Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава 26

Суббота, 2 июля 1988 года

Где-то во второй половине дня зазвонил телефон. Это был Эли. Он звонил из Нью-Йорка и хотел, чтобы я перезвонил ему через час. Этот заранее условленный сигнал означал, что я должен позвонить ему с «чистого» телефона за его счет.

Он не был дружелюбен, как обычно, и я представил себе его резкое лицо с ухмыляющимся взглядом. Он выглядел так, будто смотрел на яркое солнце, даже если он был в полутемном кинозале. До сего момента я считал его приятным человеком, даже шутником, но вся эта история вывела его из равновесия. Хотя он и считал, что мы поступаем правильно, но ему было бы приятнее, как, видимо, и всем нам, чтобы нас оставили в покое и мы ничего об этом не знали.

— Слышал ли ты, что произошло в Лондоне? — спросил он. Он имел в виду, конечно, что англичане совсем недавно вышвырнули из Лондона всю резидентуру Моссад и разоблачили двух из троих присланных из Брюсселя оперативных офицеров. Англичане совершенно открыто поставили полицейских у семи конспиративных квартир Моссад в Лондоне. Даже если они, таким образом, отметили лишь семь из нескольких сотен конспиративных квартир, послание в адрес Моссад было более чем ясным.

Сейчас у Моссад не было возможности узнать, сколько их явок на самом деле выявлено и не подвергаются ли угрозе дальнейшие встречи с «сайанами».

— Да, я слышал об этом, — ответил я. — Как долго продлится, пока они не восстановят резидентуру?

— Это тебя не касается, — сказал Эли.

— Твой тон мне не нравится, — заметил я. — Это чисто дело случая, что я здесь, а ты там. Если бы мы поменялись ролями, мало что изменилось бы.

Он немного помолчал. — Извини меня, если это так прозвучало. Это только потому, что...

— Плевать мне на это, — прервал я его. — Говори, наконец, в чем дело и давай закончим этот идиотский разговор.

Он сказал, что, по мнению Эфраима, теперь, когда лондонская резидентура обделалась, следующий на очереди — Париж. Он сказал также, что лондонская резидентура следующие месяцы будет работать на одной конспиративной квартире, а не в посольстве, потому что они не хотят посылать еще одну ораву оперативных офицеров за один раз. Они будут делать это постепенно. Они считают, что резидентура будет восстановлена к январю 1989 года.

Мы поговорили о том, о чем следует говорить французам и как мы должны установить контакт.

— Я думаю, ты должен это сделать, — сказал я Эли.

— О чем это ты говоришь?

— Ты ведь говоришь по-французски, не так ли?

— Да.

А я нет. Я позже позвоню Эфраиму и скажу, что я думаю. Я имею в виду, какая разница, если ты с ними поговоришь?

-Ты сошел с ума, — сказал он, но я заметил в его голосе какую-то угнетенность.

В тот же день я поговорил с Эфраимом, и он объяснил, что это равно смертной казни, если они схватят Эли, потому что он на активной службе. Это будет намного хуже, чем, если бы они поймали меня. Я, в конце концов, уже вне организации. Его объяснение было не совсем верным, но так как я заговорил об этой идее, только чтобы уколоть Эли, то я согласился с Эфраимом. Но я сказал ему, что не хочу больше ни о чем говорить с Эли.

В среду, 6 июля, я позвонил во французское посольство в Вашингтоне и поговорил с ответственным за вопросы безопасности. Для меня это уже стало к тому времени привычной процедурой. В конце недели он прилетел ко мне из Вашингтона. После многочасового разговора он сказал мне, что вернется, но хотел бы узнать, не готов ли я совершить короткое путешествие во Францию.

28 июля я прилетел в Париж и был встречен в аэропорту очень приветливым французом, похожим на французского актера Бурвиля. После получения багажа он проштамповал мой паспорт в маленьком бюро сбоку от основного выхода и повез меня на своем «Рено» в город. Я жил в отеле «Jardin de Eiffel» возле полицейского поста. До Эйфелевой башни от маленькой, но милой гостиницы, названной ее именем, можно было дойти пешком.

Всю следующую неделю меня регулярно забирали из отеля и везли в дом за пределами города, похожий на заброшенный офис. Поездка длилась тридцать минут. Здание принадлежало маленькой станции подслушивания вблизи Сарселя, недалеко, как я узнал, от имения мадам Помпадур. Поездка походила на «американские горки». У нас в Израиле, где я вырос, вождение автомобиля относится к числу боевых искусств, но то, что я пережил здесь, было полным безумием.

В «крестьянском доме» я проводил день с «Бурвилем» и тремя другими мужчинами. Они все были сотрудниками французской разведки DGSE, прозванной французами «Бассейном». Они были весьма вежливы и, очевидно, еще до моего приезда подготовили список вопросов. Каждый день в одно и то же время мы делали обеденный перерыв, проходили к станции подслушивания, где чудесно обедали в маленькой элегантной столовой. Комендант станции почти регулярно присоединялся к нам, и ежедневное открывание винных бутылок стало постоянной церемонией. За эту неделю я особенно сдружился с одним из хозяев, который после моего отъезда должен был стать моим связником. Из-за того, что мы оба курили больше, чем все остальные, он получил прозвище «Сандрье» («Пепельница»).

Сначала мы прошлись по плану Моссад с его различными отделами. Многие отделы они уже знали, но некоторые вызвали их особое любопытство. Прежде всего, их заинтересовали отделы «Комемиуте»{44} и «Цафририм».

Они быстро разобрались в организационной структуре и поняли логику ее графического отображения, которая, должно быть, была похожей и в других организациях. Им было трудно понять, что в Моссад нет четко разграниченных отделов. Но через некоторое время они заметили по количеству и качеству сведений, которые я им сообщал, что в Моссад такого разграничения действительно не существует.

Почти весь второй день мы провели за фотографиями людей Моссад. Тут я узнал, что Муса дислоцируется в Бельгии, в Брюсселе. В их книгах было столько сотрудников Моссад, что я почувствовал себя как голым. Здесь была фотография Орена Риффа, который с другими сотрудниками Моссад шел по улице. У всех троих не было мельчайшего подозрения, что за ними наблюдают. Я спрашивал себя, с кем они хотели встретиться и скольких агентов и добровольных еврейских помощников «засветили» во время своего посещения Парижа. Кроме того, была целая стопка фотографий, снятых перед зданием Моссад в Тель-Авиве. Фотографии делились на группы. Вот, например, фото человека, входящего в бюро на Бульваре Царя Саула, затем его увеличенное лицо, и, наконец, фотография с паспорта с дипломатическими документами.

