Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Последние залпы

К исходу дня 25 апреля 1945 года 47-я армия с 9-м гвардейским танковым корпусом завершила сложный маневр по охвату Берлина с севера и запада. Учитывая успешное продвижение армии, командующий 1-м Белорусским фронтом Маршал Советского Союза Г. К. Жуков приказал, выполняя ранее поставленную задачу, выдвинуть передовые отряды на рубеж Берге, Гросс-Бенитц, Пэвезин, Цохов{17}.

Для успешного решения задачи по разгрому противника, окруженного в Берлине, важно было сбить его части с правого берега Хавеля с рубежей Шпандау, Потсдам, с тем чтобы исключить прорыв остатка войск берлинского гарнизона через Хавель под прикрытием своих подразделений, находившихся на правом берегу реки.

В 11 часов 30 минут после перегруппировки 125-й стрелковый корпус возобновил наступление с целью прорвать западный фас внутреннего оборонительного берлинского обвода. С боями продвинулся вдоль берега озера Закроверзее и к Гатову. События развивались стремительно. Общее ликование охватило бойцов и командиров, когда в войсках стало известно, что в полдень северо-западнее Потсдама, в районе Кетцина, произошло соединение 2-й гвардейской танковой и нашей 47-й армий 1-го Белорусского фронта с 4-й танковой армией 1-го Украинского фронта. Советские войска окружили Берлин.

Теперь ясной становилась наша задача: с одной стороны, не дать возможности прорваться в осажденный Берлин армии генерала Венка, которую, как последнюю спасительницу, звал на помощь Гитлер; с другой стороны, полностью блокировать для окончательного разгрома осажденный берлинский гарнизон.

События последних дней войны расписаны военными историками по часам и минутам. Можно в такой же последовательности [204] рассказывать о боевых действиях 125-го стрелкового корпуса. На долю его бойцов и командиров выпала почетнейшая задача сражаться на самых горячих рубежах заключительного этапа Великой Отечественной войны. В книге «Последний штурм», подготовленной Институтом военной истории Министерства обороны СССР, есть такая оценка действий нашего корпуса: «Наиболее важным итогом боев 26 апрели явилось расчленение всей окруженной в районе Берлина группировки на две изолированные части: большую, окруженную в самом городе, и меньшую, окруженную в районе остров Ваннзе, Потсдам. Эта изоляция была достигнута в результате выхода 125-го стрелкового корпуса к р. Хавель с запада в районе Гатова и 7-го гвардейского танкового корпуса к этой реке с востока в районе западнее Хеерштрассе»{18}.

Эти бои навсегда отложились в моей памяти своей особой, казалось бы, бессмысленной ожесточенностью. Продолжавшая бушевать свинцовая метель войны на пороге Великой Победы вырывала из наших рядов боевых товарищей. Горечь утраты их в разгар буйной весны, когда рвущаяся к солнцу зелень листвы пробивалась даже на пепелищах, останется навсегда. Двух Героев Советского Союза почти одновременно потерял наш корпус: моего заместителя генерал-майора Ивана Васильевича Давыдова и командующего артиллерией полковника Николая Александровича Михеева. В годы гражданской войны они, рядовые бойцы революции, стали коммунистами, навсегда связали свою судьбу с Красной Армией, честно, до последнего удара сердца, выполнили свой солдатский долг перед Родиной.

На место павших героев-коммунистов становились новые бойцы. Многие из них до сих пор рядом с сердцем носят партийные билеты, где в строке «Время вступления в партию» дата: «Апрель 1945 года». Только за этот месяц начальник политотдела 175-й стрелковой дивизии подполковник М. В. Бочков лично вручил бойцам и командирам 60 партийных билетов и кандидатских карточек. Лучшие из лучших находили свое место в рядах партии Ленина в дни сражения за Берлин.

После одного из боев мне довелось побывать на партийном собрании в 373-м артиллерийском полку. Слушалось дело о приеме кандидатом в члены ВКП(б) ефрейтора Николая [205] Максимовича Колотилина. Выступающие говорили предельно кратко.

— Все помнят вчерашний день, — сказал начальник связи дивизиона капитан Петренко. — Пришлось потрудиться пушкарям под непрерывным артиллерийско-минометным обстрелом. Связь работала надежно. Почему спросите? Колотилин под огнем врага устранил пятьдесят четыре обрыва провода. Пятьдесят четыре!

