Содержание
«Военная Литература»
Мемуары
Светлой памяти командира 2-й Ленинградской, партизанской бригады, Героя Советского Союза Николая Григорьевича Васильева посвящаю эту книгу

Часть первая.

«Добровольцы, вперед!»

Яркое проявление животворного патриотизма советских людей в войне - всенародное партизанское движение. Партизанское движение было важнейшей силой в борьбе с врагом. Оно вносило панику и дезорганизацию в его ряды. В тесном взаимодействии с советскими воинами партизаны наносили крупные удары по противнику.
История КПСС (М., Политиздат, 1974, с. 524)

ПЕРВЫЕ ДНИ.

1941 год, 22 июня - 4 июля

Этот день навсегда запомнили тысячи и тысячи людей. Я уверен - он памятен всем в деталях, в подробностях даже самых незначительных. И не потому, что мы именно тогда поняли всю неотвратимость и весь ужас случившегося - война! - а потому, мне кажется, что в каждый из потянувшихся от июня сорок первого к маю сорок пятого года дней все думали о той жизни, которая осталась позади, и, конечно же, последние дни, часы, минуты этой жизни - радостной, счастливой, мирной - мы все бесконечное количество раз перебирали в памяти, и казались они особенно прекрасными.

Тот день был солнечным. Хорошее летнее воскресенье. Рано утром я выехал на стрелково-охотничий стенд, который находился вблизи Стрельны, у залива, в районе Знаменки. Там проходили соревнования на первенство города.

В то время я заведовал учебно-спортивным отделом городского Комитета по физической культуре и спорту и преподавал по совместительству на кафедре физвоспитания в Ленинградском институте инженеров железнодорожного транспорта. На стенд я попал впервые, и организаторы первенства с увлечением объясняли мне правила состязаний: показывали мастерскую по производству летающих мишеней-тарелочек, работу метательных приспособлений, знакомили .со спортсменами. Интересным был состав участников. Молодые, крепкие ребята - и рядом пожилые мужчины и даже старики. Женщины, молоденькие девушки - и совсем мальчишки лет по двенадцать- пятнадцать. Студенты, рабочие, ученые, художники, инженеры, школьники, служащие...

Я познакомился тогда с одним из самых страстных энтузиастов этого вида спорта, председателем секции стендовой стрельбы Евгением Михайловичем Глинтерником. Он был известен еще и тем, что писал увлекательнейшие охотничьи рассказы. Впоследствии нам довелось много лет работать вместе. Здесь же познакомился я и с художником Александром Александровичем Блинковым, тоже страстным стендовиком. Он, кстати, не оставил своей привязанности и по сей день. Через несколько месяцев наши пути сошлись в Партизанском крае.

...Соревнования в полном разгаре. Гремят выстрелы. Разлетаются на мелкие куски взлетающие мишени. С азартом подсчитываются результаты. Бурная реакция зрителей на удачу и не менее бурная - на ошибки. Словом, кипящая атмосфера соревнований. А небо безоблачно. Тихо. И жара. Только странная деталь: удивительно много самолетов в воздухе.

По пути домой я обратил внимание на какие-то группы людей около Кировского завода. У некоторых через плечо противогазные сумки. Какое-то оживление. Впрочем, я был слишком увлечен впервые увиденными соревнованиями и смотрел в окно рассеянно.

Следующая картинка в воспоминаниях - возвращение домой. Мне говорят о том, что несколько раз звонили из комитета. Просили связаться с ними немедленно.

Я набираю номер - и это оглушающее известие: война!

Спорткомитет находился тогда на Фонтанке, в здании, где размещается сейчас Дом ДОСААФ. Полчаса на дорогу, еще несколько минут ожидания. Затем в кабинете председателя комитета А. А. Гусева началось совещание.

Существо дела - перестройка работы Комитета по физической культуре и спорту с учетом условий военного времени. И, как нередко бывает в случаях резкого изменения обстановки, никто, в том числе и председатель, толком не знает, что же на самом деле необходимо, что первостепенно, а что менее важно. Сейчас наивными и странными покажутся выдвигавшиеся в тот день идеи: о подготовке силами спортивных специалистов резерва для армии, об организации лечебной гимнастики в военных госпиталях и другом подобном. Но кто знал в те часы масштаб случившегося!

Мне вспомнилась финская война. Ведь только что вернулся домой! Вспомнились снега Карельского перешейка, одна из отчаянных наших атак под кинжальным пулеметным огнем финского дота, когда лежал я в снегу среди голого поля и уже наверняка знал, что если не эта, так следующая очередь меня обязательно достанет, но пулемет захлебнулся, и я долго не мог поверить, что бою конец и я из него вышел. Еще доты - десятки дотов на считанных в общем-то километрах,- и бои, бои, бои... Но ведь сейчас предстояло куда более страшное. Война с врагом, покорившим почти всю Европу. Обладающим колоссальной военной мощью.

К концу совещания я уже точно знал: все, о чем только что говорилось, мы обязаны были делать в мирное время, а сейчас надо думать совсем о другом. С организацией лечебной гимнастики справятся старики и женщины, а я - мужчина, мне, слава богу, не семьдесят, а тридцать четыре, и, значит, мое место в строю.

Ночью - первая воздушная тревога. Мы с женой вышли из дома на Международный проспект{1} и долго всматривались в светлое летнее небо. Гудели самолеты, но понять, что происходило в воздухе, было невозможно. На Сенной площади люди собирались группами, что-то взволнованно обсуждали, спорили. Разные мнения по поводу объявленной тревоги: оптимизм и пессимизм, спокойствие и нервозность... И все-таки это была почти мирная картина, война еще только протягивала к Ленинграду свою руку.

Много лет спустя я узнал, что в ту ночь над Ленинградом батареей старшего лейтенанта Тимченкова в 1 час 45 минут был сбит первый вражеский бомбардировщик Ю-88.

Наутро - в военкомате, прошусь на фронт. Здесь сутолока, сотни людей осаждают кабинеты, но только очень немногие получают направления с адресами пунктов сбора мобилизованных. И, как ни горячатся остальные, им приходится уходить ни с чем.

- Ждите, вызовем....

Эти же слова сказали и мне.

Досадуя, поехал на работу. Злился, слушая разговоры о том, что будет делать комитет в военное время. Ходил как неприкаянный. Ведь вот чертовщина - на улице, в трамвае казалось, что женщины и старики смотрят с укором и вот-вот скажут: «А вы что, молодой человек, здесь болтаетесь? Почему не на фронте?..»

Помню, как раз в те дни встретил я на улице старика. Он выходил с Марсова поля, шагал деловито и твердо. Борода у него была окладистая, стариковская. А на груди - три Георгиевских креста.

Я впервые увидел человека с наградами царского времени. Был удивлен сначала. А потом подумал: награды-то боевые, получены они за отвагу при защите Родины. Удивительно ли, что старик повесил на грудь знаки боевого отличия? Нет. Он просто напоминал нам о воинской славе России, он патриот и свое отношение к начавшейся войне выказал пусть по-своему, по-стариковски, но ясно.

Узнал, что один из моих знакомых получил повестку и ушел на фронт. За ним другой, третий... А мне в военкомате опять: «Ждите, не мешайте». Наконец понял, в чем дело. Поскольку я продолжал работать в Институте инженеров железнодорожного транспорта - находился на особом учете.

Руководил институтом тогда Михаил Михайлович Панфилов, к нему я и отправился. И тут же получил предложение возглавить оборону института, поскольку на этот счёт уже были указания сверху.

- Какая оборона, Михаил Михайлович? - удивился я. - Что делать-то нужно?

Оказалось, что при воздушных налетах этой службе предстоит организовывать тушение пожаров и что-то в том же духе... Я категорически отказался.

Тогда, связавшись с парткомом, Панфилов предложил мне другое: возглавить два скомплектованных из студентов четвертого и пятого курсов батальона, которым предстояло отправиться на восстановление разрушенных вражеской авиацией железнодорожных узлов, станций, путей. Видимо, это где-то далеко, в районе боевых действий. Значит, похоже на настоящее дело. И я согласился.

Оформление документов много времени не заняло.

В комитете я сказал, что ухожу на фронт. Жене - что срочно выезжаю на строительство инженерных сооружений куда-то на Карельский перешеек (чтобы не волновалась). И... как в воду глядел: именно для этого и именно туда нас и послали. На старую финскую границу, на тот самый участок, где я всего полтора года назад в составе 588-го стрелкового полка включился в финскую войну. Я был тогда начальником инженерной службы. Знал, конечно, что такое оборонительные сооружения. Теперь именно здесь мы начали строить доты, дзоты, эскарпы и контрэскарпы.

Эту оборонительную линию мы называли в шутку «линией ЛИИЖТа» - намек на то, что знаменитой «линии Маннергейма» она не уступит. Строили с энтузиазмом, строили добротно. Но, честно сказать, я до сих пор так и не узнал, какую роль в обороне города сыграло сделанное нами. Правда, где-то в тех местах наступление противника было остановлено, и, может быть, наша работа в какой-то степени армии помогла.

Я сказал, что работали мы с энтузиазмом. Но, думаю, не я один внутренне протестовал против такого для себя назначения. Попали-то, в общем, не туда, куда стремились...

Шли дни. Мы ловили каждое сообщение с фронтов по радио, запоем читали газеты. И, как я убедился позже, знали очень и очень мало. А на одиннадцатый день войны, 3 июля,- речь Сталина:

«Товарищи! Граждане!

Братья и сестры!

Бойцы нашей армии и флота!

К вам обращаюсь я, друзья мои!

Вероломное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину, начатое 22 июня,- продолжается... враг продолжает лезть вперед... Над нашей Родиной нависла серьезная опасность... страна вступила в смертельную схватку со своим злейшим и коварным врагом - германским фашизмом... Вместе с Красной Армией на защиту Родины подымается весь советский народ... необходимо, чтобы наши люди, советские люди поняли всю глубину опасности... отрешились от благодушия, от беспечности... чтобы в наших рядах не было места нытикам и трусам, паникерам и дезертирам, чтобы наши люди не знали страха в борьбе... Мы должны немедленно перестроить всю нашу работу на военный лад, все подчинив интересам фронта и задачам организации разгрома, врага... В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды... создать... народное ополчение, поднять на борьбу всех трудящихся...»{2}

Эту речь слушали все. И запомнили ее все - накрепко и надолго. Потому что впервые узнали тогда люди горькую правду о тяжелом положении нашей страны. И еще потому, что эта речь вооружила всех ясной и четкой программой действий.

Наши батальоны срочно перебросили в Ленинград.

В актовом зале института состоялось общее собрание. Докладывал заведующий кафедрой марксизма-ленинизма, доцент, член парткома Сергей Михайлович Гришуков. Партком призывал студентов и преподавателей вступать в армию народного ополчения. Так я получил направление в дивизию Октябрьского района.

Казалось, что все встает наконец на свои места, что дальнейшая моя судьба становится более или менее ясной. Но это только казалось.

«НУЖНЫ ДОБРОВОЛЬЦЫ».

1941 год, 5-15 июля

Вечером следующего дня нас спешно построили во дворе общежития. Из строя вызвали всех, кто имел боевой опыт: участников гражданской войны, финской, боевых действий на Халхин-Голе, Хасане. Оказалось, что таких в полку человек сорок - пятьдесят. Всем нам было приказано собраться в клубной комнате. И здесь командир полка сказал, что имеет поручение обкома партии предложить всем имеющим военный опыт принять участие в боевой работе в тылу врага.

Предложение было совершенно неожиданным. Мы смутно представляли себе в те дни, где проходит линия фронта. Но твердо верили в силу Красной Армии. И я, например, подумал, что предлагают нам принять участие в каких-то операциях на территории оккупированных гитлеровцами государств: в Польше, во Франции...

- Дело это, товарищи, серьезное и опасное,- продолжал командир. - Поэтому пойдут только добровольцы. Большего сообщить вам, к сожалению, не могу. Сами понимаете - о подробностях расскажут только тем, кто даст согласие... Жду вашего ответа.

- Где, хоть примерно, воевать-то? - спросил кто-то.

- Не знаю, товарищи, я же сказал,

- А какой характер действий?

- Тоже не знаю.

В клубе повисла напряженная тишина. Люди думали. А срок на размышление был так мал, что можно считать, будто его и не было вовсе. И так мало информации о том, что нам предлагают!

- Еще раз хочу подчеркнуть,- нарушил тишину командир,- что никого из вас против желания, без личного согласия, никуда не пошлют. Нужны только добровольцы. Но обком партии верит, что они в нашем полку найдутся. Я тоже так думаю.

И снова тишина, снова лихорадочно скачут мысли. И еще подступило ощущение того, что еще минута - и всех нас начнут подозревать в трусости. И пусть никто еще не сказал и слова, пусть никто еще не отказывался и не соглашался, мне показалось вдруг, что, если о трусости пойдет речь, самым главным виновником стану почему-то я. Сижу вот как пень и молчу...

«Хоть бы знать, куда,- думал я. - Знать бы, что нужно в этом тылу проклятом делать, так, может, легче бы стало...»

И вдруг осипшим голосом и для самого себя совершенно неожиданно я сказал:

- Можно мне? Я согласен...

Сказал и сразу почувствовал удивительное облегчение и спокойствие. А через несколько минут в списке было уже десять фамилий. Меня командир назначил старшим.

* * *

Рано утром я повел своих людей в штаб дивизии народного ополчения, который размещался в здании Кораблестроительного института. Небольшими группами прибывали туда добровольцы и из других подразделений.

Построение. Короткая речь командира дивизии. Закончил он ее сообщением:

- Все прибывшие сюда группы добровольцев объединяются в батальон Октябрьского района. Он войдет в состав формируемого сейчас 6-го истребительного партизанского полка. Командиром батальона назначен товарищ Афанасьев, комиссаром - товарищ Митрофанов.

До сих пор не знаю, почему выбор пал именно на меня. Думаю, что такой же неожиданностью было назначение и для нашего комиссара. Впрочем, размышлять об этом тогда не было времени: тут же приказали занять машины, стоявшие неподалеку в полной готовности, и назвали пункт назначения: средняя школа на улице Профессора Попова в Петроградском районе.

Здесь комплектовался полк, командиром которого был назначен Н. П. Петров, комиссаром - Я. А. Рывман, а помощником командира - пограничник старший лейтенант В. Б. Савченко.

Первый приказ, который мы получили по прибытии,- сдать все документы. Ни партийных, ни комсомольских билетов, ни паспортов, ни пропусков - ничего этого у нас быть не должно. Кроме того, нас предупредили, что никто в батальоне, в том числе и мы, командиры, не имеет права делать какие бы то ни было записи: служебного или личного характера - неважно.

Приказ этот был понятен: готовимся идти в тыл врага. Но помню, что мне он принес массу трудностей - легкое ли дело знакомиться с подразделением в сто с лишним человек, не имея даже простого списка личного состава! А знакомиться надо, и как можно быстрее. Мы не знали тогда, сколько времени отведено нам на подготовку, не знали, к чему надо готовиться, но почему-то казалось, что в тыл врага нас отправят буквально вот-вот.

Я пытался отдать знакомству с людьми как можно больше времени. Все они были очень разные: совсем, казалось, мальчишки и почти старики, юноши и пожилые, студенты и рабочие, преподаватели и служащие, инженеры, научные работники, был даже один пожилой актер. И всех интересовало: когда в бой, где будем воевать, как? Меня это тоже интересовало, но, кроме общих фраз о действиях в тылу врага, цель которых - срыв планов гитлеровского командования, мы тогда ничего не слышали. Говорили, правда, что действовать мы будем в основном на коммуникациях...

Некоторое время спустя командиров и комиссаров вызвали в штаб войск армии народного ополчения. Здесь разговор пошел уже более подробный. Нам рассказали об основных требованиях, которые к нам предъявляются, схематично изложили характер боевых действий, которые предстоят полку. Но главное, о чем шла речь,- это о необходимости каждому из нас, каждому бойцу наших подразделений еще и еще раз обдумать принятое решение об уходе в тыл врага. Об этом говорили очень настойчиво, казалось даже, что нас специально вызвали сюда, чтобы разубедить. Множество раз повторили, что не может быть и речи о какой бы то ни было ответственности или осуждении за отказ идти за линию фронта - ни по партийной, ни по комсомольской, ни по служебной линии.