Они знали больше сотрудников Моссад, чем я. Я запомнил, как «Пепельница» сказал мне, шутя: — Посмотри-ка. И он показал на список дипломатов израильского посольства и сравнил его с фотографиями и личными досье. — Израиль одна из немногих стран, который посылает в посольство так много пожилых людей в ранге атташе. За каких идиотов они нас, собственно, держат? Нежели они действительно думают, что мы этого не видим?

— Им просто нет до этого дела, — сказал я, и это действительно было так. Им до этого не было дела. Казалось, что это доставляло им удовольствие. У меня с языка сорвался вопрос: — Если Вы так много о них знаете, как могло так случиться, что Вы ничего не предпринимали?

Потому что, насколько нам известно, те, кого мы знаем, делают не много. Видаль, шеф резидентуры Моссад, почти не бывает в стране, а новый человек, Аарон Б. занимается только еврейской общиной. А ее мы не хотим раздражать.

Всего они распознали более пятидесяти сотрудников Моссад вместе с их местами дислокации, в том числе и в других посольствах в Европе. Только о кооперации между Моссад и «Action directe» и фашистскими элементами во Франции они ничего не знали, и им это очень не понравилось.

В конце недели показалось, что они узнали от меня все, что они хотели узнать. Я знал, что сообщил им намного меньше, чем до того рассказал англичанам, просто потому, что в обращении с Моссад французы были намного недоверчивее и подозрительнее. Я знал, что они не будут устраивать большое шоу, как англичане, но тихо и осторожно подрежут Моссад крылышки.

Только в последний день я вспомнил, что ничего не говорил еще им о деньгах за мою помощь. Они пообещали подумать над этим и на следующий день передали мне в аэропорту конверт с тремя тысячами долларов. Они сказали также, что кто-то вскоре выйдет со мной на связь, чтобы я выполнил для них пару заданий, и тогда же я получу оставшуюся сумму, которую, по их мнению, они были мне должны. Как проинструктировал Эфраим, я рассказал им в аэропорту после получения денег, о следе Моссад в деле об убийстве одного из лидеров тихоокеанского острова Вануату из-за подозрения, что он якобы хотел установить связь с Каддафи. Это было официальное объяснение этого преступления, Настоящей причиной убийства было сопротивление этого лидера строительству склада оружия на острове одним израильским торговцем оружием, который хотел отсюда поставлять вооружения по региону. Дилер был бывшим офицером Моссад, обладавшим соответственными связями в организации, чтобы добиться проведения акции.

Через пару недель в Канаде меня посетило контактное лицо, пригласившее меня на встречу в Монреаль. Сначала он передал мне конверт с семью тысячами долларов и заметил, что если мне это покажется мало, то я должен сказать это ему или позвонить моему другу «Пепельнице» по номеру телефона, который он мне дал.

— Не стоит, — сказал я. — Этого достаточно. Чем я теперь могу Вам помочь? В конце концов, он приехал не только ради того, чтобы передать мне конверт. Он вынул одну бумагу и спросил меня, смогу ли я провести частное расследование. У меня все-таки самая лучшая подготовка в мире в плане получения информации.

— Это зависит от того, что Вы хотите узнать. Если Вы хотите получить данные, которые я смогу получить, не нарушая закон, то я, охотно и в обмен на сумму побольше, помогу Вам. Если речь идет о добывании политической или военной информации в Северной Америке, тогда забудьте об этом.

Он сказал, что не знает, но вернется через несколько дней. В следующий раз мы встретились в Оттаве. Он принес несколько фотографий и тонкую папку. Сначала мне нужно было посмотреть на фотографии. Я сказал, что мы еще в Париже идентифицировали этого человека как Рана С., и я знал, что у египтян и иорданцев тоже есть его фотографии.

Его засекли, когда он в Париже встречался с одной видной личностью в еврейской общине. Перед тем, как обратиться к самому этому человеку, чтобы сказать ему, что он должен прекратить такую свою деятельность, они хотели точно установить, что это именно Ран, а не какой-то его двойник. Французы сейчас разговаривали со многими видными евреями Франции, о которых им было известно, что они встречались с опознанным мной офицером Моссад. Они также переманивали у Моссад их арабских и палестинских агентов, замеченных при их встречах с офицерами Моссад. Я заметил, что они грандиозно устроили это дело, и что я в Париже выиграл по всем направлениям.

В папке лежало мое следующее задание. Они хотели, чтобы я узнал все о ряде людей, которые, к их огорчению, могли дестабилизировать французские колонии в южных районах Тихого Океана. План этих людей состоял в том, чтобы в качестве модели приватизировать какое-то маленькое государство и разными путями получать с этого деньги. Для французов это была очень щекотливая сфера, и они хотели поручить именно частному лицу побольше разузнать об этом.

На первом месте в списке стояло имя видного американца Роберта Пула младшего. Пул был ведущим в США адвокатом по делам, связанным с приватизацией, и стоял за приватизацией авиапромышленности. Он был президентом фонда, который назывался «Reason Foundation» и находился в Санта-Монике в Калифорнии.

На втором месте стоял Альфред Летчер, президент предприятия «Летчер-Минт», ранее размещавшегося на Аляске, а затем перебравшегося в Ланкастер в штате Калифорния.

Потом был еще человек по имени Гарри Дональд Шульц, подозреваемый в торговле наркотиками. Он жил в США, и, время от времени, в Монако. Партнером Шульца был Райнер Динхартс. Француз сказал, что все эти люди каким-то образом связаны с одним канадским фондом в Ванкувере, Британская Колумбия, называвшимся «Phoenix Foundation».

Он не распространялся далее, что именно они ищут, или какие подозрительные моменты у них есть, но они хотели увидеть, что я самостоятельно смогу выяснить. Он думал, что если он мне скажет, что они знают (или хотя бы предполагают), то я, следуя за их наработками, найду то же, что они уже нашли. Это лежит в природе разведки, что тот, кто доставляет информацию, хочет, по возможности, преподать ее своему заказчику в том виде, как последний желал бы. Я знал, что это так, но мне, в конце концов, было все равно, прав он или нет. Я просто хотел сохранить с ними связь, чтобы иметь возможность однажды всыпать Моссад, если это будет нужно или если мне представится для этого возможность.

Эфраим сказал, что я должен исполнить их желание. Я решил совершить короткую поездку в США, чтобы узнать, что за всем этим кроется.

Я вскоре заметил, что это задание намного сложней, чем я себе представлял. Пул был членом, если даже не вождем Либертарианской партии, что само по себе было достаточной для меня причиной, не особо хотеть заниматься этим делом. Из того, что я выяснил, я не мог себе представить, что с этими делами не были бы связаны спецслужбы.

