраниях, которые проводил Баляскин, обычно не велось никаких протоколов, и, пожалуй, самое главное, что их характеризовало, — это предельная искренность. Вот и на этот раз все были едины во мнении: «Томск» и «Эривань» догнать!

Наконец настал долгожданный час. Организационные задачи принимал у нас штаб бригады во главе с Басистым. Сдали все без натяжек. По лицу Николая Ефремовича я видел, что он доволен.

Вскоре пришел и приказ. Мы подняли вымпел. Это означало, что «Теодор Нетте» вступил в строй боевых кораблей. В это же время вошла в строй и «Астрахань». Все-таки оказалось, что обогнать Марина, который теперь командовал «Астраханью», совсем нелегко! А уж в управлении маневрами корабля, особенно при швартовках, лучше его не было...

Так, у теодоровцев продолжалось негласное соревнование с астраханцами.

По минной части, которой у нас командовал очень толковый минный специалист и командир Пехарев, наши дола обстояли несколько лучше, чем у астраханцев, за исключением одного — выборки и подъема из воды поставленных мин. Как мы ни старались, а нередко «Астрахань» — хоть на две-три минуты! — выбирала свои мины раньше нас.

По решению комбрига Васильева минные постановки первоначально мы отрабатывали вместе. О том, что эту задачу у нас будет принимать комбриг, мы знали. К ней усиленно готовились.

Сорок учебных мин, контрольных пеньковых концов (для определения фактической глубины, на которую стала мина) с металлическими буйками, похожими на каравай хлеба, за что их называли «хлебчики», вешки, необходимые для обозначения места фактической постановки мин, а также все нужное для выборки мин из воды — все тщательно проверено и готово к использованию...

Стоим в бухте на рейде. Раннее утро. Как говорится, солнышко еще не проснулось. Я вышел из каюты на верхнюю палубу и вижу: на флагманском корабле подняты паши позывные и еще какие-то сигнальные флаги. [225]

— Сигнальщик, что за сигналы на «Томске»?

— Позывные наши и «Астрахани» и сигнал «Командиру срочно прибыть к флагману».

Только мы успели отвалить от трапа, как смотрим: и от «Астрахани» шлюпка тоже отошла. Тут уж гребцов и подгонять не нужно. Сами жмут что есть духу. К трапу «Томска» подгребаем чуть впереди, но есть на флоте неписаное правило вежливости: младший уступает дорогу старшему. А Марин и годами старше меня, да и командиром минзага стал на два года раньше.

На «Томске» начштаба бригады вручил командирам кораблей по секретному пакету с широкой красной полосой, пересекающей его по диагонали. И добавил:

— Готовить корабли к выходу экстренно. Все остальное узнаете, когда прочитаете документ сегодняшнего учения. Комбриг пойдет на «Астрахани», а на «Теодоре» на учении будут представители штаба бригады. Ясно?

Вот так дела... Выходит, не успели мы взять в руки пакеты, как учение уже началось, и время будет учитываться с точностью хронометра.

— Товарищ Андреев, с вами на вашей шлюпке пойдут флагманский артиллерист Брезинский и механик «Томска» Пинчук.

Пока я выслушивал указания начальника штаба, шлюпка Марина уже отвалила. Попробуй теперь нагони ушедшее время! Наконец все представители собрались, и наша шлюпка тоже отвалила.

— Ребята! Началось зачетное учение. Дорога каждая секунда, жмите, чтобы весла гнулись!..

Видывал я много гребных гонок, сам в них участвовал, призы брал, но чтоб с такой скоростью шла шлюпка, видеть еще не приходилось.

Не успела шлюпка подойти к трапу «Теодора», как я, не выдержав, кричу:

— Старпом! Экстренная съемка с якоря! Через десять минут командному составу собраться в кают-компании!

Загремели колокола громкого боя, расположенные во всех помещениях. Им вторили команды старпома, передаваемые в мегафон с верхнего ходового мостика. В миг ожил весь корабль. Люди, как и положено на флоте, бегом бросились к своим местам. Снимаются брезентовые чехлы с орудий, с грузовых лебедок. Все знают: если выходим в море, то только в полной боевой готовности по боевой тревоге. [226]

Обычно для того чтобы прогреть, довести до нужной температуры любую главную паровую машину, требуется несколько часов. А тут — экстренно. В правилах эксплуатации такое предусмотрено, но подвластна машина только мастерам своего дела. Чуть где промашка — машина выведена из строя, и без вмешательства завода не починишь. Знаю, как трудно сейчас приходится в машинном отделении. Хоть вся машинная команда, — ребята один к одному, все равно волнуюсь. Да и проверяющий Пинчук первый раз за флагманского механика.

