Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Шах и мат

Как только противник раскрыл метод ведения разведки, от него следует немедленно отказаться. Это один из первых постулатов, который необходимо усвоить. Насколько [251] бы хитроумным ни был замысел и каким бы надежным он ни казался раньше, его следует отбросить в ту секунду, когда секрет перестает быть секретом.

Подготовка агента требует многих месяцев и даже лет. Подвергать ненужному риску смелого и умного человека равносильно бесцельной потере драгоценного времени и усилий, не говоря уж о бессмысленной жертве.

В течение двух мировых войн немецкая разведка славилась тщательностью и доскональностью разработки своих операций. Она часто шла на преодоление бесконечных трудностей с целью подготовки агента и его документации в соответствии с выбранной легендой и поручаемым заданием. Примером является известное дело Ван дер Кибома. Абвер снабдил его костюмом из английской ткани и даже английского пошива; его удостоверение личности точно соответствовало оригиналу по цвету и имело необходимые отметки. Если бы наша контрразведка не получила заранее сведений о предстоящем прибытии его, он легко мог бы слиться с разношерстным населением Англии военного времени.

Если у германской разведки и был недостаток, то это прежде всего приверженность к «массовому производству». Агенты назубок знали свои задачи, однако не уделялось достаточного внимания развитию инициативы или быстрой реакции на неожиданно возникающую ситуацию. К тому же абвер упрямо слишком часто пользовался такими методами, которые давно были разоблачены нашей контрразведкой.

Эти замечания служат предисловием к одному из самых трудных дел, которым мне пришлось заниматься. События, описанные ниже, относятся к истории Корнелиса Верлупа.

В конце октября 1944 года я был руководителем миссии голландской контрразведки при штабе верховного главнокомандующего союзными войсками и находился в Эйндховене. В стране, бывшей четыре года под оккупацией и внезапно оказавшейся освобожденной, происходят странные вещи. Потоком поступают сообщения о случаях сотрудничества с врагами, начиная с самых открытых и откровенных и кончая дико фантастическими, обычно порождаемыми стремлением расплатиться за старые обиды. [252]

Представители общественности сталкиваются с одной из самых трудных проблем, когда они становятся свидетелями оккупации противником их города или района. Возьмите, к примеру, местного врача. Является ли его долгом оставаться на своем посту и помогать больным, хотя это означает, что ему придется следовать инструкциям и приказам военного коменданта? Или же он должен уйти в подполье и предоставить больных самим себе? А что тогда делать священнику или бургомистру? Должны ли они оставаться на своих постах, рискуя впоследствии быть обвиненными в сотрудничестве с врагами? Или, напротив, являясь патриотами, должны бросить людей на произвол судьбы? На все эти вопросы не может быть готового ответа. Каждый гражданин, оказавшись лицом к лицу с жестокой действительностью, порожденной оккупацией родины врагом, должен сам найти ответ на подобные вопросы. Трудно приходится тем, кто выбирает путь, осуждаемый обществом.

Я же, находясь в Эйндховене, занимался поисками правильного пути в лабиринте обвинений и контробвинений, пытался раскрыть, кто предатель, а кто патриот. Пришлось просеивать и проверять факты в пользу обвинений и оправданий, выявлять мотивы, которыми руководствовались в своих действиях обвинители и обвиняемые. Это была изнурительная работа.

Однажды мне пришлось встретиться с человеком по имени Хендрик. Он руководил группой движения Сопротивления около трех лет и показал себя активным борцом и ярым противником нацистов. Это был человек среднего роста, с невероятно широкими плечами и огромными ручищами. Я давно уже вышел из категории легкого веса, но чувствовал, что в схватке он смог бы поднять меня и переломить мне спину с такой же легкостью, с какой крестьянин отворачивает голову цыпленку. Однажды вместе с другими членами группы движения Сопротивления Хендрик попал в засаду, организованную гестаповцами, и был арестован. Два дня спустя Хендрику удалось бежать (он убил охранника), но гестаповцы успели навсегда изуродовать его, раздробив коленную чашечку ударами каучуковой дубинки. Их усилия заставить его говорить оказались; безуспешными.