Выяснилось, что этот господин Пул получил степень доктора в Массачусетском Технологическом Институте, потом работал в концерне Сикорского, а с 1970 года трудился в корпорации «General Research Corporation», где ему удалось получить контроль над «Ризон Фаундейшн, «мозговым центром» приватизации.

Я узнал, что этот фонд поддерживал на Новых Гебридах во время выборов одного кандидата, боровшегося против прокоммунистического, но популярного вождя по имени Отец Уолтер Ленни. «Ризон Фаундейшн» захотел создать и укрепить на острове Либертарианскую партию. Когда эта попытка не удалась, они попробовали на рифе Минерва, в 1500 км от островов Фиджи, основать Республику Минерва. Кроме того, я выяснил, что фирма «Летчер-Минт» из Калифорнии, владеющая медными приисками на Новых Гебридах, чеканила деньги для «республики». После того, как новые граждане Минервы были депортированы с рифа патрульным катером острова Того, эти монеты высоко ценились у нумизматов.

После этого эпизода господин Пул стал советником президента Рейгана по вопросам приватизации. К тому же выяснилось, что владелец фирмы «Летчер-Минт» Альфред Летчер в 1944 году служил в американском военно-морском флоте на южном Тихом океане. Двигаться дальше я не был готов. Я вернулся и передал французу все, что узнал. При встрече в Оттаве я сказал ему, что не смогу больше быть полезным в этом вопросе. Я был готов помочь им любым мыслимым способом, чтобы прекратить деятельность Моссад во Франции, но я не хотел, как рыцарь Фортуны, работать для них во всех прочих сферах.

Я сообщил Эфраиму о том, что я сказал французу. Я также попросил его достать для меня некоторые учебные материалы, на которых я обучался, чтобы использовать их в книге. Он согласился, и мы с Клэром снова принялись за работу.

Глава 27

Клэр и я разработали почти рутинную процедуру. Когда мы утвердили план книги, мы встречались несколько раз в неделю в одном взятом в аренду доме в маленьком городке Непин близ Оттавы, куда я переехал. Я рассказывал Клэру о деталях событий, которые мы хотели описать в каждой статье, а Клэр, за чашкой кофе, задавал бесчисленные вопросы. Несколько дней спустя он приходил ко мне с напечатанной главой, чтобы я ее просмотрел, затем мы приступали к следующей главе. В следующий раз я возвращал ему проверенную мной главу с моими замечаниями и исправлениями, о которых мы дискутировали. Наконец, свои комментарии добавлял Эфраим, которые я, исходя из их обоснованности, принимал или отвергал. Я был заинтересован только в том, чтобы все, что мы писали, было правдой и ничем, кроме правды.

Было тяжело рассказывать историю Моссад такой, какой она была, снять с Моссад мистическое покрывало тайны и показать, как неумело действует эта разведка, и как она угрожает каждому, кто вступает с ней в контакт. Но даже в глазах Клэра я мог прочесть, какая привлекательность исходит от Моссад. Я знал, что мне предстоит тяжелый бой, который, однако, был необходим.

Ури неоднократно посещал меня и сообщал, что я, в глазах Моссад, мирно произвожу и продаю в Канаде футболки и ничего более. Они были сильно заняты операцией «Brush-fire» («стычка», «перестрелка»). Это была всеобъемлющая атака отдела LAP («психологическая война»), целью которой было побудить США к военному вмешательству на Ближнем Востоке в целом и в Персидском заливе, в частности.

Ирано-иракская война в Персидском заливе подошла к концу. Казалось, иранцы получили достаточно и были счастливы удовлетворить желание иракцев о прекращении войны. Моссад вместе с американцами затеял игру с целью свержения Саддама Хусейна. Одновременно он через израильское посольство в Вашингтоне передавал иракской спецслужбе сведения о запланированных покушениях против Саддама Хусейна и акциях против Ирака. Моссад рассматривал Саддама Хусейна как свой самый большой козырь в регионе, потому что тот был сумасшедшим и принимал совершенно иррациональные внешнеполитические решения. Нужно было лишь подождать, пока он сделает какой-то глупый ход, который Моссад смог бы использовать к своей выгоде.

Больше всего Моссад боялся, что гигантская армия Ирака, закаленная в ирано-иракской войне, вооруженная Западом и оплачиваемая саудовцами, попадет в руки вождя, который будет приемлем для Запада, но все же представит собой угрозу Израилю.

Первый шаг был предпринят в ноябре 1988 года, когда Моссад порекомендовал израильскому Министерству иностранных дел прекратить с иракцами мирные переговоры. В это время проходили тайные переговоры между израильтянами, иорданцами и иракцами под патронажем Египта и с одобрения Франции и США. Когда Моссад перерезал этот провод, он захотел убедить американцев в том, что у Ирака совсем другие планы, и свалил на Ирак ответственность за срыв переговоров. В январе 1989 года машина психологической войны Моссад — LAP — начала кампанию, чтобы представить всему миру Саддама Хусейна как тирана и угрозу миру. Моссад активизировал все возможности во всех местах мира, от своих агентов в AI («Международной Амнистии») до подкупленных конгрессменов. Саддам убивает своих граждан! — стоял крик — что же могут ожидать его враги?! Страшные фотографии курдских матерей, обнимающих своих мертвых младенцев после иракской газовой атаки, были правдивы и преступления ужасны. Но курды вели против режима в Багдаде кровавую партизанскую войну не на жизнь, а на смерть, и их годами поддерживал Моссад, посылавший советников и вооружение в горные лагеря семейного клана Барзани. Поэтому эти события трудно было назвать войной против собственного народа. Но если оркестр однажды заиграл, как говаривал Ури, то можно только подыгрывать.

Средства массовой информации снабжались информацией для «внутреннего пользования» и сведениями из надежных источников. Сообщалось, что безумный лидер Ирака убивал людей собственными руками, и что он использовал ракеты для ударов по иранским городам. Что забывали сообщить прессе, так это то, что большая часть данных для систем наведения этих ракет поставлялась Моссад с помощью американских спутников. Моссад делал все, чтобы устранить Саддама, но без всякого риска для себя. Они хотели, чтобы американцы сделали работу и разрушили гигантскую военную машину Ирака, чтобы Израилю в один прекрасный день не пришлось противостоять ей на своих границах. Сам по себе этот мотив казался благородным каждому израильтянину, но подвергать весь мир угрозе глобальной войны, и посылать на смерть тысячи американцев было чистым безумием.