Нас обязали разъяснить все это в своих подразделениях. Помню, несколько человек из батальона действительно решили остаться. Однако и без предварительных разъяснений штаба я не стал бы их осуждать: двое, например, были в возрасте, им явно не хватало физических данных и здоровья.

Но вот важный момент: командный состав вызвали в Смольный. У входа нас встретил заведующий военным отделом горкома партии Верхоглаз, вместе с ним мы прошли в Шахматный зал, где в мирное время проходили совещания, заседало бюро обкома. Сейчас здесь уже находились командиры и комиссары тоже только что скомплектованного 5-го полка.

Мы все очень ждали Ворошилова: нам сказали, что именно он будет проводить совещание. Но оказалось, что Климент Ефремович задержался в одном из воинских подразделений и быть не сможет.

Прошло немного времени, и в зал вошли секретари обкома и горкома партии А. А. Жданов и А. А. Кузнецов, прибывший в Ленинград вместе с маршалом К. Е. Ворошиловым герой войны в Испании полковник X. Д. Мамсуров, несколько генералов, работники аппарата обкома.

Андрея Александровича Жданова до этого дня я никогда не видел так близко. Может быть, поэтому запомнил его очень хорошо. Лицо его было бледным, усталым, немного отекшим. Под глазами мешки, желтизна. И голос хриплый, усталый. Он часто и мелко дышал, видимо страдал астмой. И все же по ходу выступления он совершенно преобразился - чем больше говорил о положении на фронте, тем тверже и громче становился его голос, а движения - энергичнее.

Началась беседа чрезвычайно просто. Жданов смотрел в зал и вдруг обратил внимание на одного из командиров:

- А мы ведь с вами уже встречались, по-моему. Во время финской, когда создавались лыжные батальоны добровольцев. Так ведь?

Оказалось, что так. Андрей Александрович увидел еще нескольких знакомых, и незаметно скованность прошла, беседа началась, и до самого конца сохранился очень доверительный ее тон.

А предмет разговора был страшен. Потому что узнали мы от Жданова, что нашему городу угрожает самая непосредственная опасность: враг уже на территории Ленинградской области. 9 июля гитлеровцы заняли Псков и продолжают рваться вперед. Их армиям сопутствует успех, захватчики стремятся развить его. Жданов говорил о том, что смертельная опасность нависла не только над Ленинградом - гитлеровцы стремятся к Москве, всему советскому народу грозит порабощение.

Не думали мы, что война может начаться для нас так неудачно. Мы знали, например, песню «Если завтра война», и по ней выходило, что любой враг, стоит ему только попытаться поднять руку на нашу страну, будет немедленно разбит. «Броня крепка и танки наши быстры!»... Но вот что характерно: мне показалось, что никто во время беседы в Смольном не пал духом, не отчаялся. Думали о другом: нам надо в бой, на самый опасный участок, скорее. Каждый по-своему, но именно об этом.

Жданов подробно говорил о существе наших будущих действий, о месте партизанского движения в общей системе принимаемых государством мер защиты страны и последующего разгрома врага.

- Сегодня задача,- говорил он,- остановить войска противника. Коммуникации гитлеровцев должны быть перерезаны, в их тылу должны быть созданы невыносимые условия. Защищать свою землю надо не только на фронте, но и в тылу неприятеля.

Надо сжигать вражеские склады и цистерны с горючим- тогда фашистские танки не смогут идти вперед. Надо взрывать склады боеприпасов - тогда немцы не смогут стрелять. Надо бить их резервы на подходе к линии фронта - тогда они лишатся пополнения. Надо уничтожать автомашины и поезда врага - тогда он не сможет двигаться. Надо взрывать мосты и железнодорожное полотно - и враг лишится возможности планово снабжать свои войска, не сможет наступать...

На следующее утро мы получали оружие, боеприпасы, продовольствие. Оружие совсем не бог весть какое: в основном старые немецкие винтовки. Каждому - финский нож. На батальон - единственный, и тоже старый- времен 1-й империалистической войны,- пулемет «льюис» на треноге - «труба», как его называли. Несколько полуавтоматических винтовок Симонова.

Наступивший вечер был для нас последним в Ленинграде: ночью мы выступали, В этот вечер мы снова встретились с Ждановым, который приехал проводить полк в путь. Встреча эта состоялась в клубе зенитно-артиллерийского училища на улице Мира.

Речь Жданова была короткой, зажигательной, полной ненависти к врагу. Сейчас не принято вспоминать слова, выражавшие ненависть,- это и правильно. Но тогда эти слова звучали - жесткие и безжалостные.

Жданов говорил:

- Вы - советские люди. А значит, гуманны и добры. Но сегодня вы должны забыть жалость. На нашу землю пришел враг. Вероломно напав на нас, он движется вперед, сеет повсюду смерть и разрушения. Гибнут тысячи мирных, ни в чем не повинных людей - наших с вами соотечественников. Гибнут старики, женщины, дети - наши с вами отцы, матери, жены, сыновья. И поэтому мы должны сказать: кровь за кровь, смерть за смерть! Ваша жизнь завтра станет полной неожиданностей, опасности и- геройства. Родина требует от вас беспощадности. Стреляйте в фашиста, бейте его штыком, а сломается штык - зубами перегрызайте глотку зверю. Немцы будут называть вас бандитами, разбойниками - пусть! Вы - народные мстители. Так пусть не дрогнет ваша рука!..

Он призывал к ненависти и беспощадности. А ненависть и беспощадность не выбирают слов. Мы аплодировали Жданову.

* * *

Трамвайное кольцо недалеко от площади Льва Толстого. Мы грузимся в вагоны. И едем по ночному городу, и прощаемся с ним. Кировский проспект... Петропавловская крепость... Марсово поле, Литейный, Владимирский, Загородный... Всё. Витебский вокзал.

Это было в ночь на 16 июля. Шел двадцать пятый день войны.

ДОРОГА НА ЗАПАД.

1941 год, 16-20 июля

Перед самой отправкой эшелона нам подвезли какой-то груз: ящики, мешки, пакеты. Забирали его спешно, не спрашивая, что где,- выясним в пути. И вот теперь распаковали все это. Здесь гранаты, запалы к ним, патроны. И... ни котелков, ни кружек, ни ложек. Видимо, в спешке снабженцы о них попросту забыли.

В купе командира полка я получил личное оружие: пистолет ТТ, правда почему-то без кобуры, и автомат ППД. Это был единственный автомат на батальон, и его номер я помню до сих пор - «36». Карту района боевых действий обещали выдать позже.

До Новгорода ехали долго, остаток ночи и день. Подолгу стояли на каких-то станциях и разъездах, пропуская встречные, идущие с фронта эшелоны, которые вызывали у всех острое любопытство. Поползли тревожные слухи. Стало известно, что немцы находятся где-то вблизи от станции Дно. То, что враг уже рядом, ощущалось все острее и острее. На одной из станций, например, неприятно резанул глаза вид брошенных на перроне нескольких бочек с брынзой. Две из них были разбиты, и каждый мог брать сколько хотел...

В Новгороде командиры, комиссары и начальники штабов 5-го и 6-го полков были вызваны в штаб Северо-Западного фронта. Начальник штаба фронта Н. Ф, Ватутин, члены Военного совета Т. Ф. Штыков и В. М. Бочков поставили перед ними уточненные боевые задачи, провели подробный инструктаж. Нашему полку был определен сектор действий на железных и автомобильных дорогах в треугольнике Остров - Псков - Дно. Забегая вперед, должен сказать, что мы, командиры батальонов, об этом тогда ничего не знали, изложенное же выше - свидетельство бывшего начальника оперативной группы по руководству партизанским движением при Военном совете Северо-Западного фронта А. Н. Асмолова{3} несколько прояснившее для меня картину, но значительно позже описываемых дней - уже после войны.

Из Новгорода выехали ночью. Командирам выдали долгожданные карты местности и... снова разочарование. Это были пятикилометровки: малоподходящий масштаб, слишком общий. Но... Что было делать! Выбирать, к сожалению, не приходилось.

Рано утром прибыли в Старую Руссу. Здесь близость фронта чувствовалась уже во всем. Кругом покореженные, разбитые бомбами вагоны, развороченные пути, разбитые здания. Наш эшелон на этом фоне выглядел новенькой игрушкой. И, как только поезд остановился, мы услышали тревожные гудки: «Воздух!» Над нами один за другим появились немецкие бомбардировщики, атаковавшие город и станцию открыто, без оглядки, явно не рассчитывая на сопротивление. Мы слышали близкие разрывы, видели вспыхнувшие в городе пожары. Каким-то чудом на наш эшелон не упало ни одной бомбы, хотя самолеты проходили буквально над крышами вагонов.

Налет закончился, поезд вышел из Старой Руссы по направлению к Дно. И почти сразу же - новая атака самолетов. Мы выскочили из вагонов и укрылись в лесу в районе полустанка Мяково. Впереди слышались разрывы - бомбили эшелон, шедший перед нами. А высоко в небе медленно, волна за волной, шли на север немецкие бомбардировщики.

Остановка затянулась. Выяснилось, что станция Волот - ближайшая впереди - забита эшелонами, пути разрушены, а систематические налеты вражеской авиации не дают возможности быстро провести восстановительные работы. Дальше надо было двигаться пешком.

Вдоль железнодорожного полотна мы довольно быстро вышли в район станции Морино, где наша головная группа встретилась с отступавшими частями Красной Армии. Привал. Расположились на большой поляне в глубине леса. Командир полка и его заместитель ушли в штаб воинского соединения, который находился где-то неподалеку, а часа через полтора-два мы получили приказ готовиться к маршу. Петров не объяснял обстановку, а мы уже привыкли вопросов не задавать. Было только объявлено, что выступаем через 30 минут и что все лишнее, вплоть до запасного белья и даже консервов, надо выбросить. Продовольствия оставить на один-два дня. Идти налегке.

Надо сказать, что в наших вещевых мешках, раздутых до отказа, было не только необходимое. Помимо выданного на дорогу сухого пайка, например, многие везли из Ленинграда шоколад, конфеты, печенье, сгущенку и прочее и прочее. И вот все это полетело на землю, мешки наши стали маленькими и тощими, основное, что в них осталось теперь,- боеприпасы. И хоть речи об этом не велось, каждый был теперь уверен: уже сегодня бой.

Я упоминал о полученном нами еще в Ленинграде приказе, согласно которому никто из нас не должен был иметь при себе ни документов, ни каких бы то ни было записей. Нам не разрешалось даже наносить на свои карты обстановку - все надо было держать в памяти. Но помимо этого там же, в Ленинграде, было введено и строго сохранялось долгое время правило: никаких лишних вопросов, никаких разговоров о наших целях, каждый должен знать о предстоящих боевых действиях ровно столько, сколько сочтет необходимым командование. Поэтому никто и не задавал вопросов под Морино, пожалуй, никто и не сожалел о том, что наши вещмешки так неожиданно и быстро «похудели»: значит, так надо!

В сумерках все восемь батальонов полка вышли к дороге, ведущей на юго-восток.

* * *

:В облаках пыли движутся колонны отходящих войск. На одежде, на лицах утомленных и мрачных солдат известковый налет пыли. Движется артиллерия, не имеющая ни одного снаряда... Узнаем, что немцы только что заняли Дно. Нас разделяет менее 20 километров...

Впереди на обочине стоит колонна автомашин. Они, оказывается, предназначены для нас: командование отступающей, измотанной в многодневных боях 11-й армии нашло возможность выделить для нашего полка грузовики. Их, правда, хватило для переброски только половины личного состава за один рейс.

Первые четыре батальона погрузились в машины, захватив с собой и вещевые мешки оставшихся бойцов. В районе села Ясски была назначена встреча - машины вернутся и перебросят нас туда. Заместитель командира полка и комиссар уехали с первым рейсом, командир остался.

Две ошибки, одну за другой, совершил тогда Петров. Первая - отправка с машинами вещевых мешков той части полка, которая должна была двигаться пока пешком. Вторая еще хуже. Рацию тоже увезли, а коды к ней остались у командира. Если бы Петров возглавил первую группу или если бы рация оставалась во второй, положение наше не оказалось бы, вероятно, таким нелепым. Но все это стало очевидно только несколько дней спустя. А пока никто этих ошибок не заметил.

* * *

Машины ушли. Совсем налегке, только с оружием и частью боеприпасов, мы шагали вперед, в сумерки белой ночи. Наш маршрут некоторое время совпадал с маршрутом одной из отступавших частей 11-й армии и мы переговаривались на ходу с солдатами, для которых было совершенно непонятно, кто мы и почему идем с ними. Нас спрашивали об этом, но мы-то сказать правду не могли. Отвечали - ополченцы. Помню, над нами посмеивались. Мы, мол, с техникой - и то отходим, а вы-то с вашими рогатками куда? Потом кто-то рассмотрел, что и винтовки у нас немецкие, времен империалистической войны. Тут уж шуткам в наш адрес не было конца. Мы молчали. Обидно, но на язвительные реплики по поводу нашей экипировки и вооружения ответить было нечем.

Сзади послышались частые автомобильные гудки, и мы сошли на обочину. Машина, проехав мимо, вдруг резко затормозила, и сидевший в ней полковник громко спросил, что мы за люди. Я подошел и тихо не то доложил, не то просто по-штатски объяснил:

- Ополченцы. Идем на специальное задание.

- Куда же? - в голосе полковника явственно слышалась насмешка: недотепы какие-то, а туда же - «специальное задание», не меньше.

Тогда, наклонившись уже к самому его уху, я тихо сказал:

- В немецкий тыл, товарищ полковник.

Видимо, он все понял. Посмотрел на меня так, будто хотел запомнить, а потом сказал совершенно другим голосом:

- Извини, командир. Счастливо тебе!..

...Много лет спустя в Ленинградском Доме офицеров Советской Армии я выступал с докладом о партизанском движении. В перерыве ко мне подошел незнакомый генерал, завязалась беседа.

- Это удивительно,- говорил он,- целые армии отступали: обученные, оснащенные техникой. А тут нам навстречу какие-то группки людей с паршивыми винтовочками... Я помню все это. И знаете, как это действовало на нас!..

Я слушал генерала, а в памяти всплывала та дорога под Морино. Пожалуй, зря мы тогда обижались на шутки. Для отступавших солдат это ведь была просто ширма, за которой прятали они собственную свою горечь. Они посмеивались над нами, а в душе, конечно, ощущали не наше бессилие, а свое собственное.

В 1943 году поэт Симонов написал такие стихи:

Когда ты входишь в город свой
И женщины тебя встречают,
Над побелевшей головой
Детей высоко поднимают;

Пусть даже ты героем был,
Но не гордись - ты в день вступленья
Не благодарность заслужил
От них, а только лишь прощенье.

Ты только отдал страшный долг,
Который сделал в ту годину,
Когда твой отступивший полк
Их на год отдал на чужбину.

Когда я прочел эти строчки, то подумал: а ведь хоть в чем-то, но были мы счастливее солдат регулярной армии - мы не сдавали городов. Никто из нас не считал, конечно, что вот армия отступает - значит, не выполняет своего долга, а мы - мы свой долг исполняем свято. Мы чувствовали себя частичкой общего народного организма, частичкой той общей силы, которая, безусловно, одолеет в конце концов врага. А пока мы в той же мере ответственны перед народом за отступление, что и солдаты регулярных частей.

Помню, на том же участке пути мы обгоняли медленно бредущую группу беженцев. Это были женщины, старики, дети. Мы поравнялись с разбитой, скрипящей телегой, которую еле-еле тащила худая, понурая лошаденка. К задку телеги была привязана коза. На телеге какой-то скарб, а на самом верху - девочка лет десяти: легкий платок на голове, а из-под него пугливо блестят глаза. Она, конечно, плохо понимает смысл всего происходящего, ей страшно и неуютно. Рядом с ней сгорбленная женщина, безразлично смотрящая вперед и изредка понукающая клячу. Коза время от времени упирается, упрямо мотая головой. А в стороне, по обочине, шагает старик, покрикивающий на лошадь и хворостиной подстегивающий то ее, то козу.

Женщина смотрит на нас печальными глазами. Тоскует она. А может быть, сочувствует нам? Или осуждает?

Но вот старик поворачивает к нам лицо и с отчаянием, близким уже к злобе, почти кричит:

- Долго еще бежать-то будете? Нам ведь за вами и не поспеть!..