— У нас Колотилина в дивизионе знает каждый. И немудрено — в полку он с декабря 1942 года. О том, как воевал, говорят награды: орден Славы III степени, медали «За отвагу», «За боевые заслуги». За новые боевые дела представлен к ордену Славы II степени. Верю: Колотилин будет достойным коммунистом, — подвел итог начальник штаба дивизиона капитан Герасимов.

Когда коммунисты единогласно проголосовали за прием ефрейтора Колотилина кандидатом в члены ВКП(б) и разошлись по расчетам, я спросил:

— Почему вы раньше не вступали в партию, Николай Максимович? Ведь воюете давно и хорошо. Награды об этом говорят.

— Награды не сразу появились, — смущенно сказал ефрейтор. — Мне наш парторг, лейтенант Шемзухов, давно о партийной принадлежности думку подбросил. Только считал, рано. А сейчас наш дивизион в самом пекле. Значит, думаю, пора...

Вот оно, как закаляется сталь! В самом пекле.

В эти дни, из показаний пленных гитлеровцев, которыми войсковые разведчики в избытке снабжали штаб корпуса, все больше вырисовывалась картина политико-морального разложения войск противника. Как вешний снег, таяли у гитлеровцев последние надежды на спасение, на новое оружие, обещанное, как панацея от поражения, заправилами третьего рейха.

После войны я узнал, что 27 апреля генерал Кребс при встрече с Гитлером вынужден был признать, что от армии Венка нет никаких известий, а обстановка в Берлине критическая.

К созданию такой обстановки немало усилий приложили и воины нашего корпуса. В районе аэродрома в Гатове сходящимся ударом 60-й и 76-й стрелковых дивизий удалось окружить большую группировку противника. Наши войска способствовали также блокированию гарнизона города Шпандау. [206]

Для здравомыслящих людей в Германии все больше становилась ясной бессмысленность дальнейшей вооруженной борьбы. Как я уже говорил, с каждым днем гитлеровская армия все сильнее разлагалась. Массовым стало дезертирство. Резко упала дисциплина, а следовательно, и управление войсками. На дорогах, ведущих в наш тыл, появились длинные колонны военнопленных.

Когда речь заходит о военнопленных, мне всегда вспоминается курьезный случай, происшедший с начальником топографической службы корпуса майором Л. К. Рождественским. В ночь на 29 апреля я приказал ему в районе окружения группировки противника на аэродроме в Гатове уточнить истинное положение наших передовых подразделений в полосе 60-й стрелковой дивизии.

Майор отправился на передний край в сопровождении автоматчика и, как говорится, в воду канул.

К утру в штабе корпуса забеспокоились. Начали названивать в 60-ю стрелковую, но никто там нашего майора не видел и никто ничего о нем не знал.

На рассвете меня поднял с постели тревожный звонок командира дивизии полковника Г. С. Иванова.

— К моему передовому наблюдательному пункту следует автомашина с белым флагом, — докладывал полковник. — Ясно вижу советского и немецкого офицеров в ней.

«Откуда взяться в Гатове нашему офицеру?» — размышлял я. Приказал огня не открывать. Машину пропустить в боевые порядки дивизии.

Через некоторое время вновь позвонил Иванов. Сказал, что передает трубку парламентеру.

— Докладывает майор Рождественский, — раздался голос пропавшего корпусного топографа. — Всю ночь вел переговоры с немецким командованием, товарищ генерал-лейтенант. Согласны сдаться в плен группа офицеров во главе с генералом и с ними две тысячи солдат.

— Весь гарнизон? — недоверчиво переспросил я.

— Так точно, весь гарнизон городка и аэродрома. Оружие уже сложили. Построились в колонну. Ждут ваших указаний.

— Если уже и построились, пусть ждут. Передайте трубку Иванову, я дам ему распоряжение о встрече и проводах в наш тыл...

Что же произошло? Ночью Рождественский на переднем крае 60-й стрелковой дивизии натолкнулся на большую группу разведчиков противника и был окружен ими.

Майор не растерялся. На отличном немецком языке он [207] властно приказал проводить его, парламентера Красной Армии, к начальнику гарнизона.