В конце января позвонили англичане и хотели поговорить со мной. Они сказали, что это очень срочно и попросили разрешения прийти на следующий день. Я решил передать им на встрече информацию, которую я получил от Ури. Англичане затем могли бы передать ее американцам, с которыми я из-за географической близости не хотел сотрудничать.

Мы встретились в ресторане отеля «Шато Лорье» в центре Оттавы. — Чем я могу Вам помочь? — спросил я мужчину, с которым уже однажды встречался.

— У меня к Вам только один вопрос, о котором Вы, возможно, подумаете, что это чушь. Но мне поручили задать Вам его.

— Давайте.

— Как Вы думаете или верите или знаете, мог ли Моссад каким-то образом быть замешан в то, что произошло с самолетом «Пан Америкэн» рейс 103 над Локкерби?

У меня не было слов. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы до меня дошло сказанное им. Почти автоматически я ответил: — Исключено.

— Почему?

— Для этого не было причины. Это исключено — и баста! Если Израиль или Моссад и несли ответственность за падение самолета, то это всегда до сего времени случалось незапланированно, и всегда было напрямую связано с так называемой государственной безопасностью, как, например, в случае с ливийским самолетом над Синайским полуостровом или с итальянским самолетом, сбитым в 1980 году, когда погиб 81 человек, — о нем думали, что он транспортирует уран. Исключено, чтобы они сделали что-то подобное тому, что произошло над Локкерби.

— Вы говорите так, потому что Вы это знаете или потому, что Вы так предполагаете?

— Подождите-ка здесь, — сказал я. — Я сделаю один звонок, и потом мы продолжим.

В холле отеля я заказал международный разговор за счет абонента и через несколько минут Эфраим был на проводе. — Имели ли мы какое-то отношение к инциденту с Пан-Ам № 103?

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто отвечай. Я должен это знать, потому что, если это так, это будет концом Моссад.

— Нет, — ответил он, не медля. Я знал, что он сказал мне правду. Эфраим не упустил бы такую возможность, чтобы прижать организацию к стенке.

Я вернулся и рассказал англичанину то, что сказал Эфраим.

— Значит, Вы еще поддерживаете связь? — спросил он, улыбаясь.

— Это, возможно, причина того, что я еще жив, — улыбнулся я в ответ. — Но есть то, что Вы должны знать. Это называется операция «Brush-Fire». Следующие полчаса я кратко рассказал ему все, что знал, и попросил его передать информацию американцам. Он не обещал, но сказал, что сделает то, что в его силах. Этим я был доволен.

Следующие месяцы я был занят книгой; мы все ближе подходили к концу. Я был все более напряжен, так как приближался день, когда на меня будут направлены прожектора — и, кто знает, что еще.

Воскресенье, 1 апреля 1990 года

Я встретил Ури в центре города. Пару часов мы просидели в моей машине перед городской библиотекой Оттавы. У него для книги была история, которая только что произошла, и он подробно меня информировал.

Ури очень спокойный человек и никогда, сколько я его знал, не показывал признаков страха. Судя по тому, что я о нем слышал, он не был человеком, который жалуется и скулит. Но тогда в машине он был очень взволнован и нервно оглядывался, как зеленый новичок. Он прочитал мне свои заметки, потом разорвал листки на мелкие кусочки и сложил их в свой портфель. Скоро я понял, почему он так нервничает. Речь шла о чрезвычайно щекотливом, даже взрывоопасном материале.

В августе 1989 года группа спецназовцев отряда «Маткаль», элитного разведывательно-диверсионного подразделения израильской армии, и несколько военнослужащих морского подразделения отправились вверх по реке Евфрат на маленьком катере, который был через «бойца» (агента-»нелегала») Моссад куплен у одного местного торговца. Их целью был город Аль-Искандерия и тамошняя фабрика по производству боеприпасов. Речь шла об одном из пяти объектов, которые Моссад определял как возможные атомные или химические сооружения. Остальные находились в Сальман-Пак, Эль-Фаллуджа и Самарра дальше на севере, и к ним было намного тяжелей добраться. По информации, которую Моссад получил в качестве «джамбо»{45} от американской разведки, было известно, что каждый четверг на фабрику прибывает небольшой конвой грузовиков, который загружается взрывчаткой для дальнейшей транспортировки в Кербелу, где производились ручные гранаты.

Их заданием было 23 августа, в среду, занять позицию и ждать, пока на следующий день грузовики не приедут на загрузку. В мгновение ока снайперы из специальных винтовок с глушителями должны были выстрелить специальными детонационными патронами по каждому грузовику, чтобы они взлетели на воздух. Это должно было произойти точно во время погрузки, чтобы вызвать цепную реакцию взрывов, которая продолжилась бы и на складах боеприпасов. Ворота в это время должны были быть открыты, из-за чего лежавшие там штабелями взрывчатка и боеприпасы вызвали бы взрывы в помещениях основного склада.

Подобная операция, сильно смахивающая на самоубийство, никогда прежде не проводилась израильской армией. Основной путь ухода шел по реке вниз и был надежен, если иракцы поверили бы, что причиной взрывов стал несчастный случай. Потом у них возникли бы подозрение, но к тому времени диверсионная группа уже находилась бы в безопасности.

В операции не планировалось задействовать какие-либо силы поддержки, и это было прямо сказано солдатам. Поэтому все они были добровольцами.

Операция прошла очень успешно, и о взрыве стало известно, на что и надеялся Моссад, чтобы направить внимание общественности на постоянные усилия Саддама по созданию большой и мощной военной промышленности. Моссад передал свои «полученные опытным путем выводы» другим западным разведкам и позволил истории о взрыве просочиться в печать, причем приведенное число жертв исчислялось сотнями.

Так как фабрика сильно охранялась, у западных репортеров туда не было доступа. Однако в начале сентября иракцы пригласили западных журналистов для показа им послевоенного восстановления. Моссад сразу же увидел в этом возможность, чтобы снова нанести Ираку ущерб. Один человек, который называл себя Мишель Рюбийе и работал якобы на французскую газету «Фигаро», вышел на Фарзада Базофта, тридцативосьмилетнего репортера, работавшего в качестве свободного журналиста на английскую газету «Обсервер». Этот Рюбийе был ни кем иным, как Мишелем М., с которым я вместе проходил обучение. Он был родом из Франции, куда его семья переехала из Румынии, когда он еще был ребенком. Затем Мишель переехал в Израиль и служил в армии в «Подразделении 8200» (радиоэлектронная разведка). Учитывая его связи с разведывательными кругами во время службы, он был завербован Моссад и получил, наконец, работу в парижской резидентуре.