Я встретился с Хендриком вскоре после прибытия в Эйндховен, Этот патриот за свои геройские дела был [253] достоин награды. Руководимая Хендриком группа являлась постоянным источником беспокойства для немцев и приковала к району своих операций целую немецкую бригаду. Это в значительной степени способствовало успешному наступлению союзников. На Хендрика можно было положиться в трудную минуту, суждениям его можно было доверять. И вот он-то и сидел передо мной и разоблачал одного из членов своей группы.

Хендрик явно не испытывал удовольствия от предпринятого шага. В своей огромной руке он держал короткую узловатую трубку и, рассказывая, вертел ею так, что, казалось, она вот-вот треснет. Он уже назвал мне имя человека, которого считал предателем: Корнелис Верлуп. Кроме того, он привел факты, вызвавшие у него подозрения.

Я должен был проверить обоснованность его обвинений.

— Как давно вы знакомы с этим Верлупом? — спросил я,

— Фактически всю жизнь, — проворчал Хендрик. — Мой отец был близким другом его отца. Я на добрых десять-двенадцать лет старше Корнелиса и знаю его с того самого времени, когда он под стол пешком ходил.

— Значит, сейчас ему около двадцати пяти?

— Немного больше. Ведь мне почти сорок.

— Когда он вступил в вашу группу?

— Два-три года назад. В середине сорок второго.

— И в то время у вас не было оснований подозревать его в чем-либо?

— Простите, полковник, — он улыбнулся в первый раз с начала нашей беседы, — но мы вряд ли приняли бы его, если бы у нас были подозрения.

— Не обязательно, — заметил я, — в Англии существует поговорка: преступника можно отпустить на длину веревки, которой хватит ему, чтобы повеситься. Мне известны случаи, когда лицам, в отношении которых существовали подозрения, поручали серьезные задания, но за ними тщательно следили.

— Но только не в нашей группе, — резко ответил Хендрик. — Мы с большой тщательностью проверяли новичков, прежде чем включить их в группу.

— Хорошо, А в чем заключались обязанности Верлупа? [254]

— Его обычные повседневные обязанности или же его задачи в движении Сопротивления?

— Нет, его повседневная работа.

— После окончания школы Корнелис работал в нашем городе на большом радиозаводе. Искусный умелец, он, должно быть, хорошо показал себя на работе, потому что в начале войны его произвели в мастера.

— После вступления в город нацисты, по-видимому, первым делом заняли завод?

— Да. Именно так. Они перевели завод на производство запчастей для танков и самолетов.

— Значит, Верлуп работал на нацистов и под их наблюдением более четырех лет?

— Да. Но в интересах справедливости следует заметить, что половина трудящегося населения города работала на этом радиозаводе. Не пойти работать на завод — значило умереть с голоду. Я не ставил бы ему это в вину.

— В любом случае, как вы только что сказали, до момента вступления в вашу группу поведение Верлупа было безупречным. Что же тогда заставило вас заподозрить его в предательстве?

Хендрик пожал плечами.

— Я не могу рассказать о каком-то из ряда вон выходящем случае, но множество мелких фактов, вместе взятых, представляются мне солидным основанием.

— Расскажите хотя бы о некоторых из этих фактов.

— Прежде всего следует сказать, что служба безопасности у нацистов всегда была начеку. Ночью у них были посты во всех наиболее важных пунктах — на мостах, у ворот радиозавода, в железнодорожном депо. К тому же ночью нельзя было пройти и десяти метров, чтобы не натолкнуться на немецкий патруль.

— Ну и что же?

— Так вот, когда бы ни выходил Верлуп на задание, как это ни странно, но каким-то таинственным образом немцы исчезали. Мы уже знали, что если Верлуп принимал участие в операции, то она походила на воскресную прогулку.

— Есть люди более удачливые и менее удачливые, — заметил я. — Мне приходилось наблюдать это раньше.

Хендрик кивнул с мрачным видом.