Что можно было ему ответить? Ничего. И мы молчали. А на горизонте все сильнее и сильнее разгоралось зарево большого пожара: пылает Дно, занятое сегодня, как говорят, вражеским авиадесантом...

Короткая летняя ночь на исходе. Скоро взойдет солнце, а машин за нами все нет и нет. Впереди большая деревня. Не доходя до нее, свернули вправо и расположились на отдых вблизи деревенских огородов. Это - Большие Гривы. Значит, мы прошли около 15 километров, и, как ни считай, машины давно должны были вернуться. Похоже, ждать их уже бессмысленно: видимо, что-то случилось. Однако на всякий случай выставили у дороги дозор.

Пожинали плоды первой ошибки: люди голодны, а продовольствия ни грамма. Нас четыреста с лишним человек. Надеяться, что деревня, как она ни велика, сможет немедленно накормить столько людей, не приходилось.

Председатель колхоза дал команду зарезать для нас несколько свиней. Ни котелков, ни ложек у нас не было, мясо варили в больших банных котлах, хлеба досталось каждому по маленькому кусочку. В результате - ни сыты, ни голодны.

Тем временем взошло солнце, и движение на большаке прекратилось: в небе повисли самолеты противника. Ждать машин стало теперь уже совершенно бессмысленно. Оставалось одно - двигаться к намеченному месту сбора своим ходом, через леса и болота.

Пошли. По красивому ржаному полю вышли к позиции артиллерийской батареи. Здесь только что получили сведения о продвижении противника, и батарея спешно снималась с огневого рубежа. Артиллеристы отступали. Пользуясь возможностью, мы отправили с ними последние весточки родным. Впереди была территория, которую советские войска оставили.

ЧЕРЕЗ ЛИНИЮ ФРОНТА.

1941 год, 20-23 июля

Мы пересекли небольшое болото, поросшее мелким кустарником, и впереди слева открылась стоящая на высотке деревня Тетеревиха. Разведчики сообщили, что немцев в деревне нет, однако часа три назад здесь побывали два немецких мотоциклиста. Принимаем решение все попадающиеся на пути деревни обходить.

Теперь шли только по лесным и болотным тропам. Солнце поднималось все выше, становилось жарко. После съеденной свинины мучила жажда, но фляг, а значит и воды, у нас не было, и мы жадно глотали пахнущую болотом, но прохладную влагу, наполнявшую лунки от продавленного каблуками мха. Идти было тяжело, на многих взмокли гимнастерки. И вот на первом же привале среди наших людей обнаружилось сразу несколько больных, причем все они раньше о своих болезнях и не заикались.

Не знаю, что сыграло для этих людей главную роль - ночной ли переход, вид горящего Дно, исчезновение части полка, стремительность продвижения противника или просто относительная еще близость не занятой немцами земли,- но они просились назад. Что ж, пусть лучше сейчас, чем там, впереди. Назваться добровольцем легче, чем стать им в действительности, а обратный путь еще не закрыт. И мы им не препятствовали.

Между тем пошли уже вторые сутки нашего перехода. Первого и так богатого неожиданностями. Люди устали. На коротких привалах засыпали моментально. Тяжелым, ох каким тяжелым оказался этот марш! Изматывало движение по болотам. Мы двигались в колонне по одному, но оставляли тем не менее позади себя почти дорогу из размешанной болотной почвы - широкую и очень заметную. Особенно тяжело замыкающим. Колонна - как гармошка: она то сжималась, то растягивалась, когда идущие впереди выходили на твердую почву, и тогда тем, кто шел сзади, приходилось догонять почти бегом.

Отдых не мог быть длительным: надо было спешить в Ясски, на место встречи с первой половиной полка. И продолжался этот бесконечный марш. Как поведут себя дальше наши бойцы? Не раскиснут ли? Выдержат? Эти мысли занимали меня все время.

Помню, как радовался я всякий раз, видя энергию и бодрость моего заместителя по боевой части Коли Чуднова. Он был молод, черняв, чуть лысоват. Боевой командир, пограничник. К нашему батальону прикреплен в первые же дни формирования.

Рассказывали, что в первые дни войны ему пришлось пробиваться на броневике к окруженной противником заставе и обратно. Туда прорвались довольно просто- на максимальной скорости, неожиданно и решительно. Враг, судя по всему, просто не успел и сообразить, что произошло. Но обратно надо было двигаться той же дорогой - другой просто не было,- и рассчитывать на неожиданность уже не приходилось.

Чуднов сделал на заставе все, что было нужно, забрал в машину нескольких тяжело раненных и тронулся в обратный путь. Он приказал водителю двигаться опять на максимальной скорости, а когда броневик оказался в зоне сильнейшего огня, остановил машину и поджег дымовую шашку, которую прихватил на заставе. Повалил густой дым, противник решил, что дело сделано. Солдаты бежали к машине. Подпустив их поближе, из броневика открыли пулеметный огонь, он снова набрал скорость и... прорвался! Чуднов был представлен тогда к ордену.

Так же спокойно и уверенно действовал он и сейчас. Был весел, общителен и нравился всем. Я думаю, что в те дни очень многое зависело от таких вот, как Коля Чуднов, людей - спокойных, смелых, рассудительных и веселых.

* * *

Наконец вышли в заданный район. Большой привал. Для всех, кроме разведчиков, которые сразу же начали поиск наших товарищей. И... безрезультатно.

Очень скоро выяснилось, что гитлеровцы в Ясски еще не приходили, в деревне побывало только несколько мотоциклистов. Видимо, как раз те, что были в Тетеревихе. Однако по всему чувствовалось, что передовые части фашистов придут сюда скоро. Ну, а пока... пока командовал желудок. Бойцы устали. Они голодны.

Мне хочется сказать несколько добрых слов в адрес тех людей, о которых почему-то не говорят почти никогда. Дело в том, что в первые же дни партизанской войны родились очень своеобразные подразделения наших отрядов, полков и бригад - подразделения заготовителей. По характеру своей деятельности они почти не имели общего с армейской интендантской службой. Чаще всего их задачи были и хозяйственными и боевыми одновременно: не просто доставить продовольствие, а отбить его у неприятеля, например. В эти подразделения зачисляли не просто людей распорядительных, рачительных, с хозяйственным опытом - то есть обладавших качествами, необходимыми обычному хорошему снабженцу. Заготовителями могли стать только самые смелые, самые отчаянные люди, поскольку их работа была по сути дела ничем не легче, чем, скажем, работа разведчиков или подрывников-диверсантов.

Если доведется вам встретиться с кем-то из бывших партизан-заготовителей - ну, например, с Давидом Абрамовичем Гале, живущим в Ленинграде,- не думайте, что перед вами «человек из обоза», не нюхавший пороха и имевший единственной военной своей заботой доставку со склада в подразделение мяса, хлеба и крупы. Это они тоже делали, только не надо забывать, что если и выезжали они на склад, то не с накладной, а с пулеметом, поскольку принадлежал этот склад, как правило, противнику...

...Мы пробыли в районе Яссок долго. Вся местность вокруг была разве что не прощупана - и безрезультатно. Мы не могли найти первую половину полка. Что-то произошло, это было ясно, но что именно? Не могли же они все погибнуть, даже если наткнулись на противника?! А фашистские части в этом районе еще не появлялись, мы это знали точно. В чем же дело?

На исходе третьих суток Петров решил прекратить поиски. Собрав командиров и комиссаров оставшихся под его командованием батальонов, он поставил нас в известность, что конечной точкой маршрута и местом дислокации полка на ближайшее время является район деревень Лютые Болота - Федово, в 50 километрах юго-восточнее Пскова. Полагая, что Савченко и Рывман со своими людьми уже двигаются в этом направлении, Петров принял решение выходить в заданный район и нам. При этом побатальонно, поскольку ясными стали и трудности прокормить четыре сотни людей разом, и практическая невозможность скрытного передвижения такого подразделения. Местность впереди была хоть и холмистая, однако мелколесная.

Маршруты движения и время прибытия на место были определены, учтены, казалось бы, все неожиданности, возможность потеряться исключена. Снова и снова сверены карты. Петров еще раз повторил категорический запрет вступать в стычки с противником. Единственная наша задача - скрытно и в срок, к 29-31 июля, выйти в район Лютых Болот. Только там будет отдан приказ на боевые действия.

Маршрут моего, 6-го батальона пролегал через Бродки, Городовик, Большое Заполье, Плотовец, Дубье, Жедрицы, Федово. 5-й батальон должен был двигаться 5-8 километрами севернее. Еще севернее - 7-й батальон. И, наконец, 8-й батальон имел маршрут вдоль железной дороги Дно - Псков. Командир полка шел с 7-м батальоном.

В ночь с 23 на 24 июля мы двинулись в путь.

ВОТ ОН - ВРАГ!

1941 год, 24-29 июля

В первый день батальон прошел путь от Яссок до деревни Городовик - по прямой это около 17 километров. Прошли без происшествий. Вел колонну Антон Виноградов, родившийся и, до выезда на работу в Ленинград, много лет живший в деревне Бродки. Наш маршрут проходил как раз мимо этой деревни, и первый в тот день привал решено было устроить неподалеку. Антон знал местность отлично и был проводником незаменимым.

Не доходя до Бродков километров пять, мы стали различать сначала неясный, но постепенно становившийся все более отчетливым гул работающих моторов. Он не прекращался ни на минуту, свидетельствуя о том, что движущаяся где-то колонна техники очень велика. Впереди была дорога Чихачево - Старая Русса. И наших частей там быть не могло. Значит...

Ощущение близости врага было тревожным и тягостным. Он все еще оставался для нас чем-то не вполне реальным - как можно что-то, представить, не увидев собственными глазами! - а оттого особенно зловещим. Каждый знает, что больше всего страшит именно неизвестное. Люди посуровели. Уже наяву, а не только в мыслях каждый шаг приближал нас к опасности. Чувствовалось, что многие бойцы именно сейчас начали действительно осознавать то, что ждало нас впереди. Но назад не просился уже никто.

Привал. В деревню отправились заготовители, остальные отдыхали. Шум моторов слышался уже рядом- от Бродков до дороги рукой подать,- но теперь к нему уже привыкли, он не привлекал к себе столько внимания. Так привыкают к шуму моря, к вою ветра в непогоду. И тут на дороге раздался сильный взрыв, затем непродолжительная автоматная стрельба и несколько орудийных выстрелов. Я немедленно выслал разведку.

Немного спустя над лесом, едва не задевая временами макушки деревьев, закружил «фокке-вульф» - немецкий самолет-разведчик. Впервые мы видели вражеский самолет так близко, можно было различать даже фигуру пилота в кабине. Мы замаскировались под деревьями. Через некоторое время «костыль» - так впоследствии стали называть партизаны этот самолет - улетел.

Чуть позже вернулись наши разведчики. Они доложили, что взрыв произошел у деревни Хлеборадово: когда головной фургон вражеской автоколонны выехал на мостик через неширокий ручей, тот взлетел на воздух. Видимо, машина нарвалась на поставленную нашими отходившими частями мину. Вот тут-то и началась стрельба, возможно с этим же связан и полет «фокке-вульфа». Впрочем, гитлеровцы довольно быстро выяснили, что засады нет, колонне ничто больше не угрожает, и движение возобновилось.

Тем временем вернулись и заготовители. На подводе с продуктами к нам в лес приехал с ними родственник Виноградова - муж его старшей сестры, мужичок лет пятидесяти пяти. Он рассказал, что в Бродках немцев еще не было, но в Хлеборадово и других деревнях, находящихся на дороге Чихачево-Старая Русса, они появились уже два дня назад. В Хлеборадово от крестьян прежде всего потребовали сообщить немецкому командованию обо всех «коммунистах и комиссарах». Им объявили, что деревней будет управлять староста, назначенный немецкими властями из числа жителей. Что все распоряжения немецкого командования должны выполняться незамедлительно: за неподчинение - расстрел. Что скоро войска фюрера займут Ленинград и Москву. Что Советы уже уничтожены и Советская Россия прекратит в ближайшие дни свое существование. Он рассказал, что кое-где в деревнях уже начинают поднимать голову обиженные Советской властью - бывшие подкулачники и уголовники... И чем больше он говорил, чем больше мы узнавали, тем отчетливее становилось новое, пришедшее именно в эти минуты чувство: мы ощутили себя, более собранными, мы чувствовали себя пусть маленькой, но монолитной группой советских людей, готовой в любую минуту к взаимовыручке, обладающей бесценным даром взаимопонимания...

* * *

До наступления темноты вышли к деревне Городовик, занятой, как мы уже знали, фашистами. Лес на подходах к ней кончился, поэтому до ночи сделали большой привал. Я приказал выставить посты, а всем свободным от дежурства спать: предстоял большой ночной переход.

В это время мы находились совсем близко от дороги, по которой все еще двигалась вражеская колонна. Гул моторов слышался так отчетливо, идти было так недалеко, что я не выдержал: взяв с собой трех бойцов и, оставив Чуднова старшим, пошел на шум.

Кустарник позволил подобраться к дороге метров на двести. Многие сейчас по кадрам кинохроники легко представят картину, которую мы увидели: беззаботно шагающие по нашей земле завоеватели - засученные рукава, улыбки во весь рот, автоматы на шее... Машины, танки, повозки, облепленные солдатами, как мухами... Артиллерия, тупорылые огромные грузовики... И все это нескончаемым потоком льется на восток.

Мы впервые увидели врага собственными глазами. Не было ни начала, ни конца бесконечной ленты-змеи, которая ползла душить все живое на своем пути. Мы лежали у дороги долго. Смотрели и запоминали. И думали, мне кажется, об одном: как жаль, что нельзя сию же минуту, сию же секунду поднять автомат и всадить хоть одну очередь в этого удава.

* * *

Ночью около деревни Большое Заполье мы пересекли опустевшую, размолотую гусеницами танков и колесами тяжелых машин дорогу, а к рассвету вышли к небольшой железнодорожной станции Плотовец. Высланная ранее разведка донесла, что на станции немцев нет и не было. Зато по большаку Бежаницы - Порхов, в 8 километрах западнее Плотовца,- а через этот большак нам предстояло перейти - движется большая колонна в направлении на Порхов.

Довольно странная ситуация. Сзади нас и впереди интенсивное движение войск противника, а посредине, на железнодорожной магистрали, его нет. Выстраиваю батальон в колонну по четыре, и с песней, строем мы входим в изумленный нашей беспечностью Плотовец. Из окон смотрят кто с тревогой, кто с радостью, а вездесущие мальчишки весело сопровождают батальон по поселку.

Войти сюда именно таким образом я решил, руководствуясь несколькими соображениями. Во-первых, это была не беспечность, а расчет: противник относительно далеко, а на входы и выходы из поселка поставлено наше боевое охранение, кроме того, организовано достаточно надежное наблюдение за железной дорогой. Таким образом, никто не войдет и не выйдет со станции незамеченным. Во-вторых, нам остро необходимо было не только накормить людей, но и сделать запасы продовольствия на несколько дней вперед. В Плотовце же, как мы знали, имеются магазин и пекарня, и одно дело войти в поселок крадучись, а совсем другое - вот так, открыто. В-третьих, мне хотелось, чтобы наши бойцы почувствовали большую в себе уверенность, почувствовали, что все происходящее не так уж страшно, как может показаться на первый взгляд. И наконец, подбодрить местное население мне тоже очень хотелось: хоть нас и немного, но смотрите - мы не боимся. Судя по всему, в своих расчетах я не ошибся.

Отдав команду разместить батальон в домах поселка на целый день, я приказал разыскать заведующего кооперативом. Потребовал открыть складское помещение.

На полках почти пусто. Заведующий - человек, похоже, жуликоватый и трусливый - заявил, что почти все вывезли несколько дней назад в лес. Бегающие глаза, подхалимская, угодливая улыбка, суетливость...

Сказанное им могло быть и правдой. Нам еще в Ленинграде сообщили о том, что в районах, над которыми нависла угроза вражеского вторжения, создаются из местного партийного, советского и комсомольского актива партизанские отряды и подпольные группы, что они закладывают базы продовольствия, обмундирования и оружия. Возможно, здесь побывала одна из таких групп. Однако заведующий толком объяснить ничего не мог.