Мишель рассказал Фарзаду Базофту, что он ему хорошо заплатит и напечатает его статью, если тот поедет сопровождать группу журналистов в Багдад. Невозможность поехать самому Мишель аргументировал Базофту тем, что его имя там внесено в черный список. Он делает это из-за большой статьи. Он дал Базофту понять, что Базофт ради денег и жизненного разнообразия может хорошо воспользоваться своим криминальным прошлым. Мишель рассказал одураченному репортеру, что знает о его задержании в 1981 году из-за попытки вооруженного ограбления в английском городе Нортгемптоне. После такой угрозы он пообещал репортеру позаботиться о том, чтобы его статья была бы напечатана и в «Обсервер».

Он хотел, чтобы Базофт собрал информацию о взрыве в Аль-Искандерии, задавал вопросы, сделал рисунки и чертежи местности и взял пробы грунта. Он заверил озабоченного репортера, что Саддам не отважится сделать что-то плохое журналисту, даже если он и будет недоволен его действиями. Самое худшее, что мог бы сделать Саддам, — это вышвырнуть его, чего уже хватит, чтобы прославить его как репортера.

— Почему именно Базофт? — спросил я.

— Он был по происхождению иранец, что облегчило бы иракцам его наказание. Он не был европейцем, которого Саддам, вероятнее всего, только арестовал бы, а потом выслал за границу.

Моссад вышел на след Базофта, когда Базофт в поиске материалов для статьи сунул свой нос в одно из дел Моссад. Он прилагал усилия к сбору материала о бывшем агенте Моссад д-ре Сайрусе Хашеми, которого Моссад ликвидировал в июле 1986 году. Так как Базофт достаточно много «накопал», он был идеальным кандидатом для такой работы.

Ури рассказал также, что Базофт действительно добрался до данной фабрики и был там арестован, что и следовало было ожидать, и к тому же, вместе со своей британской подружкой, которая тогда работала в госпитале в Багдаде.

Через несколько дней после его ареста офицер связи Моссад в США позвонил иракскому представителю в Голландии и сказал ему, что Иерусалим готов пойти на сделку ради освобождения своего человека. Он также сказал, что это касается только мужчины, так как Израиль не имеет никакого отношения к медсестре. Иракец попросил отсрочки, чтобы связаться с Багдадом. На следующий день человек Моссад позвонил снова и сказал, что это все большая ошибка, и прервал контакт. Теперь у иракцев не было сомнений, что они поймали настоящего шпиона, и они захотели его повесить. Теперь Моссад нужно было только откинуться на спинку кресла и понаблюдать, как Саддам докажет всему миру, что он за ужасный монстр.

15 марта 1990 года Фарзад Базофт, находившийся в тюрьме Абу-Граиб, 20 км западнее Багдада, имел короткую встречу с послом Великобритании в Ираке. Пятнадцать минут спустя он был повешен. Его английская подруга получила 15 лет тюрьмы. Тело Базофта было передано британскому посольству в Багдаде. Официальный представитель Ирака сказал: «Госпожа Тэтчер хотела получить его живым, мы только что передали ей его труп»

Мир был в шоке, но Моссад все еще не был удовлетворен. В дополнение к сюжету о жестокой казни один «сайан» Моссад передал телекомпании АВС ряд документов, вместе с данными из одного надежного источника на Ближнем Востоке, в которых сообщалось об одной фабрике, где производится уран. Информация была убедительной, еще более убеждали фотографии и рисунки. Пришло время направить внимание всего мира на оружие массового поражения Саддама.

Всего тремя месяцами раньше, 5 декабря 1989 года, иракцы запустили свою трехступенчатую ракету «Аль-Абид». Иракцы утверждали, что это ракета-носитель для вывода на орбиту спутников, которую вместе с ними разрабатывал Джеральд Булл, канадский ученый.

Израильская разведка знала, что запуск, о котором Ирак раструбил как о большом успехе, на самом деле был полным провалом, и что иракская ракетная программа никогда не достигнет цели, но мудро хранила об этом молчание. Напротив, запуск ракеты был безумно раздут, его значение страшно преувеличено. Всему миру было показано, как прекрасно совпадают все части мозаики: Вот есть безумец, о чем мы все знаем, и он создает ядерное (смотри израильский авиационный налет на иракский реактор в 1981 году) и химическое оружие (смотри нападение на собственный народ — курдов). Это человек, который презирает западные средства массовой информации, видя в их журналистах израильских шпионов. Этот псих скоро получит возможность обстреливать ракетами с любого места в Ираке любую цель на Ближнем Востоке и даже за его пределами.

После ареста Базофта, Джеральда Булла, который работал также над другим иракским проектом — созданием супер-пушки «Вавилон», посетили его друзья, которых он знал по своему, уже давнему, сотрудничеству с Израилем. (Это были те же люди, которые связали его с южноафриканцами для совместной разработки дальнобойной пушки, названной в ЮАР G-5 155 мм и ее самоходного варианта на колесной базе G-6 155 мм, которую вначале выпускала израильская фирма «Солтам».) Один из гостей был Давид Биран, в те дни шеф отдела связи «Liaison», а другой Рон Винтроуб, в то время шеф иракского отдела в штабе Моссад. Их появление должно было сигнализировать Буллу об угрозе, которую нельзя было не заметить. Оба были знакомы Буллу как сотрудники израильской разведки. Но они не опасались разоблачения, потому что не были оперативными офицерами, служившими за границей.

Психологический отдел Моссад очень тщательно изучил состояние, в котором пребывал д-р Булл и проанализировал все, что было известно о его характере. Они пришли к выводу, что в случае угроз он не откажется от своей работы, а будет продолжать ее, не думая о собственной безопасности. Но это вовсе не означало, что его оставили в покое. Наоборот, было решено, что путем угроз его можно запугать и привести в состояние сильного стресса. Но, как сказано, он не сдался бы.

Из всего этого Моссад хотел получить только преимущества. Глаза всего мира, повернутые к трупу Джеральда Булла, обязательно бы обратили внимание и на его работу — проект гигантской иракской пушки «Вавилон». Время акции должно было быть подобрано верно: сразу за террористическим актом багдадского режима должно было последовать преступление, которое нельзя было бы объяснить провокацией или несчастным случаем. Этим сигналом к старту должна была послужить казнь репортера газеты «Обсервер» 15 марта.