— Да. Так и мы думали. Если становилось известно, [255] что Верлуп идет на выполнение задания, все члены группы добровольно вызывались идти вместе с ним, Ребята смотрели на него как на талисман, приносящий счастье.

— Вы полагаете, что он заранее доносил нацистам о предстоящей операции, и они оставляли в покое группу, в которой он участвовал?

— Да, именно так.

— Но ведь у вас нет никаких доказательств, — заметил я. — Могло быть и простое совпадение.

— Может быть. Но имели место и обратные факты. Верлуп никогда не участвовал в вылазках, которые оканчивались неудачей.

— А почему он не участвовал?

— У него всегда находился какой-нибудь предлог — сильный кашель, простуда или что-либо подобное. Корнелис помешан на своем здоровье. Постоянно пичкает себя таблетками, мажется мазями и йодом при каждой царапине, а уж если заболит живот, то без доктора он не обойдется. В голосе Хендрика звучало презрение, которое может испытывать смелый человек по отношению к неженке и слюнтяю.

— Но ведь только кашель не мог служить основанием для отказа Корнелиса от участия в той или иной операции? Он мог быть болен гораздо серьезнее. А вообще говоря, нельзя объявлять человека вражеским агентом только из-за того, что он заботится о своем здоровье.

— Но разве вас не удивляет, что операции, в которых он участвовал, заканчивались удачно, а группы, уходившие на выполнение задания без него, попадали в засаду? И так каждый раз. Разве это не подозрительно?

— Подозрительно. В этом я с вами согласен, однако это не является доказательством его вины.

— Хорошо. А история с мостом?

— С каким мостом?

— Разве я не рассказал вам об этом? На расстоянии пяти километров к востоку от города железная дорога входит в длинную лощину, а шоссе пересекает ее по большому каменному мосту. Мы получили приказ взорвать мост. Замысел состоял в том, что обрушившийся мост заблокирует железную дорогу на долгий срок. Союзники [256] рассчитывали таким образом помешать переброске немецких подкреплений в Голландию и Бельгию. Английская авиация предприняла несколько попыток бомбардировать мост, но они окончились неудачей. Район был буквально усеян зенитными орудиями, и их огонь оказался слишком интенсивным, чтобы английские самолеты могли пробиться к объекту. Вот тогда-то мы и получили задание попытаться взорвать мост.

Трудные задания мы обычно брали на себя по очереди, и случилось так, что на этот раз черед выпал Корнелису. Он повел ребят в ту ночь, и они, черт возьми, взорвали мост.

— И после всего этого вы подозреваете в нем предателя? — спросил я с нескрываемым недоверием.

— Это был не тот мост. Небольшой пешеходный мостик неподалеку от основного. Нацисты расчистили завал к середине следующего дня. Естественно, после этого они удвоили и даже утроили посты на основном мосту, и у нас уже не было шансов осуществить внезапное нападение на него.

— А что же сказал по этому поводу Верлуп? Вы, вероятно, допрашивали его?

— Еще бы не допрашивали! У него нашлась масса извинений и уверток: ночь оказалась темной, ошиблись в расчете расстояния, не было времени убедиться в точности места с обеих сторон моста, а в темноте он походил на основной.

— Могло ли это быть естественной ошибкой? — спросил я.

— Мне хочется быть справедливым, — проговорил он. — Поверьте, очень неприятно обвинять одного из своих ребят, тем более парня, которого я знаю с мальчишеских лет. Такая ошибка возможна. Я полагаю, что Верлуп волновался или в темноте сбился с пути и принял один мост за другой. В отдельности этот факт я бы мог расценивать как ошибку, но если иметь в виду и другие странные события, то виновника можно назвать только предателем!

— Мне, пожалуй, имеет смысл посмотреть на этого Верлупа и побеседовать с ним.

— Вы очень обязали бы меня, полковник, — сказал Хендрик. — Если сочтете его невиновным, я первый пожму ему руку. В душе я даже надеюсь, что он не виноват. [257]

Нехорошо подозревать одного из своих. Но если вы докажете его вину, все должны знать об этом. О суде не беспокойтесь. Мы все уладим без шума.