Начав вынужденный спектакль, Рождественский доиграл его мастерски до конца. Гитлеровцев покорила его твердость и предъявленный от командования Красной Армии ультиматум с требованием безоговорочной капитуляции.

Справедливости ради следует сказать, что над разложением гарнизона уже очень хорошо поработали наши пропагандисты с помощью громковещательных установок. Кроме того, в ту же ночь начальник политотдела 76-й стрелковой дивизии подполковник Долгополов направил к коменданту окруженного гарнизона группу немецких солдат с предложением сдаться в плен. Поэтому появление в стане противника в качестве парламентера офицера штаба корпуса во всех отношениях выглядело логичным для иногда чересчур рационально мыслящих немцев.

Не менее курьезен, чем начало, был финал этой истории для начальника топографической службы.

Я приказал, чтобы майор Рождественский срочно прибыл ко мне. В штабе сбились с ног, но он снова как в воду канул. Кто-то даже пошутил: «Видно, пошел другой гарнизон разоружать...»

Позвонил начальнику особого отдела.

— У меня он, товарищ генерал-лейтенант, — успокоил меня полковник. — Показания дает, как в плен к немцам попал.

— Немедленно отправляй майора в штаб, — сказал я, не зная, смеяться или сердиться. — Ну, подумай, какой же он преступник, если такое дело провернул, сколько наших людей от смерти спас. Гарнизон тот голыми руками было не взять. Могли сопротивляться до последнего. Я ему орден Красной Звезды приготовил, а ты что?

Удачно завершилась и операция «Цитадель Шпандау», проведенная группой политработников политотдела 47-й армии во главе с полковником М. X. Калашником. О том, как удалось склонить гарнизон к добровольной сдаче нашим войскам, подробно рассказывается в книге Михаила Харитоновича «Испытание огнем». Мне запомнились приведенные в ней слова бывалого солдата:

«...Только я так полагаю: нет расчета лезть под пули из-за какой-то сотни взбесившихся фашистов. Войне-то скоро шабаш, хочется вернуться домой с победой... Прикажут штурмовать эту самую крепость, от других не отстану. Но... где можно, лучше мирным путем улаживать дело»{19}. [208]

Такие рассуждения диктовались трезвым расчетом, которым руководствовалось и командование, отказавшись от штурма крепости.

Операция «Цитадель Шнандау» была по времени наиболее длительной — с 27 апреля по 1 мая 1945 года. Благодаря продуманности, конкретности, убедительности и гибкости в применении форм и методов работы с противником она окончилась успешно. Гарнизон крепости Шпандау в 15.00 1 мая 1945 года капитулировал.

К сожалению, далеко не всегда гитлеровцы мирились с мыслью о неизбежности капитуляции. Как теперь известно, 28 апреля генерал Вейдлинг докладывал Гитлеру, что войска сумеют продержаться не более двух дней, потому что они останутся без боеприпасов и продовольствия, и предложил осуществить прорыв из окружения вдоль Андер Хеерштрассе южнее Вильгельмштадта на запад тремя эшелонами.

В первом эшелоне, усиленном танками, штурмовыми орудиями и артиллерией, — 9-я парашютная дивизия с подчиненной ей боевой группой «Эдер» и части 18-й моторизованной дивизии.

Второй эшелон — боевая группа СС Монке в составе двух полков и батальона морской пехоты. Со вторым эшелоном должна прорываться и гитлеровская ставка.

Третий эшелон — остатки танковой дивизии «Мюнхеберг», боевой группы «Беренфенгер», остатки 11-й моторизованной дивизии СС «Нордланд» и часть сил 9-й парашютно-десантной дивизии{20}.

Генерал Вейдлинг в своих показаниях позднее писал:

«Фюрер долго размышлял. Он расценивал общую обстановку как безнадежную. Это было ясно из его длинных рассуждений, содержание которых вкратце можно свести к следующему: если прорыв даже и в самом деле будет иметь успех, то мы просто попадем из одного «котла» в другой. Он, фюрер, тогда должен будет ютиться под открытым небом, или в крестьянском доме, или в чем-либо подобном и ожидать конца. Лучше уж он останется в имперской канцелярии. Таким образом, фюрер отклонил мысль о прорыве»{21}.