- Куда вывезли-то все? - спросил я.

- Туда... Кажется... - Он очень неопределенно показал на восток, откуда мы только что пришли.

Одно из двух: либо ему не доверяли, либо...

Дальнейший разговор был бесполезен. Мы занялись подсчетом того немногого, что оставалось на магазинных полках. Нашли сотни полторы банок с мясными и рыбными консервами, два мешка сахару, несколько мешков муки. Табаку и папирос примерно по одной пачке на человека. Вот и все.

- Нам нужен хлеб,- сказал я заведующему.

- Хлеб? - переспросил он. - Нет хлеба... - Как это нет? А мука? А пекарня?

- Так ведь печь некому. И времени уйдет... Словом, никакого энтузиазма. Глядя на заведующего в упор, я объявил:

- Вы сейчас же найдете кого нужно, подготовите пекарню и к вечеру выпечете хлеб. Наши люди помогут. Считайте, что это приказ, а что бывает за невыполнение- сами знаете.

После этого дело пошло как по маслу. Пока заведующий бегал по поселку, разыскивая людей для работы в пекарне, я написав расписку на все, что мы взяли в магазине. Минут через двадцать он, едва переводя дыхание, доложил, что все в порядке.

Я вручил ему расписку, и некоторое время он смотрел на нее, ничего не понимая. И тут у меня мелькнула мысль: «А ведь он не верит в то, что ему придется отчитываться!»

- Спрячьте хорошенько,- сказал я сухо. - Пригодится.

В это время открылась дверь и двое наших ребят ввели какого-то военного. Знаки различия спороты, по всему видно, что парень с похмелья.

- Кто такой?

Объясняет: сержант, единственный из состава находившейся здесь группы ВНОС{4}.

Остальные разбежались, когда прекратилась связь. Рассказывает, что по большаку Бежаницы - Порхов в районе деревни Дубье (как раз туда лежит наш путь) сплошным потоком движутся колонны вражеских войск. Он сам только что возвратился оттуда и был задержан нашим постом.

Выяснив обстановку, состояние моста через речку Судому, я стал расспрашивать сержанта, известно ли ему что-нибудь о наших отступающих частях и подразделениях, не слыхал ли он о каких-либо группах, располагающихся в лесах. Из его ответов, основанных больше на слухах, следовало, что в Серболовских лесах (мы их вчера оставили в стороне) вроде кто-то есть. Но кто именно и где точно - он не знает.

...Мы искали связи с партизанскими группами, организованными местными товарищами, буквально с первых же часов нахождения в немецком тылу. Это не только входило в поставленную еще в Ленинграде задачу, но и могло сильно облегчить наше положение. Однако первые попытки были безрезультатными...

Обязав сержанта никуда из поселка не отлучаться, я приказал ему явиться ко мне к исходу дня. Я рассчитывал использовать его как проводника, поскольку он знал путь до деревни Дубье.

День прошел спокойно, люди хорошо отдохнули. Вечером наш батальон, опять не таясь, строем вышел из Плотовца. Правда, вид у колонны был немного странный- вещмешков-то у нас не было, а уходили, нагруженные продуктами. Но это никого не смущало.

Предполагали, что до утра сумеем перейти через большак. Но получилось так, что около деревни Дубье мы неожиданно и очень опасно застряли.

Началось с того, что ночью, когда до деревни оставалось километра два-три, исчез проводник. Испугался, наверное, близости немцев. А ведь как раз теперь он и был нужен: по дороге мы и без него прошли бы отлично, когда же настала пора обходить деревню, выйти к плотине маленькой мельницы и по ней переправиться через Судому - иными словами, когда обходиться без проводника стало почти невозможно, он сбежал. И едва не погубил весь батальон.

Место совершенно незнакомое, открытое. Небольшие холмы да редкий кустарник. И вот-вот рассветет. Оставался один выход - переходить большак, за которым лес. А движение вражеских машин не прекращалось ни на минуту. И чтобы подойти к большаку, надо было как-то переправиться через Судому.

Что, если попытаться проскочить через деревню? Проводник уверял, что она занята немцами, но это, возможно, и не так, тогда удастся перейти мост незамеченными. Это опасно, но зато быстро. А для нас выигрыш времени - главное: через два часа будет совсем светло.

Мы вышли к огородам за деревней и стали ждать высланную ранее разведку. Мост был рядом, охраны никакой, но легче от этого не становилось. На той стороне до самого большака тянулось только поле поспевавшей ржи, по которому скрытно не пройдешь. А в предрассветной мгле по дороге по-прежнему шли машина за машиной. Фары включены, никакой светомаскировки... И никакого разрыва в этой бесконечной цепи...

...Происходившее у деревни Дубье стало для меня одним из самых тревожных воспоминаний первого месяца войны. Дело в том, что мы попали как раз в такое положение, когда изменить что-либо, повлиять на ход событий не могли и вопрос дальнейшего существования батальона стал зависеть попросту от случая: повезет или не повезет, заметят или не заметят. Хуже этого нет, наверное, ничего.

Мы ждали возвращения разведчиков. Стало ясно, что этой ночью большак не перейти и что надо пытаться теперь где-то укрыться на день. Вернется разведка - и в путь.

- Слушай! - Чуднов неожиданно толкнул меня в бок. - Подводы, кажется!..

Через поле прямо в нашу сторону действительно двигалось несколько подвод. Скоро уже можно стало различать обрывки чужой речи. Я дал команду к бою, очень ясно понимая, насколько этот бой бессмыслен...

Подводы прошли буквально в каких-то метрах от наших изготовившихся к атаке людей. Это был небольшой отрядик, и мы справились бы с ним одним ударом. Но оттуда, с большака, на нас немедленно были бы двинуты такие силы, противостоять которым мы, безусловно, не смогли бы. К счастью, гитлеровцы нас не заметили. Они проехали мимо, весело болтая, и не подозревая о том, насколько близка была к ним в эти мгновения смерть...

Через некоторое время оставаться у деревни стало невозможно. Близился рассвет. Не дожидаясь возвращения разведки, мы вышли в поле, затем двинулись по заросшему ивняком ручью, а дальше, используя складки местности, к единственному поблизости укрытию - кустарнику. Светало. Чтобы нас никто не заметил, должно было совершиться чудо.

Как вскоре выяснилось, чуда не произошло. Нас заметил старик мельник с той самой мельницы, по плотине которой мы вначале предполагали перейти Судому. Но нам повезло. Как раз в то время, когда он увидел батальон, к мельнице подходили наши разведчики. Увидев их, старик почему-то решил, что это немцы, выбежал навстречу и стал громко кричать, что вон в тех кустах полно большевиков. Не знаю, что руководило им: может быть, он был одним из «обиженных Советской властью», а может быть, покупал такой ценой расположение захватчиков. Во всяком случае, столкнись он не с нашими людьми, а с гитлеровцами - и батальон неминуемо погиб бы.

Старика заперли на мельнице. Потребовали, чтобы он не выходил оттуда два дня. Заодно и собаку свою чтобы взял с собой и не позволял ей ночью лаять. Перепугавшийся мельник в точности выполнил все эти требования. А мы тем временем, даже не догадываясь, какой опасности только что избежали, как могли замаскировались в кустарнике, заняв круговую оборону. Нам оставалось только ждать.

Солнце поднималось все выше и выше. В который раз обходил я посты. Все было в порядке. А на большаке гудели и гудели моторы. Если день пройдет благополучно, ночью надо будет предпринимать новую попытку проскочить на ту сторону. Удастся ли - этот вопрос мучил не одного меня.

Разведчики во главе все с тем же неутомимым Антоном Виноградовым нашли нас, когда солнце было уже почти в зените. Оказалось, что они сделали очень много: не только нейтрализовали мельника, но и нашли отличное место для перехода через Судому и через большак. Сразу легче стало на душе. Все заметно повеселели.

И вот тут наша конспирация была нарушена самым неожиданным образом: в районе расположения батальона появилась сначала одна, потом еще одна и, наконец... целое стадо коров, которые деловито и независимо принялись щипать траву около лежавших на земле партизан. Что могли сделать наши посты? Отогнать? Невозможно. Но ведь если появилось стадо, обязательно появится и пастух, а кто знает, что это за человек!

Он не заставил нас долго ждать. Басовито покрикивая на коров, хозяином вошел в расположение батальона мальчик лет десяти, глядя на которого, никак нельзя было не вспомнить некрасовское «и шествуя важно, в спокойствии чинном...». Самый настоящий «мужичок с ноготок»! Он был в рваном, видимо отцовском, картузе с треснувшим посредине козырьком, в стареньком пальтишке внакидку, в полотняной рубахе навыпуск, в больших сапогах. В руках у него был длинный кнут, за плечами котомка, И казалось, что его ничуть не удивила встреча с нами.

Держался паренек удивительно независимо и спокойно. На вопросы отвечал серьезно, деловито, и очень скоро я убедился, что сегодня наша разведка может отдыхать- все, что надо, сделает этот мальчишка. Его осведомленности нельзя было не удивляться. О занявшем деревню подразделении гитлеровцев он знал буквально все, подсчитал, сколько прошло за последние дни по большаку танков, дополнил мельчайшими подробностями сведения наших разведчиков о возможных местах переправы через Судому и через большак. А потом, в течение дня, был, что называется, и глазами, и ушами батальона.

Время стерло в памяти его имя. Мы благодарили мальчишку на прощание, но я не уверен в том, что он понял, за что. И конечно же, я не знаю дальнейшей его судьбы. Сегодня я еще раз говорю ему «спасибо». От имени всего батальона.

...Как только стемнело, мы снова двинулись в путь, Ночь выдалась облачная, нас надежно скрывала темнота. Судому перешли через плотину у мельницы, подошли к большаку. Движение здесь по-прежнему было довольно сильным, однако интенсивность его постепенно начинала затухать.

Мы растянули батальон вдоль дороги и залегли в ржаном поле. Ждали сравнительно недолго, минут сорок, и, как только заметили в движении машин разрыв, стремительным броском, цепью проскочили на ту сторону. Впереди, в 30-40 метрах, был редкий кустарник. Но и он отличное укрытие в темноте. Когда сюда добежал последний из партизан, вновь, ярко освещая дорогу, засверкали фары.

К рассвету мы вышли к озеру Локно и расположились в прилегающем к нему лесном массиве. Недалеко Вышегород - крупное село, в котором уже обосновался немецкий гарнизон.

Примерно в середине дня северо-западнее нас началась интенсивная перестрелка, длившаяся больше часа. Что произошло - мы не узнали из-за отдаленности боя. Опасались, что это один из батальонов нашего полка нарвался на гитлеровцев, но помочь все равно не могли.

Разведчики, одетые в крестьянскую одежду, как обычно, весь день ходили по близлежащим деревням. Кроме движения в заданный район перед батальоном стояла единственная боевая задача - разведка. И ребята действовали.

Было воскресенье, 27 июля. В деревнях по выходным особенно людно, и поэтому появление наших парней интереса ни у кого не вызывало. Впрочем, в те дни незнакомые люди перестали привлекать внимание. Кто только и куда не шел, спасаясь от войны или двигаясь ей навстречу!

Разведчики узнали много. Во-первых, о расположении немецких гарнизонов, их примерной численности, вооружении. Постоянные гарнизоны разместились в Вышегороде, Пожеревицах, Порхове, Дедовичах, Чихачево, Бежаницах, Острове. В деревнях на нашем пути, как и в конечной точке маршрута, гитлеровцев еще не было.

Во-вторых, колхозники рассказывали, что в районе деревни Жедрицы (нам предстояло этой ночью пройти рядом) совсем недавно велись крупные бои. В этих местах кто-то из колхозников побывал недавно и видел много брошенного оружия, боеприпасов. Оружие нас, конечно же, интересовало, и мы взяли эти сведения на заметку.

К сожалению, как и прежде, ничего не удалось узнать о местных партизанах. Правда, тот факт, что активисты ушли из деревень, вселял уверенность в обязательной с ними встрече. Пусть не сегодня, пусть даже не завтра, но она произойдет.

Ничего не узнали ребята и о перестрелке северо-западнее Вышегорода. А она по-прежнему вызывала тревогу. Что же касается слухов, распускаемых гитлеровцами, то они ничем не отличались от тех, которые доходили до нас раньше.

Как стало уже привычным, с наступлением сумерек батальон продолжил марш. Шли в колонне по одному, растянувшись более чем на полтораста, метров. Движение таким образом для партизан удобнее всего, особенно в тех случаях, когда надо пробираться через поля, кустарник, лес, болота. И с первых же дней во вражеском тылу само собой получилось, что ходили мы, как правило, именно так. Позднее стало ясно, что помимо всего прочего этот порядок давал и еще одно преимущество: при движении в ночное время через населенные пункты создавалась видимость в несколько раз большей группы людей, чем это было на самом деле. Двадцать человек могли принять за сто, пятьдесят за двести, а если в ночи через, казалось бы, спящую деревню прошли сто партизан, то назавтра разведчики узнавали бесспорное суждение деревенских жителей: ночью здесь прошло человек пятьсот. И нам это всегда было выгодно - в своих вселяло уверенность, предателей пугало, а оккупантов сбивало с толку.

...Довольно быстро достигли района деревни Жедрицы. За эту ночь можно было бы пройти и значительно большее расстояние, но я решил задержаться, поскольку оказалось, что здесь действительно можно насобирать довольно много оружия. Бой под Жедрицами, судя по всему, был жаркий. И ни у тех, кто наступал, ни у тех, кто отступил, не хватило, видимо, времени и сил, чтобы забрать винтовки, автоматы, пулеметы, патроны убитых солдат.

Я решил провести дневку здесь, тем более что теперь стало уже совершенно ясно: у цели мы будем точно в назначенный срок.

Едва забрезжил рассвет, начали стаскивать в одно место все, что могло пригодиться. Довольно быстро на небольшой поляне в густом отдаленном кустарнике образовался солидный арсенал: в нем красовалась даже новенькая противотанковая пушка. Пригодиться могло почти все, но унести мы смогли относительно немногое: патроны, гранаты, станковый пулемет.

Рассвело. Батальон расположился на отдых. А разведчики Виноградов, Гусев и Прохорский начали свой обычный обход близлежащих деревень.

Валя Гусев отправился в деревню Линево. Когда же он вернулся и рассказал о результатах своей вылазки, я серьезно задумался. А рассказанное Гусевым наводило на мысли очень огорчительные.

В Линеве Валя зашел в первую попавшуюся избу, попросил напиться. Дали квасу, потекла беседа. Говорил с ним хозяин дома, старик лет шестидесяти пяти.

- Куда идешь-то, парень? - спросил он.

- Да дома был, возле Острова. В Ленинград теперь пробираюсь.

- А в Ленинград зачем?

- Учусь я там. В железнодорожном институте...

Для отвода глаз Валя стал расспрашивать, как и где можно было бы безопасно пройти по близлежащим местам.

- И знаете, товарищ командир,- рассказывал он мне, удивляясь и горячась,- старик-то вроде мне поверил, я чувствовал! Про сыновей своих рассказывал, фотографии показывал. Они у него все военные. Ну вот, потом о немцах поговорили. А когда я уходить собрался, он мне вдруг продуктов предложил кучу целую да еще теленка. К своим, говорит, уведешь...

Короче говоря, яснее ясного было одно: нас заметили. В Валину легенду старик и не думал верить, он уже заранее знал, что тут к чему.

Забегая вперед, скажу, что и впоследствии мы много раз убеждались в удивительной наблюдательности деревенских жителей. Из-за мельчайших наших оплошностей в маскировке, по каким-то совершенно, казалось бы, незначительным признакам нас очень часто в первое время обнаруживали, несмотря на все наши предосторожности. И как хорошо, что это были свои люди. Такие, как тот старик, к которому зашел в Линеве Валя Гусев.

Со стариком мы вновь встретились вечером, и он согласился стать нашим проводником на последнем участке марша. Кстати, от него же мы услышали наконец хоть что-то о вчерашней перестрелке у Вышегорода. Мужики, вернувшиеся из Порхова, рассказывали, что немцы обнаружили какую-то группу окруженцев и разогнали ее. Говорят, что несколько человек в перестрелке погибли. Двух или трех раненых немцы пленили и повезли в Порхов.