Невольным движением Хендрик протянул над столом свои сильные руки. Я внутренне содрогнулся. Такой, как он, не пощадит предателя.

— Если Верлуп виновен, он предстанет перед судом. — Голос мой был суров. — Я не могу допустить самоуправства.

Хендрик смущенно улыбнулся.

— Простите, полковник, — проговорил он, — я забыл, что закон снова восторжествовал на нашей земле. Могу ли я сказать Верлупу, что вы хотите видеть его?

— Нет, пожалуй, не надо. Если он знает о ваших подозрениях, это только насторожит его. Скажите, известно ему и другим о действительных задачах моей работы?

— Я думаю, об этом мало кто знает.

— Тогда объявим, что я составляю доклад для верховного командования союзников в Европе о деятельности голландского движения Сопротивления. В общем, это не так далеко от истины. Мне, естественно, придется встретиться со всеми теми, кто принимал активное участие в движении Сопротивления в районе Эйндховена. Если я приглашу Верлупа, будем надеяться, что он расценит это как обычный опрос.

Хендрик согласился.

— Это должно получиться. Так я объявлю об этом, если вы не возражаете? — сказал мне Хендрик.

— Да, конечно.

Хендрик поднялся, почти раздавил мою руку в прощальном пожатии и захромал к двери.

С целью маскировки возникшего замысла я провел несколько бесед с участниками местного движения Сопротивления. Наконец спустя примерно неделю пришла очередь Корнелиса Верлупа представить информацию для моего «отчета» верховному командованию союзников в Европе. Однако план, который мы разработали с Хендриком, и который предназначался для усыпления бдительности Верлупа, осуществить так, как нам хотелось, не удалось. Накануне того дня, когда Верлуп должен был появиться у меня, я получил совершенно секретное сообщение от моего коллеги, работавшего офицером [258] связи в штабе верховного командования. В сообщении говорилось следующее: один из старших офицеров немецкой контрразведки, который недавно был схвачен, заявил, что в районе Эйндховена он был связан с неким Корнелисом Верлупом. Сообщение содержало также указание допросить Верлупа и держать его под строгим арестом до тех пор, пока обстоятельства дела не выяснятся полностью.

На следующий день Верлупа арестовали и доставили в мой временный рабочий кабинет. Сообщение из штаба подтверждало самые худшие подозрения Хендрика, и, тем не менее, я по-прежнему хотел отнестись к делу без предубеждения. Война еще не кончилась, и немцы могли надеяться когда-нибудь снова захватить Эйндховен. Было бы глупо ждать, что офицер немецкой контрразведки выдаст свои действительные контакты в этом районе. Он мог узнать имя Верлупа случайно, из списков рабочих радиозавода, где Верлуп играл далеко не последнюю роль. Действия офицера могли оказаться частью плана скрыть действительные факты и попытаться направить усилия нашей контрразведки по ложному следу, возбудив подозрения в отношении невиновного человека. Дело велось в соответствии с обычной практикой. Верлупа тщательно обыскали. Изъятые у него вещи лежали теперь передо мной, а сам он ожидал допроса под стражей в соседней комнате.

Я давно уже усвоил правило, что перед началом допроса следует самым внимательным образом изучить вещи подозреваемого. Содержимое карманов может дать представление о характере, привычках и образе жизни человека. Если, например, он носит при себе расческу, пару карманных ножниц и пилку, то нетрудно догадаться, что он заботится о своем внешнем виде и, может быть, даже тщеславен. Наличие порнографических открыток в бумажнике, очевидно, свидетельствует о неудовлетворенности семейной жизнью, и человек, ведущий допрос, должен помнить об этом, определяя направление допроса. Но еще важнее найти улики, указывающие на способ связи с противником. Шпионаж теряет всякий смысл, если шпион лишен возможности передавать по назначению добываемую информацию.