Однако эту мысль не отклонили преемники Гитлера после его смерти. Начав переговоры с советским командованием [209] о капитуляции, они одновременно активно готовили прорыв в направлении Штрезова, Вильгельмштадта и далее на запад к нашим союзникам, которые в это время наступали, не встречая никакого сопротивления.

На правом берегу реки Хавель в направлении Штрезова, Рулебена, Вестенда противник удерживал узкий коридор, соединяющий его с основной берлинской группировкой.

28 апреля 1945 года окруженная группировка в районе Вестенда усиливается за счет частей противника, отошедших под ударами 2-й гвардейской танковой армии из Шарлоттенбурга, а также за счет группировки, окруженной в районе Штрезова. Численность ее достигает более 20 тысяч человек с тайками и штурмовыми орудиями. Ударами с востока и запада она оттеснила части 56-й танковой бригады на рубеж ст. Хеерштрассе, ст. Пихельсберг. Таким образом, гитлеровцы получили свободный выход к берегу Хавеля{22}.

Вновь войска 125-го стрелкового корпуса оказались в центре событий. Им ставится задача завершить уничтожение разрозненных групп врага юго-западнее Потсдама, в районе Гельтова, ликвидировать группу противника в Пихельсдорфе. В этих боях снова крепко выручали пехотинцев наши старые друзья из 334-го гвардейского тяжелого самоходного полка.

В Пихельсдорфе гитлеровцы укрепились в больших каменных домах, они стреляли из окон и чердаков фаустпатронами. Самоходки медленно продвигались по центральным улицам города — они узкие и темноватые. Внезапно бухнул глухой удар фаустпатрона. Командирскую машину резко качнуло. В борту самоходки вырван большой кусок металла. Механик-водитель резко повернул машину за угол дома. Еще выстрел... и патрон врезается в стену противоположного дома. Автоматчики соскочили с машин, окружили дом и в коротком бою уничтожили группу фаустников.

Такими я увидел со своего наблюдательного пункта совместные действия пехотинцев и самоходчиков. А вот появился и старый знакомый, командир полка гвардии подполковник Федор Горащенко. Он с удивлением начал спрашивать меня, почему сегодня, 1 мая, по приказу командующего полк снова идет к Берлину по тем же местам, по которым наступал накануне?

— Как-то неудобно получается, товарищ генерал, мы громыхаем назад, — говорил Геращенко. [210]

— Это же фронт с перевернутыми флангами, или, как говорили раньше на учениях, многослойный пирог. — Я конкретизировал задачу самоходчикам и на прощание предупредил: — Смотрите, гвардейцы, не подкачайте. За операцией следит маршал Жуков. Не хотят гитлеровские выкормыши, оставшиеся в окруженном Берлине, сдаваться — рвутся на запад.

— Долго будем помнить нынешний Первомай, — вытирая вспотевший лоб тыльной стороной ладони, сказал Горащенко. — А говорили, капитулировали фрицы!

2 мая 1945 года гарнизон Берлина капитулировал. Но гитлеровцы в свои предсмертные часы сделали еще одну попытку спастись от возмездия. На рассвете 2 мая 1945 года по обороне правофланговых частей 132-й стрелковой дивизии и левофланговых частей 76-й стрелковой дивизии нанесли удар две сильные группировки противника. Первая, численностью более 17 тысяч человек с танками и самоходными установками, используя шоссейный мост через реку Хавель и плацдарм на левом берегу реки в районе северо-восточнее Пихельсдорфа, после короткой, но мощной артподготовки прорвалась в стыке 216-го стрелкового полка 76-й стрелковой дивизии и 712-го стрелкового полка 132-й стрелковой дивизии. Вклинившись в наш растянутый фронт обороны, гитлеровцы двинулись на юго-запад в направлении Зеебурга. В составе этой группы находилось до 300 видных фашистских функционеров. Вторая, численностью до 30 тысяч солдат и офицеров с танками и штурмовыми орудиями, с утра 2 мая 1945 года прорвалась в районе железнодорожного моста, южнее островной части Шпандау, и вклинилась в оборону 498-го и 605-го стрелковых полков 132-й стрелковой дивизии, имея задачу выйти в районы Фалькензее, Лагер Дебериц, в последующем прорваться к Эльбе{23}.

Занимая оборону на широком фронте, 132-я и 76-я стрелковые дивизии, разъединенные вклинившимися в их боевые порядки подразделениями гитлеровцев, вели упорные бои с прорывающейся группировкой противника, действовали самостоятельно, смело и решительно, стремясь уничтожить живую силу и технику врага...