Проводник наш оказался, человеком очень ценным. Все дороги и все тропы в округе он знал, как собственный двор, поэтому чрезвычайно быстро вывел батальон к деревне Ровняк, окруженной прекрасным, с нашей точки зрения, лесным массивом, а затем и к развилке дорог: одна вела к деревне Борок, другая - к Федово. Здесь мы простились. И, хоть не было у нас оснований не доверять старику, я скомандовал двигаться по дороге на Борок, а не на Федово. Мы были почти у цели. И рисковать, даже минимально, было нельзя: дело касалось безопасности уже не только нашего батальона, но и других подразделений полка. До встречи с ними оставались, как мы думали, считанные часы. Дав крюк километра в полтора, мы повернули почти в противоположную сторону - на Федово и Лютые Болота.

ЛЮТЫЕ БОЛОТА.

1941 год, 29 июля - 5 августа

29 июля, точно в назначенный срок, мы вышли в заданный район. И не встретили здесь никого из своих: ни первой половины полка, ни хотя бы одного из батальонов второй половины.

Начали интенсивную разведку. Большая часть наших людей прочесывала близлежащие лесные массивы. Разведчики ходили по деревням. Безрезультатно. Никаких следов.

Свободные от разведки в первый же день были поставлены на сооружение линии временной круговой обороны. Должен сказать, что выбор места для сбора полка оказался явно неудачным, это нам стало ясно с первых же часов, проведенных здесь. Никаких «лютых болот» или «лютых лесов», как могло показаться по названию близлежащей деревни, и в помине не было: маленькие лесные массивчики и рощицы, в которых совершенно невозможно надежно укрыться - особенно в период освоения нового района.

В который уже раз сетовал я на то, что нас наградили картами-пятикилометровками. Местность, где мы находились, обозначалась на карте небольшим зеленым пятном, Такое же самое пятно и в районе деревни Ровняк. Но условия там значительно более для нас выгодные- это мы видели сами. А по пятикилометровке не отличишь. Словом, по нашим картам на самолете бы летать, а не партизанить... Но ведь в том штабе, где определяли район сосредоточения полка, работали, наверное, не с пятикилометровками в руках! И все-таки выбрали именно это место. Единственным утешением было то, что в радиусе 10 километров разведчики не обнаружили ни одного гарнизона противника.

Первые пять дней мы только вели разведку. И действовали при этом чрезвычайно осторожно: обнаружение врагом места дислокации батальона, как я уже писал, грозило опасностью не только нам, но и нашим товарищам, которых мы по-прежнему ждали. Я запретил разведчикам посещать близлежащие деревни. Действовали только на относительно большом удалении от лагеря. Что касается лесных массивов, то их, как и раньше, тщательно обследовали каждый день. И, как раньше, безрезультатно.

Необходимость строжайшей скрытности очень усложнила заготовку продовольствия. Его в минимальных количествах доставляли только дальние разведгруппы. К пятому дню мы стали уже всерьез сомневаться в том, что встретим здесь своих. И все-таки продолжали поиск. Казалось совершенно невероятным, что из восьми батальонов в заданный район вышел только наш.

На пятые сутки, не прекращая разведки и поисков, мы решили провести первую боевую операцию. Взводу Кузнецова{5} было поручено отойти от лагеря километров на двадцать пять - тридцать и организовать засаду на большаке Остров - Порхов. Задача - уничтожение автомашин противника. Бесшумной цепочкой исчезли в юго-западном направлении 25 человек. Им был отдан и единственный наш станковый пулемет, тот самый, который мы унесли из-под Жедриц. Определен срок возвращения взвода: не позднее чем через пять суток. Определено и запасное место встречи - лесной массив в районе деревни Ровняк.

Дни тянулись однообразно. Ждать всегда трудно. Шел шестой день поисков. В этот день мы получили наконец первые сведения о своих. Но что это были за сведения!..

Началось с того, что наши разведчики привели ко мне командира 5-го батальона Попова. Как я обрадовался, увидев его! Но радость тут же потухла: Попов был хмур, растерян, неряшлив, выглядел, как босяк. И... один. Что же произошло?

5-й батальон, как я уже писал, шел севернее нас. Дорогу Бежаницы - Порхов они так же, как и мы, пересекли с большим трудом, но удачно. Остановились на дневку недалеко от Вышегорода, в густом кустарнике. Разведку вели плохо, мер предосторожности не приняли, охранение заснуло. Неожиданно часов около двух дня застучали автоматные и пулеметные очереди...

Началась паника. Кто-то отстреливался, кто-то бежал, и довольно быстро батальон разогнали. По всему было видно, что комбат и сам не помнил, куда и как бежал от огня, однако через несколько часов он возвратился к месту боя. Ждал двое суток, но никто из его бойцов не вернулся. Тогда ночью он зашел в ближайшую деревню, поменял, добротную свою одежду на какие-то лохмотья и... пришел к нам.

Так прекратил свое существование 5-й батальон. У озера Локно мы слышали, оказывается, звуки именно этого боя. Впрочем, бой ли это был?..

Не прошло даже часа - и мы узнали о судьбе 8-го батальона. Другая группа разведчиков привела двух его бойцов. Поразительно, но и 8-го батальона тоже уже не существовало. По словам пришедших, история его гибели такова.

Перейдя большак Бежаницы - Порхов с ходу, совершенно случайно выйдя к нему в тот момент, когда движение войск противника на какое-то время прервалось,- в батальоне решили, видимо, что и дальше все пойдет так же легко и гладко. Полностью пренебрегли разведкой, двигались через населенные пункты открыто и, мало того, почти в каждой деревне стали проводить митинги. Нет сомнения - решение смелое. И задача ясна: подбодрить местное население. Но в первый же день марша небольшая группа гитлеровских мотоциклистов стремительным ударом разгромила батальон. Оставшиеся в живых бродят теперь небольшими группками неизвестно где. О судьбе комбата и его штаба тоже ничего не известно, хотя пришедшие к нам бойцы и сделали все возможное, чтобы разыскать их.

Значит, остается только 7-й батальон под командованием Скородумова. С ним идет и командир полка со взводом полковой разведки. На следующий день мы услышали и о них.

Наши разведчики обнаружили еще двух бойцов полка. На этот раз из полковой разведки. Удача? Снова нет. Оказалось, что разведчики сами потерялись и вот уже шестой день разыскивают Петрова. Когда они уходили на задание, все было (если сравнивать с судьбой других двух батальонов) в порядке. Но то, что они рассказали, заставило всерьез задуматься, вселило глубокую тревогу за судьбу уже не только батальона Скородумова, но и нашего.

Все началось опять-таки после преодоления злополучного большака Бежаницы - Порхов. Скородумову сопутствовала удача, хотя и перешли большак только с третьей попытки. И вдруг исчез адъютант командира полка. Кто-то уверял, что он оказался у немцев: то ли перебежал, то ли отбился в пути и был захвачен. Излишне рассказывать, как много знал адъютант: не исключено, что на 5-й и 8-й батальоны немцев вывел именно он. Но ведь тогда их вполне можно ждать и здесь, на месте сбора! Может быть, потому и не вышел сюда Скородумов? Правда, в этом случае возникал и другой вопрос: почему из 7-го батальона не направили к. нам связных? Я решил, что связных направляли наверняка, но в пути с ними что-то случилось.

Однако как ни объясняй произошедшее, а совершенно очевидным становилось одно: чем быстрее мы уйдем отсюда - тем лучше. Кузнецов о возможной передислокации батальона под Ровняк предупрежден. На случай обнаружения лагеря гитлеровцами и засады мы оставили на месте двух партизан, братьев Ивановых. Их задача предупредить встречу Кузнецова с немцами. Ждать ровно неделю - это с большим запасом против установленного Кузнецову срока.

Второе, что я считал необходимым сделать,- это попытаться исключить возможность столкновения с гитлеровцами у Лютых Болот людей из других подразделений полка. Посовещавшись со своим штабом, принял решение отправить в поиск взвод Макарова{6}.

Именно взвод, а не группу в несколько разведчиков, потому что задача ставилась сложная: рассредоточившись, искать сразу и батальон Скородумова, и разрозненные группы партизан из разбитых 5-го и 8-го батальонов, и первую половину полка. Макарову даны твердый срок на поиск и место встречи - Ровняк.

Когда мы уходили из первого своего лагеря - неудобного, опасного, но ставшего за прошедшую неделю привычным, а оттого чем-то даже родным,- стало известно, что сюда движется моторизованное подразделение гитлеровцев. Было похоже, что задача противника прочесать близлежащие места. Иначе говоря, ищут, и, судя по всему, именно нас.

НАША ОДИССЕЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ.

1941 год, 5-25 августа

Однако на новом месте мы смогли продержаться только немногим более срока, установленного для выхода сюда взвода Макарова. И взвод вернулся, но каким!..

Прочесав указанные ему районы и не встретив в них никого из наших, Макаров собрал своих людей и повел их назад. Но у станции Подсевы они нарвались на гитлеровцев. В коротком бою, развернувшемся в самых невыгодных для наших ребят условиях, взвод потерял половину своего состава. Одним из первых погиб Макаров...

Батальон Скородумова ушел, судя по всему, в другой район, надежды на встречу с ним не осталось. Первой половины нашего полка поблизости тоже нет. Местные партизанские отряды словно в воду канули. Получалось, что здесь оставались мы одни.

Если бы у нас была тогда связь с советским тылом, мы знали бы, что северо-восточнее Пскова действует небольшой, в два десятка человек, отряд студентов института имени Лесгафта под командованием Д. Ф. Косицына; знали бы о действиях 5-го партизанского полка под командованием К. П. Воловича; знали бы, куда ушел батальон Скородумова{7}; знали бы, наконец, и о том, что первая половина нашего полка под командованием Савченко тоже действует, и не так далеко. Но связи не было. Единственное, чем мы располагали, - это результатами собственного поиска: очень туманными сведениями о каких-то вооруженных группах, базирующихся якобы в районе Серболовских лесов.

Все сроки возвращения с задания взвода Кузнецова давно истекли, ждать под Ровняком было нечего{8}.

Решение выходить в район Серболовских лесов стало единственно, на наш взгляд, разумным. Но уйти без боя нам на этот раз не удалось.

Нас обнаружили, конечно же, не случайно. Дело в том, что за несколько дней до этого одна из наших групп уничтожила на лесной дороге тяжелую транспортную автомашину, двигавшуюся с юга по направлению к Ровняку. Это не могло не вызвать ответных действий.

Было около двух часов дня. В лагере находился весь личный состав батальона, кроме тех, разумеется, кто был в секретах и на сторожевых постах. Неожиданно у дороги, проходившей примерно в километре от лагеря, началась интенсивная перестрелка. Поднятый по тревоге батальон занял круговую оборону и приготовился к бою.

Через несколько минут появился связной, который сообщил: в лесной массив вошла рота гитлеровцев, явно намеревавшаяся прочесать лес. Боковое охранение противника обнаружило наш секрет, завязалась перестрелка. Рота развернулась в цепь и движется сейчас в направлении лагеря. Значит, бой неизбежен.

Прочесывая лес, гитлеровцы почти всегда применяли один прием: шли цепью, до поры в рост, при этом, не жалея патронов, поливали огнем все впереди себя. И так до обнаружения противника.

Мы лежали в густых зарослях ольшаника на краю большой поляны, позволявшей прекрасно видеть движение вражеской цепи - позиция выигрышная сама по себе. Кроме того, обилие больших камней, выемок и других естественных укрытий позволяло иметь множество прекрасных огневых точек.

Уже начали покачиваться то в одном, то в другом месте верхушки тонкого высокого молодняка. Беспрерывная стрельба наугад. По листве будто резко бьют гигантским хлыстом - это пули, в лесу звук их полета очень характерен. Изредка слышны обрывки каких-то команд. Вот в кустарнике на опушке замелькали фигуры солдат, показался и офицер, резко жестикулирующий, подающий команды.

Мы дождались выхода гитлеровцев на поляну и обрушили на них весь огонь, какой могли. Бой длился недолго. Ошеломленная неожиданным и настолько энергичным отпором, рота противника не только не продолжила атаку - она попросту бежала. На поляне осталось 12 убитых гитлеровцев, в том числе и офицер.

Это был первый бой батальона. Надо ли говорить, какое волнение испытали мы перед ним и какую радость- одержав победу! Наши люди стали увереннее, веселее. Оказывается, мы можем не только скрываться от врага, но и принимать его атаку, и гнать его! А ведь это только начало. Пройдет время, освоимся на новом месте, найдем своих - тогда не роту паршивую, а полки фашистские бить будем. Каждый думал об этом. И будто прибавилось у нас сил.

* * *

Прошло несколько дней. Мы вышли в лесной массив западнее железной дороги Дно - Новосокольники. И все чаще и чаще стали получать от населения сведения о партизанах в Серболовских лесах. Сообщали, что там действует даже целый кавалерийский полк.

Начались затяжные дожди. Они несли с собой непроглядную ночную темень, а полевые дороги превращали в сплошное месиво. Мы шли известным уже маршрутом, только в обратном направлении. Дубье, Плотовец... Здесь, на полустанке, не встретив никакого сопротивления, нарушили линию связи, вывели из строя аппаратуру в вокзальном помещении, стрелочное хозяйство. На следующий день вышли к деревне Лебяжье. И вот здесь получили наконец точные сведения о партизанах: в Мухарево крестьяне выпекают для них хлеб и, следовательно, помогут нашей встрече.

Наша одиссея заканчивалась. Мы не знали еще, что долгие скитания привели нас не к кому другому, как именно к... Савченко.

В ОТРЯДЕ САВЧЕНКО.

1941 год, 25 августа - 30 сентября

Опушка леса. Поле, и впереди, примерно в километре, деревня. Это Мухарево. Дождь кончился, светило яркое солнце. На полях - работа в самом разгаре, обстановка сугубо мирная. Здесь, в Мухарево, и состоялась наша встреча - правда, не с основными силами действовавших в Серболовских лесах партизан, а с группой заготовителей. И нетрудно себе представить наше удивление, когда мы увидели, что это ребята из первой половины нашего полка, на встречу с которой мы уже потеряли всякую надежду.

Оказывается, Савченко даже и не пытался выйти в район Лютых Болот: он вывел четыре батальона сюда, в Серболовские леса, и развернул боевые действия. Забегая вперед, скажу: почему это произошло, я так и не узнал - Савченко при встрече ответил на мой вопрос очень туманно, другие же вовсе ничего о маршруте первой и второй половин полка не знали. А потом Савченко погиб. Так все и осталось тайной.

Но, как бы там ни было, победителей не судят. Савченко сохранил людей, они действовали, и весьма успешно.

Через несколько часов после встречи с заготовителями они вывели нас к деревне Татинец, где мы и соединились с основными силами.

Четыре батальона, входившие в состав отряда, были сведены к этому времени в два - общей численностью 330 человек. Отряд вел боевые действия на территория Дедовичского и Белебелковского районов Ленинградской области и Ашевского района Калининской области{9}.

Мой батальон как самостоятельная боевая единица свое существование прекратил. Сам я получил назначение заместителем командира 2-го батальона, которым командовал старший лейтенант Кныш. Комиссаром был М. А. Поспелов.

Мой рассказ был бы неполным, если бы я не рассказал о боевых действиях отряда Савченко в первые дни войны хотя бы вкратце. Это необходимо не только для большей полноты картины происходившего в те дни. Дело в том, что отряд Савченко обосновался как раз в тех местах, с которыми связано очень многое из того, о чем я буду писать дальше. Осенью 1941 года здесь родился первый в нашей стране Партизанский край, которому суждено было впоследствии сыграть чрезвычайно важную роль в практике партизанского движения. Народные мстители взяли под свой контроль огромную территорию в тылу гитлеровских войск - около 10 тысяч квадратных километров! - и мирное население жило здесь под их защитой, подчиняясь только советским законам. А партизаны наносили отсюда по тылам оккупантов удар за ударом.

Это была одна из ярких страниц великой летописи подвига непокоренного советского народа. Но прежде, чем Партизанский край возник, прежде, чем создавшие его партизанские подразделения превратились в грозную для захватчиков силу, кто-то должен был сделать здесь первые шаги. И их делали относительно малочисленные, неумелые, разрозненные пока отряды. Эти шаги были еще нетвердыми и не всегда верными, учиться приходилось только на собственных ошибках, расплачиваясь за них порой очень дорого. Но иной путь, к сожалению, был нам недоступен; за то, чтобы научиться воевать, мы платили кровью.