И вот передо мной личные вещи Верлупа. Это самые обычные предметы личного обихода. Я на всякий [259] случай разобрал дешевую авторучку, заглянул в колпачок и внутреннюю часть корпуса, но они не содержали ничего подозрительного. Довольно грязный носовой платок не походил на замаскированную географическую карту, а мелкие купюры денег, составлявшие довольно скромную сумму, даже при исследовании под сильным светом не обнаружили никаких секретных знаков. В ручных часах Верлупа распространенной голландской модели, после того как я в поисках секретов и условностей проколол булавкой ремешок, снял стекло и вынул механизм, также не удалось найти ничего такого, что подтверждало бы подозрения. Потрепанный кожаный бумажник помимо денег содержал удостоверение личности, фотографию улыбающейся женщины с ребенком, пару почтовых марок и записную книжку с календарем. Записная книжка заинтересовала меня. На каждой ее странице вплоть до переживаемой нами недели были сделаны пометки, которые походили на своеобразный код. Во время допроса я решил сконцентрировать внимание на этой книжке, но позже выяснилось, что это была тактическая ошибка. Помимо перечисленных вещей Верлуп имел еще коробку спичек.

Большая часть утреннего времени ушла на рассмотрение этих скромных пожитков Верлупа. Я распорядился, чтобы ему пораньше дали обед, подкрепился сам и назначил начало допроса на час дня.

Верлуп вошел в комнату, а охрана осталась в коридоре. Я указал Верлупу на стул по другую сторону стола и несколько мгновений разглядывал его.

Это был парень лет тридцати с приятным лицом и прямым взглядом. Он обладал хорошей выправкой и выглядел физически тренированным человеком. Я уже знал от Хендрика, что Верлуп заботился о своем здоровье, и по тем немногим движениям, которые он проделал в моей комнате, было нетрудно распознать в нем атлета. Я протянул через стол пачку сигарет, но он отказался. Пока я прикуривал, Верлуп разразился страстной речью. Он был возмущен тем, что арестован своими же, как он выразился, средь бела дня, в своем собственном доме, на глазах у удивленных соседей.

— Вы знаете, что грязь пристает, — сказал Верлуп. — Я уверен в своей невиновности, и вы также скоро поймете это. Но что подумают товарищи? Они теперь будут [260] показывать на меня пальцами и шушукаться за моей спиной!

— Это не настоящие товарищи, если они готовы поверить в худшее, — заметил я. — Не беспокойтесь, Верлуп, если вы невиновны, как утверждаете, мы позаботимся, чтобы об этом стало известно достаточно широко.

— В чем же меня обвиняют? — спросил он. — Именно меня, и никого другого! Если бы я слонялся по округе, ничего не делая, это еще можно было бы понять. Но ведь я участвовал в движении Сопротивления, много раз рисковал жизнью, и вот вам благодарность! Почему вы не обратитесь к нашему руководителю, самому Хендрику? Это хороший парень. Он наверняка подтвердит, что я честно выполнял свой долг.

Я подавил в себе невольную усмешку и промолчал, дав Верлупу возможность выговориться. Когда же он начал повторяться, я прервал его.

— Послушайте, Верлуп, чем скорее мы начнем говорить о деле, тем скорее вы сможете доказать свою невиновность. Так почему бы вам не рассказать о себе, о вашей работе, о том, как вы присоединились к движению Сопротивления, а также о других вещах и событиях, которые вы сочтете, имеющими значение. Спешить нам некуда, но и терять времени не стоит.

Верлуп снова начал говорить, и слова полились неудержимым потоком.

Верлуп рассказал мне, что в школе много занимался легкой атлетикой, завоевал несколько медалей в беге на средние дистанции, хорошо плавал и в этом виде спорта защищал на соревнованиях честь своего округа.

Верлуп заявил с усмешкой, что никогда не преуспевал в умственной работе, но зато был сноровистым и интересовался законами электричества еще мальчишкой. По этой причине после окончания школы в 1932 году он направил свои стопы на радиозавод. Работал старательно. Вскоре был замечен администрацией и повышен в должности. Ко времени женитьбы (1939 год), как раз перед началом войны, едва достигнув двадцати четырех лет, он был назначен цеховым старостой. В сороковом году у него родилась дочь. Он продолжал работать на заводе и после оккупации Голландии немцами. [261]

— Почему вы не пошли на военную службу в тридцать девятом году, будучи физически крепким парнем? — прервал я Верлупа. — Известно, что Голландия вначале не вступала в войну, но армия укреплялась и нуждалась в добровольцах.