Хотелось бы коротко рассказать о том, как отважно дрались наши люди с 40-тысячной группировкой гитлеровцев, пытавшейся прорваться из Берлина 2 мая 1945 года южнее Шпандау. [211]

...Когда после артподготовки немецкие войска огромной лавиной с танками впереди двинулись на прорыв, наши экипажи самоходных артиллерийских установок и пехота не дрогнули, а, затаившись, ждали команды на открытие огня. Расстояние все время сокращалось: не более километра, 800... 700... 600 метров. Уже четко различаются машины, орудия, солдаты и офицеры...

Ленинградец лейтенант А. Стартов первым открыл огонь по головному танку, за ним бьют по противнику другие орудия САУ. Головной танк встал. Старшов командует:

— Еще снаряд!.. Еще!

В бой вступили экипажи лейтенантов Орлова, Соплякова, Громова и других. Немецкий танк «тигр», на которого когда-то так много возлагали надежд фашисты, вспыхнул и взорвался с такой силой (он, видимо, был с полной заправкой и переполненный снарядами), что все вокруг содрогнулось. Немецкая пехота рассеивается. Бои переносятся в леса и кустарники и продолжаются до ночи. А под прикрытием темноты фашисты снова рвутся из столицы на запад. Пешие, на легковых и грузовых машинах, они заполнили дороги около Берлина. В темноте трудно различать своих и чужих. Поэтому наше командование установило световые сигналы для обозначения своих автомашин, бронетранспортеров и танков.

Отлично действовали подчиненные гвардии подполковника Горащенко, получив задачу оседлать дороги. Вот едет легковая машина без света. Гвардии лейтенант Иван Бочаров наблюдает за ней в открытый люк самоходки, дает установленный в эти дни сигнал ракетами. Водитель машины на сигнал не реагирует, увеличивает скорость. Лейтенант повторяет сигнал, машина мчится дальше. Тогда он приказывает послать ей вдогонку 122-мм снаряд, который буквально разворачивает машину. Выясняется: в ней ехали фашистские офицеры. Гвардии лейтенант в этих боях подбил два танка и два орудия.

В полку любили веселого, жизнерадостного двадцатилетнего лейтенанта Ивана Бочарова, а друзья-офицеры звали его просто Ваней. Эту любовь он завоевал своими боевыми делами. Мне вспомнилась лесная опушка у Вислы, освещенная косыми лучами заходящего солнца. Полк расположился на привал. Потянуло дымком походных кухонь, слышались шумные разговоры и смех. В глубине леса весело заливалась гармошка. На плоской башне самоходки дробил каблуками чечетку молодой, с яркими синими глазами лейтенант. [212]

— Кто это? — интересовались бойцы.

Небольшого роста сержант в танковом шлеме и замасленной телогрейке ответил:

— Новый командир самоходной установки.

— Вот это плясун! У нас еще таких не видали...

— Говорят, артист.

— Артист-то артист, а вот как он поведет самоходку в бой, — услышал я за спиной чей-то голос.

Прошло некоторое время. Зимой 1945 года полк в течение нескольких дней вел непрерывные бои в Польше за освобождение города Шнейдемюль. Продвижению нашей пехоты мешал немецкий бронепоезд. Самоходные артиллерийские установки, прикрываясь кустарниками, встали ночью в засаду.

Когда бронепоезд продвигался по железнодорожной линии, наши самоходки внезапно ударили из 122-мм пушек. Бронепоезд сгорел. Мне доложили, что в этом бою особо отличился экипаж под командованием Ивана Алексеевича Бочарова. И в Берлинской операции лейтенант не раз проявлял мужество и храбрость. За боевые подвиги Бочаров был награжден тремя боевыми орденами и многими медалями. До войны он окончил Чебоксарский театральный техникум. Работал в театре, на фронте этот человек сугубо мирной специальности стал бесстрашным воином. Великую Отечественную Бочаров начал красноармейцем, закончил офицером. После войны вновь вернулся к своему любимому делу, работал актером.