У флагманского артиллериста Брезинского требование: пушка и орудийный расчет — одно целое. Стало быть, люди должны работать безукоризненно точно и максимально быстро. А в артиллерийских погребах порядок и чистота должны быть, как в лазарете.

Артиллерия была всей жизнью Артема Брезинского. У него был острый ум и молниеносная реакция. Я догадывался, что мечтал Артем не о нашей разнокалиберной с самыми примитивными приборами управления артиллерии. Как только на флоте был образован дивизион из новых сторожевых кораблей, в командование которым вступил Тихон Андреевич Новиков, Артемий Георгиевич Брезинский стал дивизионным артиллеристом. А когда Северным морским путем с Балтики пришли эскадренные миноносцы «Сталин» и «Войков», когда образовалась 7-я морская бригада, он стал флагманским артиллеристом бригады.

— Товарищ командир, командный состав собран!

Вместе с Баляскиным, который тоже успел ознакомиться с содержанием пакета, спускаемся в кают-компанию.

— Штурман, карту Уссурийского залива! Накладываю на карту полученную кальку минного заграждения.

— Прошу внимания. Времени у нас предельно мало. Суть учения: совместно с «Астраханью» производим в Уссурийском заливе условную минную постановку полного запаса мин. Какие вводные будут давать проверяющие, увидим. После условной минной постановки следуем в залив Славянский, где и производим совместно с «Астраханью» минную постановку — по тридцати учебных мин. Прошу штурмана обратить особое внимание на счисление, а минера на организацию постановки мин одновременно с двух постов! [227]

Сергей Баляскин добавил, что проводить собрание всего личного состава не будем: нет времени, да и обстановка не позволяет. Вся партийно-политическая работа должна быть сосредоточена в боевых частях, на боевых постах, где и следует довести до людей цели и задачи похода.

Не успел Баляскин закончить, как в кают-компанию не вошел, а буквально влетел главный старшина машинистов Углицкий:

— Товарищ командир, машина к походу готова!

— Немедленно поднять наши позывные!

Все командиры разошлись по своим местам. Я же, прихватив из каюты бинокль, быстренько поднялся на верхний мостик.

— Как «Астрахань»? Не поднимала еще своих позывных?

— Никак нет, не поднимала, — немного тушуясь, докладывает сигнальщик-первогодок. И вскоре: — Товарищ командир, «Астрахань» подняла свои позывные.

Выходит, минут пять мы выиграли. Они нам пригодятся.

— Старпом! Учебно-боевая тревога. Якорь-цепь подобрать, оставить на клюзе одну глубину.

Вижу: от «Томска» отвалили две шлюпки, на одной комбриг, на другой начальник штаба бригады.

Не прошло и четырех минут, как старпом доложил:

— Корабль к походу и бою изготовлен.

— Командир, а ведь вроде ничего получается! — обращается ко мне Баляскин.

Пока ничего, это верно, но подождем: ведь недаром говорится — цыплят по осени считают.

— Старпом! Начальника штаба я сам встречу у трапа. Как только он ступит на палубу, чтобы трап был вмиг поднят и завален!

Подошла ожидаемая шлюпка с Басистым.

— Товарищ начальник штаба, корабль к бою и походу изготовлен.

Пока мы поднимались к штурманской рубке, комбриг успел прибыть на «Астрахань», и там подняли на мачте красный флаг с белой пятиконечной звездой — флага младшего флагмана.

— «Астрахань» снялась с якоря, — докладывает старшина сигнальщиков Глухов. [228]

Еще одну проверку на бдительность сигнальной вахте учинил комбриг.

— Старпом! Следуйте за флагманом и дальше кабельтова не упускайте: с сопок может спуститься туман. Сам я по старой штурманской привычке давно уже определил наше место якорной стоянки и занес его в свою штурманскую записную книжку. Сейчас записал время съемки и отсчет лага.

Как только вышли из бухты и легли в кильватер «Астрахани» курсом на выход в Уссурийский залив, Басистый объявил:

— Штурману — туман! Условная минная постановка строго по счислению! Только в конце ее имеете право определить свое место.