На территории будущего Партизанского края отряд Савченко начал действовать одним из первых - во второй половине июля 1941 года. И первые крупицы боевого опыта, которым так славились впоследствии партизанские подразделения края, добывались и им тоже. Именно об этом хочу я рассказать дальше.

* * *

В тот день, когда состоялась наша встреча с отрядом, сам Савченко во главе сравнительно небольшой группы партизан ушел на очередную боевую операцию. Поэтому в курс дела меня вводили начальник штаба Яков Иванович Смирнов и комиссар отряда Андрей Иванович Голованов.

Мы сидели в тени огромного дуба, стоявшего посредине поляны перед лагерем. Наша беседа продолжалась несколько часов, причем с каждой минутой я чувствовал все большую и большую симпатию к обоим этим людям. Забегая вперед, скажу, что мы стали впоследствии добрыми друзьями на долгие годы.

Яков Иванович Смирнов, военный инженер по профессии, был человеком интеллигентным, глубоко знал дело, а его уравновешенность и доброжелательность делали общение с ним легким и приятным. Но умел он, когда это требовалось, быть строгим, бескомпромиссным, требовательным. Смел, предан Родине беспредельно. Таких людей всегда уважают.

Андрей Иванович Голованов был человеком уже пожилым. Среднего роста, плотный, как говорят, крепко сбитый, очень энергичный. То ли благодаря взгляду - а глаза у него были удивительно добрые,- то ли по какой-то другой причине, но он сразу же располагал к себе любого. Говорил он, слегка заикаясь, голоса никогда не повышал. Казалось, что в любой ситуации он всегда будет спокоен, никогда не станет суетиться и из любого положения найдет правильный выход. Так всегда и получалось. Несмотря на то что Голованов был ленинградцем, район, в котором сейчас действовал отряд, он знал прекрасно: в Дедовичском районе в 1930- 1931 годах был активным участником коллективизации, здесь же в течение двух лет работал председателем районного профсоюзного совета. Ну, а партстаж у Голованова исчислялся с 1919 года.

О самых первых днях мои новые товарищи рассказали так. Когда полк разделился на две части, первая его половина всю ночь протряслась в кузовах грузовиков и высадилась наутро в районе деревни Грибково.

- Как это Грибково,- удивился я,- мы же должны были встретиться в районе Яссок!

- Не знаю,- отвечал Смирнов. - Была команда двигаться к Грибково, мы там и оказались.

Дальше машины были отправлены за нами. И началось ожидание.

- Долго мы вас ждали,- рассказывал Голованов.- Искали повсюду... Почти трое суток. Ну, а потом вышли в этот район, стали искать место. Вот это нашли. И почти все время здесь. Иногда уходим - есть у нас тут еще кое-что на примете,- но вот все возвращаемся: Удобно здесь.

Так и не выяснил я тогда, почему Грибково, а не Ясски, куда пропала автоколонна, почему Серболовский лес, а не Лютые Болота{10}.

Но так или иначе, а 6-го истребительного партизанского полка под командованием Петрова больше не существовало. Существовал Ленинградский партизанский отряд под командованием Савченко. У руководства отрядом кроме названных уже товарищей были Яков Матвеевич Суходеев - заместитель командира по оперативной части, Иван Егорович Баев - заместитель командира по хозяйственному обеспечению, Василий Акимович Малюгин - парторг.

* * *

Осваивая район дислокации, отряд Савченко действовал сначала в довольно тяжелых условиях. И пусть не удивляется читатель, обратив внимание на то, что речь опять пойдет прежде всего о делах хозяйственных, а не боевых. Подумайте: могут ли хорошо воевать голодные люди? Нет, конечно. А как их прокормить, три с лишним сотни человек?

И вот здесь проявились замечательные организаторские качества заместителя командира отряда по хозяйственному обеспечению Ивана Егоровича Баева. Он очень скоро убедился, что попытки прокормить отряд тем, что могут по крупицам доставать группы заготовителей, не перспективны. Надо искать другое решение. И он нашел его.

Сначала Баев организовал жатву ржи на брошенных колхозных полях. Разумеется, тайно от немцев. После обмолота ручными цепами зерно доставляли в лагерь. Здесь добытыми в одной из деревень жерновами зерно перемалывали в муку и, как могли, пекли из нее лепешки. На первых порах это уже решало в какой-то мере проблему.

Но Баев на этом не остановился. Он решил, что зерно молоть надо на мельницах, а из полученной муки выпекать хлеб в деревнях. И он это организовал.

Узнав, что в Белебелке (а это километрах в 35-40 северо-восточнее отрядного лагеря) работает водяная мельница, Баев решил использовать ее для нужд партизан. Зерно на мельницу возили крестьяне, возили и солдаты гитлеровских гарнизонов. Если переодеть партизан, погрузить зерно на лошадей и затесаться в число крестьянских подвод - поди разберись, что это заготовители! Так и делали. Командир одного из взводов Борис Васильевич Кабанов настолько примелькался на мельнице, так сдружился с мельником, что в ночное время становился здесь фактически хозяином.

Ну, а выпечка хлеба в деревнях, в частности в Мухарево, хоть и представляла определенную опасность, однако стала вполне доступной. Избранные для этой цели деревни отличались тем, что дороги к ним были трудные и гитлеровцы здесь появлялись редко.

Спросите сегодня любого из бывших ленинградских партизан, какие условия считает он наиболее важными для успешных боевых действий в тылу врага, и в числе первых обязательно будет названа связь с местным населением. Это альфа и омега в науке партизанской войны. Но постигли мы эту науку не сразу. В первые дни войны бытовало, например, кое-где мнение о том, что наша сила в абсолютной скрытности, что только она может обеспечить успех действий в тылу врага. Следовательно, контактов с местным населением следует по возможности избегать. Но именно связью с местным населением, опорой на него стали особенно сильны впоследствии полки и бригады Партизанского края. Отряд же Савченко благодаря установлению этих связей создал особенно выгодную для успешных боевых действий обстановку, обеспечил свое существование, стал неуловим.

В первые дни отряд занимался в основном разведкой. Боевые действия велись поначалу небольшими силами, на масштабность не претендовали. Это были нападения на мелкие подразделения гитлеровцев, разрушение линий связи и т. п.

Затем на задания вышли сразу несколько боевых групп, посланных в разные районы. Две группы - В. Я. Гуменного и М. А. Поспелова - устроили засаду на дороге Сосницы - Белкова. Они уничтожили колонну из трех автомашин противника, убили 29 фашистов, взяли в плен офицера, захватили оружие и боеприпасы. Группа под командованием Костенко уничтожила конный разъезд гитлеровцев из шести человек, среди которых был один офицер. Трофеи - два ручных пулемета и четыре автомата. Группа М. К. Воробьева в деревне Острый Камень уничтожила четыре автоцистерны с горючим. А группы Ф. Т. Сафонова и А. И. Голованова взорвали мост, вырезали 100 метров многожильного кабеля связи, заминировали участок дороги Ясски - Дедовичи, свалили большое число телеграфных столбов.

С этих дней боевая деятельность отряда стала разворачиваться все шире и шире.

Когда смотришь на карту районов, которые примыкали к месту расположения отряда Савченко, бросается в глаза прежде всего громадное пятно крупных лесных массивов и труднопроходимых болот. Они тянутся от реки Ловать на запад почти до участка Витебской железной дороги Новосокольники - Дно, а с севера на юг - от железнодорожного участка Старая Русса - Дно до шоссе Холм - Локня. Эти районы пересекают многочисленными своими извилинами реки Шелонь и Полисть. Почти полное отсутствие приличных дорог, обилие труднодоступных даже для гужевого транспорта гатей и лесных троп завершают общую картину раскинувшейся на добрую сотню километров с севера на юг и на такое же расстояние с запада на восток местности.

Вполне понятно, что гитлеровцам контролировать эту глушь было нелегко, даже несмотря на то, что вокруг они расположили крупные гарнизоны: в Старой Руссе и Холме - с востока, на станциях Дно и Порхов - с севера, в Дедовичах, Чихачево и Новосокольниках - с запада, в Великих Луках - с юга. И это далеко не полная картина, было множество и меньших гарнизонов.

На первых порах гитлеровцы не придавали серьезного значения факту существования в глухих, труднодоступных местностях каких-то вооруженных групп. По их сведениям, группы эти вооружены были слабо, через линию фронта не снабжались и, если сравнивать их с регулярными частями Красной Армии, были чрезвычайно слабы. Учтите, что это было время отступления наших войск, время следовавших одна за другой успешных боевых операций противника на фронте, так что некоторую беспечность гитлеровцев в отношении оказавшихся у них в тылу партизанских групп понять можно. За серьезную силу они нас тогда не считали.

Однако продолжалось так очень недолго. Западные историки Ч.-О. Диксон и О. Гейльбрунн писали: «Когда в 1941 году германские армии вторглись в СССР, они не опасались широкого партизанского движения и действительно в начале кампании с ним не столкнулись»{11}. Это утверждение справедливо лишь в первой своей части: гитлеровцы действительно не опасались вначале партизан. Но вот то, что они с партизанским движением в начале войны не столкнулись, категорически неверно. Столкнулись. И в первые же дни. Уже 2 августа 194! года датирована запись в дневнике главного командования вермахта: «Для подавления весьма активных действий партизан направляются в район Пскова дополнительные охранные части»{12}. А дополнительные силы потребовались потому, что к этому времени против партизан были брошены уже все имевшиеся в распоряжении группы армий «Север» части охранных дивизий, а затем и полевые войска. Небезынтересно здесь и свидетельство западногерманского историка Герлица, который пишет об этом периоде: «В Ленинградской области партизанская деятельность была временами столь активной, что командующий группой армий «Север» фельдмаршал фон Лееб вынужден был прекращать свои поездки на фронт»{13}.

Приведенные здесь факты дают некоторое представление о действиях партизан Ленинградской области вообще, что же касается описываемого района, то именно здесь, как я писал уже выше, гитлеровцев ждал самый большой для тех дней сюрприз: рождение Партизанского края.

Почти одновременно с отрядом Савченко в Серболовские леса прибыл партизанский отряд секретарей Дедовичского РК ВКЛ(б) Н. А. Рачкова и А. Ф. Майорова. Этот отряд насчитывал в своих рядах 112 человек- партийных, советских и комсомольских активистов, отлично знавших здесь каждый населенный пункт, каждую дорогу и почти каждую лесную тропу. В некотором отдалении базировался отряд имени Ленинградского обкома ВКП(б), созданный из актива Белебелковского и Поддорского районов. В его составе было 133 человека, также отлично знавших окружающую местность. Отрядом командовал старый большевик, участник гражданской войны Петр Николаевич Невский. Все три отряда довольно быстро установили между собой надежную связь, а вскоре стали объединять свои силы для проведения отдельных операций.

Одной из таких операций стал разгром крупного подразделения гитлеровцев в районе деревни Горушка. По инициативе Савченко его отряд и отряд Рачкова - Майорова блокировали четыре дороги, ведущие от деревни. Было известно, что подразделение противника, временно расположившееся в Горушке, вот-вот должно выступить маршем по одной из этих дорог. И когда это произошло, колонна гитлеровцев была уничтожена почти полностью, причем помимо живой силы гитлеровцы потеряли 8 автомашин с боеприпасами и 11 мотоциклов. Потери партизан составили 5 человек убитыми и 27 ранеными.

Примерно в это же время в лесах около Старой Руссы по решению Военного совета Северо-Западного фронта и Ленинградского обкома ВКП(б) началось формирование 2-й Ленинградской партизанской бригады. Командиром ее был назначен начальник Новгородского дома Красной Армии Н. Г. Васильев, комиссаром- С. А. Орлов, начальником штаба - А. С. Афанасьев. В конце июля бригада, имевшая численность немногим более 100 человек, вышла в Серболовский лес и обосновалась у деревни Вязовка. Вскоре в нее влился отряд Рачкова и Майорова, затем отряд Невского, затем еще несколько отрядов. К концу августа во 2-й бригаде было уже более 600 человек, а к октябрю - до 1000. Именно 2-я ЛПБ{14} стала «матерью» Партизанского края.

Тем временем отряд Савченко продолжал активные боевые действия. Наиболее интересным в их ряду было, на мой взгляд, нападение на крупный, численностью до 1000 человек, гарнизон, расположившийся в деревне Паревичи. Эта операция была особенно примечательна тем, что проводилась совместно с подразделением Красной Армии и стала одной из первых такого рода. По данным разведки, прибывший в Паревичи немецкий гарнизон помимо своей многочисленности располагал сильным вооружением, артиллерией, танками. Сил отряда для успешной атаки явно недоставало. И тогда Савченко решил воспользоваться поддерживаемой время от времени пешей связью с командующим 11-й армией генералом Морозовым. Эта армия вела бои с наступавшей 16-й армией противника на реке Ловать.

К Морозову были направлены связные. Савченко просил переправить через линию фронта для участия в операции кавалерийский полк или хотя бы часть его. Партизан интересовали именно кавалеристы, поскольку в данных условиях они были наиболее мобильны.

Связные удачно и быстро добрались до цели, Морозов согласился на совместную операцию, и уже 15 августа объединенное командование партизанского отряда и двух эскадронов кавалерийского полка, просочившиеся через фронт по болотам, разрабатывало детальный план налета на вражеский гарнизон.

16 августа в полночь партизаны и кавалеристы скрытно заняли исходные позиции. Кругом стояла удивительная для военного времени тишина, и только далеко на востоке мелькали изредка сполохи артиллерийской дуэли да доносились временами глухие, едва различимые звуки далекой канонады. Деревня спала.

И вдруг яркие огненные языки полыхнули по краям и в середине Паревичей: группы В. Я. Гуменного и М. А. Богдановича, сняв часовых, подожгли несколько занятых фашистами изб. Это был сигнал к атаке. Это же был и способ осветить поле боя.

Врага застигли врасплох, это и предопределило успех нападавших. Однако прошло несколько полных неожиданностей дней, прежде чем операцию можно было счесть законченной. Большой группе гитлеровских солдат с несколькими танками и орудиями удалось вырваться из деревни и организовать ответные боевые действия. Они продолжались до 20 августа и закончились почти полным истреблением гитлеровского гарнизона. В ходе этой операции помимо живой силы противника было уничтожено 20 автомашин с боеприпасами, 15 цистерн с горючим, несколько артиллерийских орудий, 4 танка. С нашей стороны потери составили 47 человек убитыми и несколько десятков ранеными.

Оценивая сегодня события тех далеких дней, можно смело назвать операцию в районе деревни Горушка и разгром гитлеровского гарнизона в Паревичах своеобразным салютом зарождавшемуся Партизанскому краю. А вскоре последовали пусть меньшие по масштабу, но принесшие гитлеровцам ощутимый урон боевые операции против фашистских подразделений в деревнях Городовик, Савостин Остров, Хлеборадово.

СНОВА В ПОХОД.

1941 год, 30 сентября - 12 октября

Осень принесла затяжные дожди и холода, особенно по ночам. А одежда и обувь партизан ветшала, да и было все это легким, на холода не рассчитанным. Те базы, которые заложили местные товарищи, создавались лишь для местных партизан, находились в их ведении и могли обеспечить только их нужды.

Внешний вид бойцов нашего отряда оставлял желать к этому времени много лучшего. Некоторые были вынуждены облачиться в трофейную немецкую форму. Но помимо всего прочего (право же, это весьма неприятно: одеться в чужое, с ненавистного вражеского плеча) такой маскарад был чреват самыми нежелательными последствиями- свои же партизаны могли подстрелить, не разобравшись. Да, кстати сказать, и мало была приспособлена форма гитлеровской армии к нашей погоде, так что пользовались ею только с отчаяния, да и то немногие.

Люди мерзли. Новые трудности стали возникать и в обеспечении отряда продовольствием. Все это стало известно в советском тылу, и, несмотря на складывавшиеся все более благоприятные условия партизанской борьбы в рождавшемся Партизанском крае, наш отряд получил приказ на выход из-за линии фронта.

Нам предстоял марш из Серболовских лесов в район Демянска. Пожалуй, это был.самый трудный переход из выпавших на нашу долю в том году. Он оказался очень долгим и, что самое страшное, голодным. Когда в самом конце пути нам был навязан бой, приняли его люди, еле стоявшие от голода и усталости на ногах...