С утра 2 мая бой шел непрерывно целые сутки. В течение второй половины дня 2 мая 1945 года и в ночь на 3 мая части 132-й стрелковой дивизии во взаимодействии с 93-м стрелковым полком 76-й стрелковой дивизии обходом с севера и юго-запада отрезали немецкой группировке пути прорыва в северо-западном направлении на Фальхенхаген.

Великолепно действовали в этих боях артиллеристы. Вечером 2 мая я побывал в 80-м артиллерийском Краснознаменном полку, которым командовал подполковник Спиридон Дмитриевич Постолако. Сражаясь с накатывающимися волна за волной гитлеровцами, батарейцы насмерть стояли у Пихельсдорфа. Ценою собственных тяжелых потерь они не пропустили врага. О величайшем мужестве и стойкости артиллеристов говорит такой факт: только за один день боев — 2 мая — подполковник Постолако представил к награждению орденами и медалями 66 красноармейцев и офицеров.

Как и подчиненные подполковника Постолако, героически дрались с обезумевшими гитлеровцами артиллеристы [213] 100-го отдельного истребительно-противотанкового дивизиона 76-й стрелковой дивизии под командованием майора Николая Васильевича Термолова, занимавшего огневые позиции в районе Штакена.

Дорого обошлась гитлеровцам их последняя авантюра. За 2 и 3 мая 1945 года только в полосе 132-й стрелковой дивизии они потеряли убитыми и ранеными более 2000 солдат и офицеров, пленными 2387 человек. Кроме того, взято в плен переодетых в гражданскую форму солдат, а в основном офицеров, 650 человек. Соединения корпуса уничтожили и подбили: танков — 15, самоходных орудий — 12, бронетранспортеров — 35, зенитных орудий — 5, автомашин — 160.

Так бесславно кончилась последняя попытка фашистов вырваться на запад из берлинского котла. Гитлеровцы не хотели сложить оружие в центре Берлина, сложили на его окраинах.

К исходу 8 мая 1945 года на правом берегу Эльбы северо-восточнее Магдебург, Бург соединения 125-го стрелкового корпуса провели последний бой, сбросив в реку сопротивляющиеся группы гитлеровцев. Дальше идти было уже некуда — на левом берегу реки стояли американцы, наши союзники. Они и принимали недобитых гитлеровцев. При сближении с нашими частями американцы выпустили в небо серию ракет, наши также ответили условными сигналами.

Ракеты всегда служили сигналом к атаке, теперь стали сигналом к миру. Над Эльбой вдруг установилась тишина. Умолк гром орудий, но никто из нас еще не мог поверить во все то, что уже совершилось. Для 125-го стрелкового корпуса война кончилась. Между нами и союзниками не оставалось ни одного гитлеровца, лишь только несла свои темные воды молчаливая Эльба.

Каждый из этих незабываемых исторических дней и часов приносил все новые и новые вести. По советскому радио передавали сводки о продолжающихся боях на Украинских фронтах, а иностранные радиостанции весь день 7 мая и весь день 8 мая 1945 года говорили о капитуляции Германии.

Москва заговорила об этом только тогда, когда был подписан Акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил.

Май 1945 года принес нам величайшую радость — Победу. Но были и другие приятные сообщения. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 28 мая 1945 года в числе соединений, отличившихся в Померанской операции, корпус [214] был награжден орденом Кутузова II степени. Заключительные бои с гитлеровцами принесли ему почетнейшее наименование Берлинского.

Полыхали на полковых и дивизионных митингах увитые орденскими лентами Боевые Знамена. Великим счастьем и радостью светились лица замечательных и неповторимых людей — моих фронтовых побратимов: выстояли, дошли, победили!

В святые минуты Великой Победы каждый из ее солдат, будь он рядовым или генералом, думал о Родине. Она звала на подвиг, и мы его совершили. В те первые минуты уже не фронтового, а мирного затишья я вдруг отчетливо понял, что мы все вскоре вернемся на Родину. И так ясно представилась мне наша русская сторона, что у меня, уже немолодого, бывалого солдата, запершило в горле. Увидел я в мыслях смоленскую деревню, где провел детство, шепчущиеся березы под окном старенького дедовского дома, представил себе ясные, росистые рассветы и багровые закаты, луга и запах мяты, даже вкус студеной воды, что, бывало, я черпал ладонями из родника, ощутил на губах... И каждая мелочь, которую вспоминал, была мне необыкновенно дорогой и милой. [215]

Дальше