После казни команда «Кидон» приехала в Брюссель, где она тщательно проверила многоквартирный дом, в котором жил Булл. Задание должно было быть выполнено в таком месте, где его результат невозможно было списать на несчастный случай или нападение уголовных преступников. Одновременно был подготовлен путь к отходу группы, для чего были восстановлены некоторые старые контакты с правыми элементами в бельгийской полиции, чтобы действовать наверняка, зная, что они будут на дежурстве во время ликвидации Булла группой «Кидон», чтобы в экстренном случае позвать на помощь «своих», «дружественных» полицейских. О причине их перевода в состояние готовности им ничего не рассказывали: об этом они узнали позднее и молчали.

Несколько членов «Кидон» сняли квартиру возле квартиры Булла, но не въехали туда, а удовлетворились наличием ключей от дома. Через восемь дней после убийства репортера (когда британской разведке оставалось совсем немного времени до срыва молниеносной операции иракцев, собиравшихся контрабандно вывезти из США электронные схемы для ядерных устройств, подобные схемам, на контрабанде которых Израиль попался семь лет назад) один киллер Моссад разместился в свободной квартире и ждал сигнала человека «Кидон», который перед домом наблюдал за входом. Третий человек прикрывал лестничную клетку, а еще двое сидели за рулем двух машин, предназначенных для бегства.

Когда д-р Булл в 20.30 вошел в дом, наблюдатель снизу подал сигнал готовности человеку в пустой квартире на шестом этаже. Стрелок покинул квартиру и оставил в ней лишь пустую пачку сигарет и упаковку спичек с адресом одного из брюссельских отелей. Он спрятался в нише. Как только за д-ром Буллом закрылись двери лифта, киллер в упор выстрелил ему в затылок и в голову. Затем он подошел к упавшему, как подкошенному, человеку, и вытащил из его сумки кипу документов и прочих бумаг, переложив их в полиэтиленовый кулек для покупок. Затем он собрал стреляные гильзы и, вместе с револьвером, засунул их в тот же кулек.

Вместе с партнером по лестничной клетке он покинул здание. Их машины для бегства были запаркованы в подземном гараже, откуда их на следующий день забрал местный «сайан», продавец автомобилей, который их им и сдал в аренду, никак это не зарегистрировав. Затем они поехали в Амстердам, откуда вылетели в Израиль на грузовом самолете авиакомпании «Эль-Аль», замаскированные под членов экипажа. Таким же путем они и прилетели.

За следующие недели миру стало известно все больше подробностей о «супер-пушке» и других элементах военной машины Саддама. Моссад заваливал разведки горами пугающих сведений о злых намерениях «Саддама Грозного».

Было ясно, на что метил Моссад. Он хотел, чтобы Запад выполнил его указания точно так же, как в Ливии, которую американцы разбомбили в таком масштабе, в каком израильтяне никогда не смогли бы. В конечном счете, Израиль не обладал авианосцами и такой сильной воздушной мощью, как американцы. Израильтяне, правда, были в состоянии разбомбить лагерь беженцев в Тунисе, но это было не совсем одно и то же.

Для руководства Моссад было понятно, что если они представят Саддама Хусейна достаточно злым, к тому же сделают из него угрозу нефтедобыче в Персидском заливе, защитником которой он был до сих пор, то американцы и их союзники уже не дадут ему спуску и примут меры для разгрома его армии и разрушения его военного потенциала, особенно, если они поверят, что это их последний шанс, пока Саддам еще не получил в свои руки атомное оружие.

Я записал эту историю и решил позвонить на следующий день в бельгийскую полицию и все рассказать ей. В конце концов, это все равно будет опубликовано в моей книге. Ури никогда не был так счастлив, покидая какое-либо место, как во время своего отъезда в тот же день из Оттавы.

На следующее утро я позвонил в бельгийскую полицию и провел у телефона почти целый час, потому что мне пришлось снова и снова рассказать им эту историю. Я не сообщил им ни моего имени, ни источника моих сведений, но, кроме этого, я ничего не умолчал. Когда я повесил трубку, я был убежден, что они подкрепят мою историю доказательствами и покажут пальцем в верном направлении.

На следующий день должен был зайти Клэр для работы со мной над новой главой. Но мне позвонил Эфраим: «Вычеркни эту историю, которую тебе рассказал Ури.» Я протестовал, но его нельзя было переубедить. Он сказал, что я должен довериться ему в этом деле и он все расскажет в следующий раз. И бельгийская полиция тоже так никогда и не раскрыла убийство. Но что в любом случае меня особенно удивило, так это столь малый интерес канадской прессы и народа (равно, как и канадского правительства) к убийству одного из своих сограждан.

Глава 28

В середине марта мы с Клэром закончили книгу. Эфраим одобрил ее большую часть, а остальное сердито принял.

Нельсон Дусе, наш партнер по переговорам в издательстве «Стоддарт», рассказал нам, что он поручил работу одной даме — редактору со стороны. Но она, тем не менее, связана с издательством и поэтому надежна и будет хранить тайну. Ее звали Френсис Ханна, и она была женой Билла Ханны, который в «Стоддарт» отвечал за иностранные лицензии.

Она сказала нам, что она уже работала в качестве редактора с другой книгой на ту же тему и что она охотно услышала бы мое мнение о ней. Книга называлась «Vengeance» («Месть»).

Я сказал ей, что прочел только начало книги, которое показалось мне невероятно смехотворным, и поэтому не стал читать до конца. Она отреагировала довольно немилостиво, но с течением времени, узнав, что действительно происходит в мире разведок, она, несомненно, поняла мою точку зрения.

Когда книга пошла в набор, Билл Ханна с гранками поехал в Нью-Йорк, где дал их Тому Маккормику, издателю «St. Martin?s Press». Том хотел прочесть книгу за ночь, а я утром должен был приехать к нему в бюро. После встречи он решил бы, будет ли он сотрудничать с нами.

Вместе с Беллой я поехал в Нью-Йорк. К этому времени в проекте было задействовано слишком много людей, так что информация, возможно, уже просочилась в Моссад, а Эфраим и его клан об этом не знали. Ведь могла существовать и другая клика, которая так же держала свои дела в тайне, как мы наши.

Белла и я вышли на станции Ритц. Сначала я встретился с Биллом, который хотел провести меня к Маккормику. Белла в это время совершала прогулку по городу, разглядывая витрины.

Я был очень напряжен, и мне трудно было сконцентрироваться. У меня было чувство, будто меня преследуют, но я не мог ни за что ухватиться. Я сказал себе, что это, в общем-то, все равно, потому что то, что в дело впутано много людей могло стать для меня и преимуществом и недостатком. Я был бы защищен светом прожекторов.