— Это, может быть, звучит не очень патриотично, — с усмешкой проговорил Верлуп, — но я думал (и многие тогда так считали), что война нас не коснется. Кроме того, прошло всего каких-нибудь два месяца, как я женился и получил хорошую работу.

Это был откровенный ответ. В начале войны часто можно было услышать: «Дела остаются делами». Люди слишком поздно понимали, что принесла с собой война, нередко после того, как они начинали чувствовать горечь поражения в результате германского блицкрига.

— Вы только что сказали, что присоединились к движению Сопротивления в сорок втором году, то есть два года спустя с момента оккупации страны нацистами. Почему с таким опозданием?

Верлуп пожал плечами.

— Поставьте себя на мое место, — сказал он. — Я не хотел осложнений. Ведь на руках у меня были жена и маленькая дочка. Я знал, что немцы плохо обошлись со многими людьми, но жизнь есть жизнь. Что же касается меня, то нацистские хозяева завода вели себя корректно. Кроме всего прочего, я не считал, что проявил себя менее патриотично, чем другие. Не я, так другой оказался бы на моем месте на заводе. При хорошей работе хозяева иногда выдавали премию: мы получали купон на масло или сахар. О таких вещах приходится думать, когда на руках жена и ребенок.

Верлуп, очевидно, заметил выражение моего лица, так как тут же добавил:

— Не поймите меня превратно. Я никогда не вступал на путь помощи немцам. Выполнял свою работу, и только. Видимо, я не был рожден героем. Моим принципом всегда было — живи и дай жить другим.

Я только кивнул головой, ничего не сказав в ответ, но в душе я не винил Верлупа. Человеку, не испытавшему всех ужасов оккупации, легко прийти к выводу, что каждый гражданин обязан взяться за оружие ради защиты отечества. Но при этом часто забывают о вероятной судьбе его семьи. [262]

Помедлив немного, я спросил:

— Каким же обрядом вы вступили в движение Сопротивления?

— Как это ни странно, но именно жена убедила меня в необходимости этого. Руководитель группы (его звали Хендрик), в которую я в конце концов вступил, уже несколько раз предлагал мне присоединиться к ним. Он знал, что характер работы позволяет мне свободно передвигаться по заводу, и рассчитывал, что я помогу группе организовать саботаж или собрать нужную информацию. Я сразу сказал, что саботаж исключается. У немцев была хорошо разработанная система контроля, и им не потребовалось бы много времени, чтобы определить, какой цех завода несет ответственность за брак в лампах или переключателях. Я прямо заявил Хендрику, что, попытайся я совершить что-либо подобное, немцы изловят меня за пару дней. Но я согласился ставить его в известность, когда какая-либо специальная партия оборудования будет готовиться к отправке с завода. Если он вместе со своими ребятами взорвет это оборудование, когда оно уже ждет отправки и находится в грузовых вагонах, меня это не будет касаться.

— Так вы начали передавать информацию движению Сопротивления?

— Да. Так продолжалось несколько месяцев. Одно цеплялось за другое. Однажды ночью они решили взорвать одну из лабораторий, где испытывалось сверхсекретное оборудование. Я лучше многих других знал завод, как и маршруты немецких патрулей, поэтому-то они и выбрали меня в проводники. Никогда в жизни не испытывал я такого страха, как в тот раз!

Я начинал постепенно симпатизировать Верлупу. Его ребяческая усмешка была заразительной, и если раньше я усматривал тщеславие в его отношении к физической подготовке, то теперь его признание, что он не был прирожденным смельчаком, подкупило меня.

— Итак, к концу сорок второго года вы стали полноправным членом группы Сопротивления. Согласно сведениям, которыми я располагаю, вам везло. Каждый раз, когда вы уходили на задание, немецкие патрули, которыми кишела местность, не мешали группе. В тех же случаях, когда вы пропускали операцию, группа, посланная [263] на ее выполнение, попадала в засаду. Как вы это объясните?