Басистый, дав нам вводную, сказал, что пойдет по кораблю. Баляскин отправился его сопровождать. Походив с хорошим начальником по кораблю, многому можно научиться.

Условная минная постановка на кораблях прошла удачно, ошибки в счислении не выходили за пределы установленных норм. Мины опустили в погреба. Пока мы шли к заливу Славянскому, команда пообедала и немного передохнула.

Фактическая минная постановка производилась тоже до счислению. Контрольные концы при сбрасывании мин не перепутались, вехи, которыми отмечали начало и конец постановки мин, стали нормально. Каждый корабль стал на якорь у своей линии мин.

Флагманский штурман бригады Сергей Георгиевич Горшков вместе с корабельными штурманами определил степень точности постановки мин каждым кораблем. Флагманский минер Борис Васильевич Каратаев (Арсений Григорьевич Головко был переведен на должность начальника штаба бригады торпедных катеров) с корабельными минерами по контрольным концам определил точность постановки каждой мины.

Криминалов не было. И штурмана и минеры со своим делом справились. Теперь окончательная оценка зависела от того, как быстро корабль выберет из воды свои мины. И главное — не потерять ни одной!.. Если потеряем — дело дрянь: дежурить и тралить придется до тех пор, пока не найдем. И уж, конечно, вместо плюса за боевую подготовку заработаем здоровенный минус.

Погода стояла тихая. Вода в заливе — что зеркало. [229]

Поэтому, хоть день пошел уже под гору, выборка мин все-таки началась. Требовалось к каждой мине по очереди подвести на шлюпке пеньковый трос, закрепить его за контрольный конец мины и лебедкой подтащить ее к борту корабля. Затем грузовой стрелой поднять на борт. Вроде бы все просто... Но сноровка в этом деле требуется немалая. Да и как-никак хочется все сделать побыстрее, чтобы обогнать «Астрахань»...

С мостика замечаю, что корабль Марина переходит от мины к мине, а на якорь не становится. Вот это да! Молодец Марин! Что придумал! Явно обгонит нас... Пробую делать, как Марин. Получилось. Да и людям так работается веселее: грести, заводя трос к мине, нужно теперь на значительно меньшее расстояние. Уже два десятка мин на борту. Принялись за последний, третий. Как вдруг со шлюпки раздается:

— Стоп машина, проводник на винт намотало!

.Винить гребцов нечего, сам виноват: не сумел провести маневр кораблем. Все попытки очистить винт со шлюпки оказались безуспешными. Водолазов бы сейчас! Но они в нашем штате не предусмотрены. Однако на «Астрахани» водолаз есть.

Горестно размышляю — и вижу, как с кормы кто-то прыгнул в воду.

— Что за кавардак на корме?! — кричу в переговорную трубу.

— Это машинист Башкирцев вместо водолаза нырнул очищать винт! Прихватил с собой боцманский нож...

— Чем нырять с борта, откройте в кормовом минной погребе лацпорт (так называется люк для сбрасывания мин с нижней палубы), спустите шторм-трап или беседку, чтобы легче было работать!..

Что ни говори, а Башкирцев толковый младший командир...

Работа по очистке винта хоть и медленно, но продвигалась. А тем временем «Астрахань» уже почти заканчивала выборку своих мин. Я спустился в минный погреб и наблюдал за работами. Сквозь открытый люк слышу голос рассыльного:

— Товарищ командир, семафор!

— Читай.

— «Командиру. Могу прислать водолаза. Марин».

— Пиши: «Командиру «Астрахани». Благодарю за [230] товарищескую помощь, заканчиваем своими силами. Андреев».

Наконец-то винт очищен. Но сорок минут улетело безвозвратно. И все по моей вине. Сам учил людей, как лучше работать, а гут...

Залюбоваться можно, как экипаж трудится, стараясь нагнать упущенное командиром. Да, с такими ребятами можно хоть в огонь, хоть в воду. А это в нашем военном деле самое главное.

«Астрахань» тем временем начала тралить, — видимо, потеряла мину.

— Сигнальщик! Семафор на «Астрахань»: «Командиру. Могу выслать две шлюпки с тралом. Андреев».

И тотчас получил ответ: «Когда выберешь мины, присылай. С благодарностью. Марин».

Соперники соперниками, а жили мы дружно.

К концу кампании наши показатели были не ниже, а даже чуть выше, чем у других кораблей.

Дальше