Встреча с Томом прошла очень приятно. Он задал некоторые жесткие вопросы, но так как я не собирался ничего скрывать, то ответил на них без проблем. Том очень расслабился. Благодаря своему язвительному юмору и тихому низкому голосу он создавал вокруг себя хорошую атмосферу. Билл провез гранки, спрятав их под суперобложку от другой книги — книги Пьера Эллиотта Трюдо. Эту меру безопасности он посчитал приемлемой. Мне она показалась скорее забавной. Через два часа я ушел. Билл еще оставался, чтобы отрегулировать коммерческие вопросы. Мне еще не был дан определенный ответ, но, возвращаясь в отель, у меня было хорошее предчувствие.

Белла и я сразу покинули город. По дороге я позвонил Биллу из одного ресторана и получил хорошее известие: «Сен-Мартин» будет работать с нами. Как только я приехал в Оттаву, я сразу позвонил Эфраиму. Он был в восторге: — Это здорово им вмажет! Я уверен, что так мы дадим им сдачи!

Я все еще сомневался: — Они могут сказать, что они меня не знают. Они могут сказать, что это все ложь, как они уже делали раньше. — Нет, если я им помешаю. Тогда не смогут. Ты — не Вануну, и они это знают. Нам нужно подождать.

— Не знаешь ли ты, просочилось уже что-то?

— Насколько мне известно, нет. Но ты должен быть очень осторожным и почаще осматриваться по сторонам, по крайней мере, пока книга не выйдет, и ты не попадешь под защиту средств массовой информации.

— Это значит, что у тебя нет ни малейшего понятия, знают они или нет.

-Это зависит от масштаба, — сказал он, — но не беспокойся. Если произойдет что-то внезапное, я это точно узнаю.

Я хорошо знал, во что ввязался, начав писать книгу. Но, по крайней мере, последняя его фраза меня немного успокоила.

Воскресенье, 2 сентября 1990 года

— Кошка выпрыгнула из мешка, — сказал Эфраим по телефону. — У них есть дискета книги, и они как раз ее распечатывают. Как я слышал, все обстоит плохо. Сейчас книга у премьер-министра.

— Маленький ублюдок прикажет им убить меня, — сказал я.

— Я через кое-кого подбросил ему лучшую идею, и он, как мне кажется, проглотил наживку.

— Ты можешь выразиться яснее?

— В этот момент, к сожалению, нет. Но в ближайшие дни жди гостей.

— Я знаю их?

— Я не уверен, но думаю, да.

Больше он ничего не сказал. Мартин Клэр и я еще раз съездили в Торонто. У нас была встреча с представителем «St. Martin?s Press» и в издательстве Стоддарта было принято решение отложить публикацию на месяц, чтобы оба издания книги вышли одновременно. Тираж «Стоддарт» был уже напечатан и хранился на складе возле здания издательства под усиленной охраной. Напряжение нарастало; мы были готовы к старту. Я чувствовал себя как человек, который должен прыгнуть с высоченной скалы, и мог только надеяться, что то, что висит у меня за спиной, действительно парашют.

Перед тем как мы собирались покинуть издательство, подошел Джек Стоддарт, чтобы сказать нам, что произошло нечто странное. Он только что получил анонимный телефонный звонок. Ему сказали, что Израиль поручил адвокатскому бюро «Goodman & Carr» в Торонто воспрепятствовать выходу книги. Джек не был уверен, что это не злая шутка кого-то из издательства. Я уже был уверен, что это не шутка, но сейчас не мог ничего изменить. Мы вернулись в Оттаву, и я убедился, что нас никто не преследовал.

Теперь и Белла узнала, что будет в книге, хотя она не читала ее, и ничего еще не было опубликовано. За пару дней до этого мы с девочками пошли в итальянский ресторан в Оттаве и кратко рассказали им, что происходит. Я объяснил им, почему совершил такой шаг и психологически подготовил их к вспышкам ярости, которые могут последовать.

Вечером в день моего возвращения из Торонто Белла и я поехали в торговый центр «Бэйшоур». Мне нужно было передохнуть, и я хотел, пока джины не вырвались из бутылки, воспользоваться случаем и насладиться еще парой часов собственной неизвестности.

Я увидел их, когда стоял в телефонной будке у одного из пассажей: группу из пяти человек, которые преследовали нас чуть ли не все время. Я подумал, что время пришло, и эта ночь может стать последней. Мы покинули торговый центр и поехали домой.

Парой дней раньше я с суперобложкой своей книги пришел в полицейский участок в Непине и долго говорил с шефом полиции. Я рассказал ему, что я написал книгу об израильской разведке, которая этому совсем не обрадовалась. Он пообещал быть бдительным, они были готовы появиться у меня, как только возникнут проблемы.

Я не ожидал, что они справятся с Моссад, но уже тот факт, что они знают об этой ситуации, позволил мне чувствовать себя лучше. Я также поехал в штаб RCMP в Оттаве и поговорил с ответственными людьми. Они сказали мне, что такие дела относятся не к компетенции Королевской Канадской Конной Полиции, а к сфере Канадской Секретной Разведывательной Службы CSIS, которая сидит в том же здании. Я пошел в их бюро и сообщил им те же сведения, что и полицейским в Непине. Так я сделал все, что мог.

В девять вечера мне постучали в дверь. Я как раз приготовил кофе в маленькой кухне. Белла открыла дверь. На пороге стояли Орен Рифф и Аралех Шерф. (Орен был личным ассистентом шефа Моссад и моим бывшим начальником курса. Аралех Шерф, бывший руководитель Академии, сейчас был шефом отдела «Цафририм» и отвечал за контроль и активизацию еврейской диаспоры.) У Орена на плече висела сумка, а Аралех напряженно пытался улыбаться.

— Мы хотим поговорить с тобой, — сказал Аралех.

Я схватился за телефон и набрал экстренный номер, но еще не получив ответа, я положил трубку. Что-то помешало мне уже сейчас совершить такой резкий шаг.

Орен сказал, наклонив на бок голову: — Мы пришли, чтобы поговорить.

Зазвонил телефон. Это была полиция, и они хотели знать, в чем дело. Я сказал им, что все в порядке. Если возникнут проблемы, я перезвоню. Я пошел к двери и заметил, что Белла побледнела, как мел. Я подумал, что она сейчас упадет в обморок. Но она не упала в обморок, а высказала гостям свое мнение, все, что она о них думала. Возможно, именно их неожиданное появление вызвало ее взрыв гнева. Она точно знала, кто они, и их визит показал ей реальность всех страхов, связанных с книгой.

— Можем мы войти? — спросил Орен.

— Нет, мне не о чем с вами говорить, — возразил я.

— Прошу тебя, давай поговорим как цивилизованные люди, — сказал он.