По всем расчетам, предстояло пройти по лесам и болотам не менее 100 километров. Вполне понятно, что запас продовольствия на переход такой длительности и сложности мы попросту не в состоянии были бы унести. Решено было пополнять запасы в пути - это тоже трудно, но иного выхода не существовало. С первых же дней марша отряд оказался на полуголодном пайке. Заготовители были не в силах обеспечивать достаточное количество продовольствия, поскольку большинство деревень на нашем пути было уничтожено в прошедших здесь совсем недавно боях, а те, что чудом уцелели, были очень небольшими. И вот тут наше и без того невеселое положение совершенно неожиданно стало час от часу ухудшаться.

Наш отряд, организованно продвигавшийся к линии фронта, стал невольно притягивать к себе отдельные небольшие, а порой и довольно крупные группы выходивших из окружения солдат и офицеров Красной Армии. Это началось, как только мы форсировали реку Ловать, по которой совсем еще недавно проходил фронт, и вскоре окруженцев набралось больше, чем нас самих. Другой задачи, кроме как оказывать им помощь, мы в сложившейся ситуации для себя не видели. Но каково было решать эту задачу отряду, находившемуся и без того в чрезвычайно тяжелом в смысле обеспечения продовольствием положении!

Теперь трудно представить, какой можно было найти выход. Спасение наше зависело уже только от того, как быстро сумеем мы добраться до линии фронта и пересечь ее.

...Когда мы полагали, что до цели уже недалеко, выяснилось, что части Красной Армии отступили на этом участке и что нам надо идти уже не к Демянску, а в район Валдая. Путь удлинился ровно вдвое...

Я не буду останавливаться на подробностях: нетрудно представить, что пережили наши люди в сложившейся ситуации. На одиннадцатые сутки, голодные и измотанные, мы подошли к деревне Волго-Верховье. Здесь начинается Волга: маленький ручеек, вьющийся среди леса, его можно перешагнуть и не заметить. Но нам было не до умилений по этому поводу. Где-то рядом линия фронта. Где-то рядом наши войска. Но рядом и войска противника: мощные, готовые к бою и способные, без сомнения, уничтожить в случае обнаружения наш отряд одним ударом. Предстояло найти брешь в боевых порядках противника и попытаться использовать ее.

Вскоре разведка установила, что наиболее слабые участки в линии гитлеровских войск находятся на западном берегу озера Стерж и наименьший риск, хоть это и дерзко, представляет поэтому переправа через озеро.

Утром мы сосредоточились около деревни Белка. Расстояние между берегами здесь наименьшее: около 350-400 метров. Выслана разведка. По ее возвращении мы узнали, что гитлеровцев в деревне нет, а у местного населения много лодок - живут здесь в основном рыбаки. Все складывалось как нельзя более удачно. С наступлением темноты решено было начать переправу.

И тут вновь произошло неожиданное: окруженцы - наименее организованная часть нашей группы - бросились к берегу, стали расхватывать лодки, и вскоре пустынная до того поверхность озера буквально закипела. Целая флотилия загруженных до отказа рыбацких лодок лихорадочно, поспешно двигалась к противоположному берегу. Остановить окруженцев, рвавшихся к близкой уже цели, не могло ничто, и все новые лодки появлялись на озере: видимые издалека, беззащитные и беспомощные.

Теперь судьба этих людей зависела разве что от вмешательства господа бога: требовалось чудо. Мало того, что по ним могли открыть огонь гитлеровцы,- наши части тоже могли расстрелять их, приняв за десант противника. И все-таки чудо произошло. Видимо, гитлеровцы от неожиданности попросту не поняли того, что происходит: во всяком случае огонь они открыли с очень большим запозданием, когда лодки уже причаливали к противоположному берегу. А наши части, как выяснилось позже, привели в боевую готовность передовые подразделения на случай десанта, но огня решили не открывать.

Нам же надеяться на чудо уже не приходилось. Недисциплинированность окруженцев, граничившая с предательством, ставила нас под угрозу боя - неожиданного, совершенно нежелательного, причем в тех условиях, которые навяжет превосходящий нас во всех отношениях противник. Савченко решал в эти минуты задачу чрезвычайной сложности: появления гитлеровцев следовало ждать с минуты на минуту,- надо было выбрать и занять к этому времени наиболее выгодную позицию для круговой обороны. Чем закончится бой для измотанного в походе отряда, предугадать было нельзя. Очевидным было пока только одно: возможности переправиться к своим здесь, у деревни Белка, для нас больше не существует.

...Бой длился свыше трех часов: дневной, открытый, вынужденный бой партизанского отряда с подразделением регулярной гитлеровской армии. Правда, узнав от переправившихся окруженцев о происходящем, наши воинские части поддержали отряд артиллерийским огнем, но все-таки положение наше оставалось крайне тяжелым.

К вечеру мы отошли, отстреливаясь, в лес. Наступившая темнота укрыла отряд, и до утра можно было не опасаться атак неприятеля. Но где перейти фронт? Савченко вновь решал сложнейшую задачу. Возвращаться в район Волго-Верховья нельзя - там сосредоточены крупные силы противника, расположенные к тому же очень плотно. Переправа через озеро в любом месте, кроме выбранного сегодня (и стараниями окруженцев для нас потерянного), вела к не меньшему риску. Что же делать?

Савченко принял отчаянное на первый взгляд решение- переправляться, причем именно в том месте, где переправились окруженцы. Начать завтрашней ночью. Оставшееся время использовать для тщательной разведки и подготовки переправы. Отряду замаскироваться и принять все меры к тому, чтобы не быть обнаруженным.

Штаб отряда разработал четкий порядок действий всех подразделений: очередность переправы, боевое охранение, места дневного укрытия, маршруты выхода к озеру ночью и прочее. Я был назначен начальником переправы.

Должен заметить, что маскироваться к этому времени мы научились мастерски. Для немцев отряд исчез бесследно - как в воду канул. Поэтому следующий день прошел спокойно. Еще первой ночью мы выслали маленькую разведгруппу, перед которой поставили задачу перебраться на другой берег, связаться с командованием наших армейских подразделений, поставить его в известность о сроках переправы отряда, выбрать несколько наиболее крупных лодок и доставить их к нам. Судя по тому, что ночь прошла тихо, разведчики с первой половиной задания справились успешно.

Тем временем штаб подвел итоги минувшего боя. По приблизительным подсчетам, наш отряд вывел из строя до 400 вражеских солдат и офицеров, более двух десятков автомашин. Расстановка сил в этом столкновении была явно не в нашу пользу, однако наши потери оказались гораздо меньшими, чем можно было опасаться: 7 человек убиты, 25 легко и тяжело ранены.

Мы похоронили погибших товарищей. Вот их фамилии: Л. К. Григорьев, В. И. Гришаев, Кононюк{15}, К. М. Кулагин, П. А. Петушков, В. А. Пекарчук, Г. А. Розов.

Василий Андреевич Пекарчук погиб на моих глазах. Мы лежали рядом - Пекарчук, Поспелов и я,- отстреливаясь от атакующих гитлеровцев. Пекарчук ожесточенно и вместе с тем очень спокойно посылал во врага пулю за пулей. Стрелял он всегда, как в тире: тщательно наводил оружие, плавно тянул спусковой крючок. В прошлом он был офицером Красной Армии, кавалеристом, и ни от кого не скрывал страстного своего желания после перехода линии фронта снова попасть в регулярные войска. Веселый, жизнелюбивый, жизнерадостный и открытый человек, отличный товарищ, оптимист по натуре, он был настолько убежден в скором и удачном переходе линии фронта, что легко жил завтрашним днем, где видел себя в любимой кавалерии, верхом, с шашкой на бедре.

Пуля попала ему в голову. Он даже не вскрикнул...

* * *

В установленное время подразделения отряда начали выходить к месту переправы. Здесь нас встретила еще одна неожиданность: разведчики сумели пригнать только две лодки - остальные попросту унесло ветром в озеро, когда окруженцы, переправившись, бросили их на берегу. Никому из них не пришла в голову мысль об отряде, оставшемся на этой стороне, никто не позаботился о том, чтобы сохранить лодки для нас. Впрочем, сетовать на злосчастных окруженцев опять не было времени. Мы начали переправу.

Каждая лодка способна была принять на борт до 20 человек, не считая гребцов и рулевого. Следовательно, более десяти раз должны были пересечь озеро в том и другом направлении оба наших суденышка, чтобы перевезти весь отряд. И надо сказать, переправа прошла удивительно гладко: сказались хорошая подготовка операции, организованность и дисциплинированность партизан. К пяти часам утра весь отряд был в расположении передовых частей Красной Армии. За это время не прозвучало ни единого выстрела.

Так 12 октября 1941 года закончился первый наш рейд в тыл врага. Впервые за много дней испытали мы ощущение полной безопасности. Три месяца были мы лишены тыла, три месяца могли рассчитывать только на самих себя. И теперь, очутившись хоть и на передовой, но в расположении своих, советских войск, мы чувствовали себя так, будто попали в глубокий и надежный тыл своей Родины.

В ВАЛДАЕ.

1941 год, 12 октября - 13 ноября

Через несколько часов мы уже грузились в эшелон, который доставил отряд в Валдай. Встретили нас очень тепло, мы сразу почувствовали массу дружеского внимания, а главное - интереса к себе. Впрочем, это было и не удивительно: по тем временам мы пробыли во вражеском тылу очень долго, и, конечно же, многое из того, что могли рассказать, представляло большой интерес. Боевые действия отряда получили довольно высокую оценку, и каждому из нас было радостно сознавать это.

Ну, а если вспоминать наш быт в те дни, то первое и главное, что приходит на память,- это удивительно долго не оставлявшее нас чувство... бездонности желудка. Не голода - кормили нас превосходно, - а именно того, что тебе никак не оторваться от еды. Это продолжалось недели полторы. Помню, было мне даже неудобно перед окружающими за то, что так жаден до еды, но поделать с собой ничего не мог.

Как и всякое подразделение, отведенное с передовой в тыл, наш отряд начали переформировывать: изменилась численность батальонов, был перераспределен рядовой, командный и политический состав. Многие кадровые военные были направлены в части Красной Армии, почти всех пограничников отозвали в Ленинград. Часть людей перевели в другие подразделения, а также на различные должности в партизанский отдел штаба Северо-Западного фронта и в оперативную группу Ленинградского штаба партизанского движения. В отряде осталось всего 130 человек.

Я был направлен в распоряжение партизанского отдела штаба фронта.

* * *

Пора сказать несколько слов о структуре руководства партизанским движением в Ленинградской области.

Непосредственными организаторами партизанской борьбы с первых же дней войны стали партийные органы. Они работали во взаимодействии с Военными советами фронтов{16} и определяли районы базирования полков и отрядов, характер их боевой деятельности, занимались вопросами обеспечения.

Ленинградский обком партии вел на первых порах эту работу через свой военный отдел. Однако довольно скоро стало очевидным, что движение, приобретавшее все больший размах, требует создания особого органа руководства.

В первых числах июля 1941 года обком ВКП(б) сформировал специально для этого группу партийных работников. В конце этого же месяца группа была преобразована в оргтройку. Возглавил ее (как до этого и группу) секретарь обкома партии Г. X. Бумагин, в состав тройки вошли заведующий военным отделом обкома М. Ф. Алексеев и представитель областного управления Наркомата внутренних дел Л. И. Кожевников. Тропке было предоставлено право иметь необходимый для практической работы аппарат, а на места, в прифронтовую полосу, направлять своих представителей. Они назначались из числа ответственных работников аппарата обкома партии.

Тройка действовала недолго - до двадцатых чисел сентября 1941 года. Она организовывала и направляла в тыл врага новые отряды, принимала меры по обеспечению более надежной связи с отрядами уже действующими, занималась вопросами технического и материального обеспечения, оказывала партизанам помощь в политической работе среди населения оккупированных районов.

И все-таки Ленинградский обком ВКП(б) вновь реорганизовал систему руководства партизанским движением. 27 сентября 1941 года был создан Ленинградский штаб партизанского движения (ЛШПД), руководителем которого стал секретарь обкома партии М. Н. Никитин, а членами штаба - заведующий военным отделом обкома М. Ф. Алексеев, начальник разведывательного отдела Ленинградского фронта П. П. Евстигнеев и начальник областного управления Наркомата внутренних дел П. Н. Кубаткин.

Более сильный центр управления был создан для того, чтобы еще теснее увязать партизанские действия с действиями Красной Армии, усилить централизацию руководства борьбой в тылу врага, сделать ее по-настоящему целенаправленной. Надо заметить, что командование Северо-Западного фронта в то время тоже формировало партизанские подразделения и даже имело свой партизанский отдел при Военном совете. Ленинградский штаб партизанского движения должен был координировать и его действия.

Вскоре на фронтах начали действовать оперативные группы ЛШПД, возглавляемые уполномоченными штаба. Созданная на основе накопленного к этому времени опыта структура руководства партизанским движением в области приняла достаточно стройный вид и в дальнейшем уже практически не менялась.

Итак, шел октябрь 1941 года, я приступил к исполнению новых обязанностей в партизанском отделе штаба Северо-Западного фронта.

В конце октября - начале ноября в Валдае на переформировании или на отдыхе находилось до 19 партизанских отрядов. Часть из них была подчинена партизанскому отделу Северо-Западного фронта: они состояли главным образом из кадровых военных, изъявивших желание участвовать в операциях во вражеском тылу. Другая же часть отрядов была сформирована прифронтовыми райкомами партии и подчинялась оперативной группе ЛШПД. В эти отряды входили люди в основном невоенные. Отряды регулярно получали боевые задания и выходили для их выполнения в ближайший прифронтовой тыл противника, где громили штабы вражеских подразделений, нападали на аэродромы, сжигая самолеты и запасы горючего, совершали другие диверсии. Эти операции разрабатывались, как правило, по заданию начальника штаба фронта генерала Н. Ф. Ватутина.

В числе наиболее удачных в те дни был налет отряда под командованием бывшего танкиста капитана Вишнякова на штаб испанской «голубой дивизии». Были захвачены ценные штабные документы, отряд привел в Валдай около 60 пленных.

Несколько раньше отряд Вишнякова вместе с отрядом лейтенанта Скиба принял участие в уничтожении крупного десанта, выброшенного гитлеровцами в районе Торжка. Случилось так, что ни в Торжке, ни в соседнем Вышнем Волочке в момент десантирования неприятеля достаточно сильных подразделений наших войск не было. Вражеские парашютисты могли натворить много бед.

По тревоге в Валдае подняли два отряда. На грузовиках их перебросили в район деревень Марьино и Миронежье,- путь не близкий и, как ни гнали машины, добрались до места лишь через несколько часов. Отряды с ходу вступили в бой и вели его трое суток, связывая противника до подхода дивизии Калининского фронта. Потом десант погнали на Медное, где окончательно его разбили. Все партизаны - участники этой операции были награждены орденами и медалями. В полку, командиром которого я стал полгода спустя, воевало несколько человек из отрядов Вишнякова и Скиба - лейтенант А. А. Валенцев, награжденный за операцию под Торжком орденом Ленина, лейтенант Г. М. Журавлев, награжденный тогда же орденом Красной Звезды.

Отличился в те дни и отряд Савченко. 4 ноября он совершил ночной налет на крупный, численностью до 600 человек, гарнизон гитлеровцев в деревне Дедно под Демянском. Партизаны уничтожили более 200 вражеских солдат и офицеров, сожгли 2 склада боеприпасов и продовольствия, 18 автомашин с военными грузами, перебили охрану большого лагеря военнопленных и вывели в наш тыл 480 советских воинов. Был разгромлен штаб немецкой части, захвачено ее знамя, данные о расположении соседних частей противника, карты, полевая почта, 470 бланков паспортов и удостоверений. Это был большой успех для отряда численностью всего 130 человек. При этом потери партизан составили 11 человек убитыми и 14 ранеными.

Вскоре в одном из рейдов по тылам врага довелось участвовать и мне. Сразу замечу, что, в отличие от описанных выше, этот рейд не был удачным.

РЕЙД.