Верлуп развел руками:

— Как я могу объяснить? Это одно из тех явлений, которые не поддаются объяснению. Почему некоторые люди выигрывают в карты, а другие всегда проигрывают? Это уж как кому повезет. Я знаю, что это порождает разного рода слухи.

— А что вы скажете по поводу пропущенных вами операций? Мне рассказывали, что пустяковый кашель или легкая простуда подчас служили для вас поводом отказаться от участия в той или иной операции.

— Это тоже верно. Послушайте, полковник, я не знаю, участвовали ли вы когда-нибудь в ночных вылазках. Так вот. Предположим, вы стоите в темноте, сдерживая дыхание. Вы слышите малейший шорох, похожий то на скрип солдатского сапога, то на шуршание ремня винтовки, взятой наперевес. А вы стоите, как статуя, и молите бога, чтобы ничто не выдало вашего присутствия. И вот если какой-нибудь идиот начнет чихать или кашлять в самый ответственный момент, то все пропало. Одно покашливание может выдать десятерых, поверьте мне. Я никогда не взял бы с собой человека, страдающего кашлем. Вы со мной согласны?

— Это разумно, — заметил я, ловя себя на мысли, что соглашаюсь с Верлупом. — Но я слышал и другое. О взрыве моста, но не того, который следовало уничтожить.

Верлуп покраснел.

— Я не знаю, кто вам рассказывал об этом, — сказал он с сердцем, — но, во всяком случае, этот человек не может быть моим другом. Действительно, я взорвал не тот мост, но это не дает оснований заподозрить во мне немецкого агента. И все же я взорвал мост. Иногда самолеты бросают бомбы мимо цели. Разве членов экипажа такого самолета можно назвать шпионами?

Я не мог ответить на этот вопрос, к тому же Верлуп поразил меня своей прямотой и убедительностью ответов. Он признался, что далек от того, чтобы быть героем, и все же выполнял задания честно. Может быть, Хендрик ошибся в своих подозрениях? Хендрик был человеком другого склада, и, может быть, то обстоятельство, что Верлуп представлялся ему недостаточно смелым, [264] заводило Хендрика слишком далеко в его оценках. Раздумывая над этим, я взял еще одну сигарету и протянул пачку Верлупу. Он улыбнулся и жестом руки отказался: — Спасибо, не курю.

— Извините, я все забываю. Вы, наверное, считаете, что курить вредно?

Пачка сигарет лежала поверх его бумажника. Я взял бумажник и вынул фотографию. — Ваши жена и дочь?

— Да, — ответил он с гордостью.

— Дружная семья. А это что? — я показал на прямоугольную белую карточку с печатными знаками на одной из сторон. В углу была фотография Верлупа с подписью.

— Это мой заводской пропуск. У большинства рабочих зеленые пропуска для входа через главные ворота, а у меня специальный — белый, который давал мне право проходить в большую часть цехов завода.

— Так. — Теперь я решил пустить в ход свой главный козырь. Взяв в руки карманную книжку-календарь, я стал перелистывать страницы, наблюдая при этом за выражением лица Верлупа, которое оставалось равнодушным. — На каждой странице группы цифр, — заметил я. — Смотрите, здесь шестьдесят шесть и пять десятых, затем шестьдесят два и шестнадцать. На следующей странице шестьдесят шесть и четыре десятых, шестьдесят четыре и снова шестнадцать и так далее. Можете объяснить значение этих цифр?

Верлуп взял календарь у меня из рук и стал просматривать его. Через несколько минут, к моему удивлению, он расхохотался.

— Прошу меня извинить, — сказал он, видя мое удивление, — я не должен был так смеяться. Я понимаю, что вы предполагаете, но это не то, уверяю вас. Это не шифр для связи с немцами. Все значительно проще. Каждый день после гимнастики или плавания я проверял свой вес, пульс и частоту дыхания. Шестьдесят шесть и пять десятых означает шестьдесят шесть с половиной килограммов, шестьдесят два — пульс в этот день, а шестнадцать — число дыханий в минуту. Вот и все.

Мне ничего не оставалось, как засмеяться вместе с ним. [265]

Рассматривая записную книжку, я положил сигарету в консервную банку, служившую пепельницей. Взяв сигарету снова, я с досадой обнаружил, что она погасла. Не раздумывая, я протянул руку к коробку спичек, лежавшему среди вещей Верлупа, и тут случайно заметил на лице Верлупа волнение. Я взвесил коробок на руке и встряхнул его так, что содержимое загремело, как погремушка. Тогда я открыл коробку и разложил спички на столе. У Верлупа, казалось, остановилось дыхание.

Я положил спички в ряд. Их было около дюжины. На первый взгляд все они казались одинаковыми, но, приглядевшись внимательнее, я увидел, что головки четырех из них были более бледного оттенка, чем остальные. Я посмотрел Верлупу в глаза и сказал:

— Я расскажу вам одну небольшую историю. Года два назад два брата, голландцы, пристали на лодке к побережью Англии. В Голландии они умышленно создали себе репутацию лиц, сочувствующих Германии, и после соответствующей подготовки были направлены гестаповцами в Англию со шпионским заданием. Им приказали выдать себя за беженцев, а после получения разрешения английских властей на проживание в Англии направлять немецкой разведке требуемую информацию. К несчастью для врага, оба голландца оказались настоящими патриотами. Они обманули немцев. В качестве доказательства своей искренности они показали нам хитроумный метод передачи информации, которому их обучили. Нужно ли мне рассказывать вам об этом методе?

— Как хотите. — Верлуп пожал плечами. — Хотя я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне.

— Немного терпения. Дело в том, что у братьев было несколько коробков спичек. Одни спички были настоящими, другие — поддельными. Головки последних были сделаны из специального химического состава, который после смачивания позволял наносить тайнопись. Такие спички походили на настоящие, если не считать, что головки их были немного бледнее по цвету, как вот эти четыре. Давайте попробуем эту спичку. Странно: она не зажигается. Или, может быть, она сослужила свою службу? Вы могли использовать пропуск, который вам выдали немцы, и записать на чистой стороне его [266] подробности о действиях групп Сопротивления с помощью одной из этих специальных спичек. Вам достаточно было вручить пропуск охраннику, входя в засекреченный цех завода. Когда же вы выходили из цеха, он возвращал вам его. Не так ли было дело, Верлуп?

Я откинулся на спинку стула и наблюдал за Верлупом. Он беспрестанно моргал и делал странные глотательные движения. Я продолжал смотреть на него, перебирая спички. Он, как загипнотизированный, впился взглядом в мою руку и через две-три минуты, как говорится, «раскололся».

Верлуп рассказал все. Он действительно присоединился к движению Сопротивления, и в основном потому, что жена непрерывно язвила по его адресу. В конце концов Верлуп вступил в группу, но душа его не лежала к подобной работе, и вскоре он совсем пал духом. Он рассказал обо всем нацистам, выторговав себе жизнь за информацию о деятельности группы движения Сопротивления. Немцы предложили ему остаться в группе Хендрика, но устроили так, что при проведении операций с его участием засады не организовывались. Они даже разрешили Верлупу взорвать маленький мост, чтобы он мог доказать своим товарищам по группе Сопротивления, что выполнил свой долг до конца.

Когда человек «раскалывается» по-настоящему, он, как правило, рассказывает значительно больше того, что ожидаешь услышать. Стремясь продемонстрировать свою искренность и облегчить тяжесть вины, Верлуп выдал сведения, явившиеся ключом к раскрытию другого предателя. Но это уже другая история. Сам Верлуп предстал перед судом в Голландии как предатель и шпион. Каким-то чудом он избежал смертной казни и был осужден на пожизненное тюремное заключение.

Верлуп был разоблачен по двум причинам: во-первых, он имел при себе спички, хотя и не курил; во-вторых, хозяева Верлупа неосмотрительно продолжали пользоваться методом связи, который давно был раскрыт нами.

Дальше