1941 год, 14-16 ноября

Я получил задание выйти во вражеский тыл в составе четвертого отряда, целиком сформированного из рядовых и командиров инженерных войск, и дать оценку его боеспособности в условиях активных диверсионных действий. В отряде насчитывалось 60 человек, командовал им старший лейтенант Кучин.

В одну из темных ноябрьских ночей мы благополучно перешли линию фронта и углубились в занятую врагом территорию. Преодолев за ночь большое болото Синюха, расположились с рассветом на отдых и завтрак. Все было тихо и мирно.

Внезапно тишину разорвали выстрелы: наш секрет открыл огонь по гитлеровцам, вышедшим на след отряда. Как выяснилось, вел их один из бойцов нашего отряда, отставший в пути и захваченный немцами. Его исчезновения почему-то никто не заметил. Предателя убили первой же очередью. Бой повели с самого начала организованно, затем первая половина отряда во главе с командиром и комиссаром начала отход, вторая же этот отход прикрывала.

Обнаружение в прифронтовой полосе было чревато самыми серьезными последствиями. О том, чтобы пробиваться к месту запланированной операции, не могло быть и речи - сейчас надо было думать, как спасти отряд от полного уничтожения. Решили выходить к своим.

Случилось так, что я оказался во второй половине отряда, прикрывавшей отход основных сил. Нашей группе никак не удавалось оторваться от гитлеровцев: периодически мы завязывали бой, потом выходили из него, а затем были вынуждены вновь и вновь вступать с противником в столкновение. И спустя очень немного времени стало ясно, что первую половину отряда нам уже не догнать. Будучи старшим по званию, я принял командование группой.

Положение наше с каждым часом усложнялось: уйти от преследователей мы по-прежнему не могли, а все более частые огневые стычки рано или поздно должны были закончиться не в нашу пользу. И тут, в безвыходном, казалось бы, положении, выручил накопленный с июля опыт.

Партизанская война имеет свои законы. Школа первых дней войны учила всех нас специфическим приемам, которые позволяют побеждать численно превосходящего противника, если действовать неожиданно, внезапно, если умело использовать местность и т. д. Я решил перейти к действию засадами.

Оторвавшись в очередной раз от преследователей, мы, маневрируя в лесу, вышли к дороге и, услышав голоса приближавшихся гитлеровцев, залегли вдоль нее. Через несколько минут в зону засады втянулось несколько подвод (и немцы использовали этот транспорт- другой здесь пройти не мог), на каждой из которых сидело по 5-7 солдат. Это были наши преследователи.

Удар по врагу оказался неожиданным и сильным, огонь велся почти в упор, и через несколько минут бой закончился. Из гитлеровцев не спасся никто.

Наступили сумерки. Наша группа вышла к большаку, и здесь я приказал вновь организовать засаду. Через некоторое время показались два больших автофургона, набитых солдатами,- видимо, еще одна поисковая группа. Наш удар был не менее неожиданным, чем несколько часов назад, и не менее сокрушительным. Когда мы уходили в лес, на дороге, густо дымя, догорали разбитые машины да чернели на снегу неподвижные тела убитых в бою гитлеровцев.

Уже в полной темноте вышли к болоту Синюха. Отсюда до линии фронта предстояло пройти еще около 25 километров - трудный марш, который необходимо завершить к утру. И все-таки, когда на нашем пути оказалась небольшая, в восемь дворов, деревушка, занятая фашистами, я решил атаковать ее. В этом не было необходимости - просто хотелось хоть чем-нибудь компенсировать общую неудачу сорвавшегося в самом начале рейда.

Небольшой гарнизон спал. Налет вновь оказался совершенно неожиданным, сопротивления почти не последовало.

* * *

...Вот уже несколько часов мы шли по кажущемуся бесконечным болоту. Вторые сутки без сна, почти без отдыха, из боя в бой, а теперь изнурительный этот переход. Ноги у всех промокли: шли по сплошной почти слякоти. И безумно хотелось спать.

К полуночи небо освободилось от облаков, посветлело, высыпали яркие звезды, легче стало ориентироваться. И все сильней и сильней стало подмораживать. На привалах смертельно уставшие люди, привалившись к дереву или кочке, мгновенно засыпали. Тяжелых, туго набитых вещмешков и оружия никто с себя не снимал - на это не хватало уже сил. А температура все падала, и я знал, что теперь наша группа подвергается опасности не меньшей, чем в бою: людей можно потерять не от пуль, а от мороза. И такие случаи были нередки - замерзали целыми группами, я помнил это еще по финской войне.

Говорят, что, когда усталый человек засыпает на морозе, к нему приходит удивительное ощущение тепла и нет уже ни сил, ни желания встать, нет контроля над собой, нет опасения беды. Есть только тепло и покой... Говорят, это легкая смерть. Я чувствовал, что она ходит рядом с нами.

Единственное спасение - не позволять людям спать больше пяти, иногда десяти минут. На привалах, ткнувшись вещмешком в первое попавшееся дерево, я сидел на снегу, тер слезящиеся глаза, не давал мыслям сосредоточиться на чем-то одном - иначе заснешь - и следил в то же время внимательно за собственными ногами. Как только они начинали мерзнуть, я заставлял себя встать, будил людей и мы снова двигались вперед. Я не спал в эту ночь ни минуты, хоть устал так же, как и все. В ситуациях, подобных этой,- я убежден - командир не имеет права доверить жизни бойцов никому, кроме себя.

Никто не знал, сколько длились эти привалы: бойцы засыпали мгновенно, на часы никто не смотрел. И не стоило труда убедить людей в том, что стоянки были долгими: десятиминутный сон тоже освежает: попробуйте- и вы убедитесь в этом сами. Когда же ты уверен, что спал долго, силы и подавно прибавляются.

Я много раз убеждался в том, что возможности человеческого организма гораздо больше, чем нам порой кажется. Как часто чувствуют себя совершенно разбитыми люди, проспавшие вместо положенных восьми часов всего семь! И невдомек им, что вся их усталость ничего общего не имеет с физическим состоянием, что вызвана она только неверным представлением об этих якобы необходимых ежедневно восьми часах сна. Иначе говоря, эта усталость не физического свойства, а морального, причем, что особенно удивительно, она ощущается как самая обычная что ни на есть физическая усталость. Кто-то скажет: «Война не пример, в войну человеческий организм работает на износ». Да, это так. Но учтите и другое: не спав сутками, мы выходили потом не на отдых - часто прямо в бой. А выдержать схватку могут только сильные физически люди. И откуда-то эти силы брались!

...Переход длился всю ночь, а когда началось утро - исключительно туманное и тихое,- мы, двигаясь, как в молоке, услышали впереди голоса. Предположительно это была уже своя территория, но мы залегли и изготовились к бою. А через несколько минут выяснилось, что это свои: связисты, тянущие телефонную линию для обеспечения готовящегося на сегодня наступления.

В жарко натопленных избах ближайшей деревни прежде всего стали снимать обувь. Однако далеко не всем это сразу удалось: промокшие портянки и носки намертво примерзли у многих к стелькам сапог. Мне, например, пришлось разрезать сапоги по шву, и только после этого они с треском упали с ног. Несколько человек отправили в госпиталь.

Первая половина отряда перешла линию фронта раньше нас и на другом участке. Вскоре в Валдае мы встретились.

«ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО...»

1941 год, декабрь

Время, о котором я сейчас пишу, было в моей военной судьбе, пожалуй, самым прозаическим. Жил я в доме на центральной площади Валдая. Это была типично купеческая постройка: на первом этаже складские помещения и магазины, на втором - жилые комнаты. Это было для нас удобно: внизу разместились наши склады, на верхнем этаже - общежитие. Если пересечь площадь наискосок - попадаешь в партизанскую столовую. Шагов двести. Пять минут ходу - и ты в разведотделе. Туда я отправлялся, совсем как в мирное время на работу. И занятия мои довольно часто были лишены даже малого намека на воинскую доблесть: некоторое время, например, я «разведывал» лыжные склады в соседних городах. Ездил в командировки в Рыбинск, в Вышний Волочек, в Боровичи с заданием найти подходящие для партизан лыжи, причем в достаточно большом количестве.

Я понимал, конечно, что и этим кто-то должен заниматься. Но все-таки очень тяготился обстоятельствами, заставлявшими тратить время так бездарно. Я считал себя боевым командиром, и поэтому работа, имевшая откровенно тыловой характер, никак не способствовала бодрости моего духа.

Честно сказать, в памяти моей от тех дней в Валдае почти ничего не осталось: какие-то малозначащие детали быта, монотонность служебных дел, заботы, могущие быть сколько-нибудь важными разве что для меня самого, да и то с большой натяжкой. Но очень ярко проступает сквозь все это совершенно не стираемое временем ощущение огромной радости, испытанной в начале декабря каждым из нас: пришло сообщение о контрнаступлении Красной Армии под Москвой.

Сводки Совинформбюро слушали, боясь пропустить хоть слово. Обсуждали их на все лады и повсюду. А известие о наступлении наших войск под Ростовом и Тихвином вызвало настоящее ликование.

Мы, конечно, давно ждали крупных событий. Я, например, хорошо помню, какое впечатление на меня произвела переданная по радио речь Сталина, произнесенная им на Красной площади во время парада, посвященного 24-й годовщине Октября. Мало того, что сам факт традиционной торжественной церемонии в осажденной врагом Москве не мог не вселять уверенность и силу,- каждое слово Сталина оставляло в душе неизгладимый след. Он говорил, как всегда, негромко, спокойно, уверенно и очень просто. Чувствовалось, что он знает, как ждет страна его слов и как им верит. И он сказал самое нужное. Я до сих пор помню даже интонацию, с которой он говорил: «Еще несколько месяцев, еще полгода, может быть годик,- и гитлеровская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений...» Эти слова не напишешь на транспарантах. С ними можно только впрямую обращаться к людям: потерпите еще, потерпите - осталось недолго.

Мы верили в победу, терпели и ждали. И дождались. Декабрьское наступление Красной Армии доказало всему миру, что «непобедимость» гитлеровских войск - это не более чем гитлеровская же выдумка, что «молниеносная война» в применении к Советскому Союзу - идея нелепая. Начинался решительный поворот войны. Все мы чувствовали приближение новых перемен, понимали, что отразятся они в каждой из судеб, и ждали их с нетерпением.

ПАРТИЗАНСКАЯ ШКОЛА.

1941 год, 20 декабря - 1942 год, 9 февраля

Я никогда не был кадровым военным. Как и все студенты института физической культуры, прошел в свое время курс высшей вневойсковой подготовки вуза, бывал на сборах, посещал, как все офицеры запаса, командирские занятия - вот и все. Невелик был багаж моей теоретической военной подготовки. Но в последующие годы - в финскую войну, а потом в Великую Отечественную - моя судьба складывалась так неожиданно и такими разными делами вынуждала меня заниматься, будто хотела проверить, на что способен в войну штатский человек, что будет с ним, если кидать его от одного незнакомого дела к другому. Так было не только со мной, так было с тысячами и тысячами. И это было тогда почти нормой. Люди мирных специальностей осваивали одну за другой специальности военные, принимая это как должное. Очень правильно сказал писатель Михаил Анчаров: «...войну выиграли не любители острых ощущений, а мирные люди, которых общая беда сделала профессионалами».

В финскую войну я командовал инженерным подразделением стрелкового полка. С первых дней Великой Отечественной - строительными батальонами. Затем стал партизанским комбатом, потом сотрудником партизанского отдела. А в декабре 1941 года получил новое назначение.

Ленинградский штаб партизанского движения и Военный совет Северо-Западного фронта решили открыть в Валдае краткосрочные курсы подготовки партизанских кадров. Я получил назначение на должность заместителя начальника, а буквально через несколько дней - начальника школы.

Комиссаром был старший политрук Александр Петрович Чайка - партийный работник, направленный в начале войны в распоряжение штаба Северо-Западного фронта с третьего курса Промакадемии. Он работал сначала в партизанском отделе штаба, затем на три месяца был заброшен во вражеский тыл, а после этого скова вернулся в штаб. Нам выделили помещение на южной окраине города, вскоре прибыли курсанты, и потекли становившиеся все более привычными учебные будни.

Политическую часть целиком обеспечивал комиссар. Тактическую, стрелковую, лыжную и диверсионную подготовку вел я. Разумеется, у меня были помощники. Мы готовили людей к боевым действиям в условиях совершенно специфической войны - партизанской, обучали всему тому, что станет им совершенно необходимым за линией фронта.

Тем временем, в середине января сорок второго года, в войсках началась интенсивная подготовка к наступлению на позиции 16-й гитлеровской армии, целью которого был, в частности, и захват города Старая Русса. Операция рассматривалась как часть общего контрнаступления Красной Армии, разворачивавшегося от Балтики до Черного моря после победы под Москвой. Все находившиеся в Валдае партизанские силы включались в удар.

Большинство отрядов вошло в состав сформированного в те дни сводного полка, командование которым было поручено майору Латыпову. В задачу полка входила атака Старой Руссы с тыла и совместный с частями Красной Армии захват города. Многие наши курсанты были временно отозваны из школы и направлены в распоряжение Латыпова. Отряды, не вошедшие в полк, получали свои задания. В Валдае оставались только руководство и часть наших курсантов.

Формирование полка Латыпова и подготовка к выходу в немецкий тыл длились недолго и, вероятно, поэтому оставили в моей памяти немногое. Запомнилось только, что все отряды были прекрасно экипированы и вооружены. Валдай опустел, и уже только из штабных радиограмм могли мы узнавать о том, как разворачивались события дальше. Войска Северо-Западного фронта, взломав вражескую оборону, продвинулись вперед на несколько десятков километров и в районе Демянска загнали 16-ю гитлеровскую армию в «котел». Однако вражеские части под Старой Руссой упорно сопротивлялись и город не сдали. Наступление продолжалось в направлении городов Торопец и Холм.

А потом стали возвращаться отряды полка Латыпова. Как были они непохожи на самих себя, выходивших отсюда какую-то неделю-две назад! Измотанные в боях, измученные многими бессонными ночами, похудевшие, обросшие бородами люди. Огромные потери. И все-таки- ни следа уныния. Вот что рассказали наши товарищи.

Бой за Старую Руссу был очень тяжелым. Как нападавшие, так и оборонявшиеся вели его упорно, настойчиво, не считаясь ни с чем. Партизаны несколько раз врывались в город с тыла и всякий раз, не будучи в силах закрепиться, отходили, неся значительные потери. Атаки с фронта тоже не имели успеха, хотя и велись беспрерывно, и бой здесь кипел не умолкая. Как противник, так и наши войска теряли силы, истощали резервы, но ни одна из сторон перевеса добиться не могла. Несколько раз в город врывались танки, но без поддержки пехоты они не могли, конечно, решить бой в нашу пользу.

Через несколько дней, имея крупные потери и нанеся не меньший урон противнику, наши войска отошли и закрепились на заранее подготовленных позициях. Положение же партизанского полка было значительно тяжелее: ему предстояло пройти по тылам взбудораженного до предела противника, перейти линию фронта и только после этого оказаться вне боя. Впрочем, поотрядный выход в советский тыл прошел успешно. И, несмотря на то что Старую Руссу взять не удалось, настроение у всех было приподнятым - 16-я армия противника в Демянском «мешке».

В историю обороны Ленинграда попытки деблокады города, предпринятые в начале 1942 года, вошли как неудачные: не хватило сил и средств, сказались недочеты в организации наступления. Однако каждому сегодня ясно, что активные действия советских войск в течение всего года срывали готовившийся новый штурм города.

С начала войны прошло уже более полугода. Известно, каким трудным, напряженным, а во многом и трагическим было это время. Но несло оно нам не только горечь потерь и поражений. Страна перестраивала всю свою жизнь на новый, военный лад. Тыл жил лозунгом «Все для фронта, все для победы!», а оружие, выкованное в тылу, попадало в руки людей, закаленных первыми битвами, набравшихся опыта и воинского умения. Это была суровая школа, но учила она крепко-накрепко.

Многое вынесли в первые месяцы войны ленинградские партизаны, коммунисты-подпольщики. К зиме гитлеровцам удалось, например, почти полностью подавить партизанское движение в северных районах области, нанести жестокие удары по партийному подполью. Но на фоне тяжелых потерь яркой звездой начинал светить легендарный Партизанский край, созданный в южных районах 2-й Ленинградской партизанской бригадой. О нем и поведу я речь дальше.

Дальше