Над этим мне захотелось рассмеяться, но я сдержался. Я знал, что пока эти двое стоят у моей двери, где-то снаружи, в темноте, занимает позиции группа, которая схватит меня и притащит в Израиль, в темную, вонючую дыру. Я не поддамся им и не поверю тому, что они хотят только поговорить со мной.

— Если вы хотите мне что-то сказать, то выкладывайте здесь и сейчас, — сказал я. — Я не впущу вас в квартиру. И я советую вам выражаться кратко и затем исчезнуть отсюда как можно быстрее.

— Мы находимся в состоянии войны, — сказал Аралех, имея в виду ситуацию в Персидском заливе. И это исходило от лица, которое было частью того механизма, который и спровоцировал эту ситуацию. Это звучало так, как будто убийца собственных родителей просил о снисхождении на том основании, что он-де сирота.

— Что вы хотите? Я должен был поддерживать игру, пока видел возможность выкрутиться. Когда моя дочь Леора услышала, что кто-то говорит на иврите, она подумала, что приехали гости из Израиля, и спустилась вниз по лестнице. Но затем, услышав мой гневный голос, быстро поднялась назад.

— Мы хотим, чтобы ты остановил книгу, — сказал Аралех.

— Этого я от тебя не ожидал, — вставил свое слово Орен.

Аралех зло посмотрел на него, будто говоря: «Не зли нашу добычу!»

— Это зависит не только от меня, — сказал я. — Кроме того, книга уже напечатана и может быть поставлена в магазины в любой момент.

— Какой тираж книги? — хотел знать Аралех. — Ты должен остановить ее выход.

— Это не так просто. Я тянул время.

— Ты же знаешь, что деньги не играют роли, — сказал Орен. — Мы скомпенсируем все расходы и возможную неполученную прибыль — это ты тоже знаешь.

— Мне нужно поговорить с разными людьми. Мне на это нужно время.

Они обменялись взглядами. — Позвони мне в консульство в Торонто, — сказал Орен. — Я жду там твоего звонка завтра до полудня.

— О'кей. Я закрыл дверь. Они спустились к своему красному «Шевроле-Кэвелир» с номером из Квебека. Немного посидев в машине, они отъехали. Я знал, что у меня осталось мало времени. Я ждал, что в любой момент к двери приступит группа захвата.

В глазах Беллы я увидел неприкрытый страх. Я знал, что она боится не за себя, а за своего глупого мужа, который снова впутался в историю. Я засунул все необходимое в свой «дипломат» и присел, чтобы обдумать свой следующий шаг. После короткого анализа я пришел к выводу, что они не будут штурмовать мою квартиру именно сейчас. Они подождут, чтобы проверить, есть ли у меня защитный механизм, который заработает после их наглого визита. Они же не хотели, чтобы их взяли с поличным.

Я решил исчезнуть ровно в полночь. Мне надо было пойти куда-то, где постоянно дежурят полицейские. Но полицейский участок не годился. Мне нужно было поехать в аэропорт. Он работает 24 часа в сутки и там всегда есть полиция. Оттуда я смогу позвонить людям, которых я знаю, и попытаюсь покинуть город как можно быстрее. Я думал, что самое безопасное для меня место — у издателя. В конце концов, в этом деле он был моим партнером.

В полночь я спустился к машине и поехал. За мной следовали маленький серый автомобиль и большой развозной фургон без окон. Я провел несколько маневров, чтобы оторваться от них. Мне это удалось — ведь я знал местность лучше их. Я приехал прямо в аэропорт и пошел в отделение RCMP.

Я недолго побеседовал с унтер-офицером, сказав ему, что меня преследуют агенты Моссад. Он пообещал проинформировать всех полицейских в аэропорту, которые должны были регулярно присматривать за мной. Авиарейсов не было до следующего утра, значит, ночь мне нужно было провести в аэропорту.

Я позвонил Белле и сказал, что все в порядке, а затем Клеру, чтобы рассказать ему о случившемся. Нельсона Дусе не было дома, и поэтому я позвонил Джеку Стоддарту. От него я ожидал, что он что-то предпримет, или хотя бы выразит свою озабоченность, но не произошло ни того, ни другого. Он только сказал мне, что все будет в порядке, и что он ждет меня завтра в бюро.

В семь часов утра взлетел мой самолет. Из-за тумана посадка в Торонто несколько затянулась. Как только мы были на земле, я взял такси и после дикой скачки добрался до издательства.

У Стоддарта мне пришлось немного подождать. Наконец пришел один человек, которому я смог рассказать, что произошло. Моссад шел по нашему следу и готовил меры, чтобы остановить книгу. Во время разговора один на один с Стоддартом я чувствовал себя обязанным указать ему на возможность выхода из этой ситуации. Я сказал ему, что если он хочет бросить эту затею, то Моссад, чей представитель Орен Рифф как раз ждал моего звонка в консульстве Израиля в Торонто, с избытком компенсируют его убытки.

Джек ответил, что издательская деятельность для него не только дело денег, но и дело принципа. Он не собирается выходить из игры: книга выйдет, что бы ни произошло.

Анхель Герра, представитель Стоддарта по связям с прессой, созвал за это время маленькую группу репортеров самых больших газет и телевидения. Они ждали меня в конференц-зале. Им дали краткое резюме моей книги. О последних событиях было проинформировано и американское издательство «St. Martin?s Press». Они хотели ускорить темпы изготовления книги. Стоддарт решил тут же развести по магазинам те семнадцать тысяч готовых экземпляров, что лежали у него на складе. У них была система поставок книг в магазины без заказа. Книготорговцы получали новую книгу на условиях комиссии, чем достигалось быстрое распространение.

Билл Ханна, который был ответственен за лицензии, также заключил договор с английским издательством «Bloomsbury». «St. Martin?s Press», который должен был снабдить англичан экземплярами, правда, еще сам не напечатал книг, поэтому нужно было подождать, пока книга не выйдет в Канаде и в США.

Я позвонил Белле, которая сказала, что из Израиля нам звонила Рина. Рина была одной из самых лучших подруг Беллы. Она сказала, что она, ее муж Хези и еще несколько наших друзей на следующий день приедут в Оттаву, чтобы попытаться предотвратить появление книги. Белла сказала Рине, что ее усилия напрасны. Невероятно, что они достигнут успеха там, где это не удалось ей, моей жене. Позже, когда Орен позвонил ей и попросил меня к телефону, она сказала ему, что он должен передать своим друзьям в Израиле, чтобы они не посылали всех наших друзей в такое дурацкое путешествие. Орен сделал вид, что он об этом ничего не знал. Но она так «наехала» на него, что он дал отбой всей акции.

В это время я сидел у Стоддарта и чувствовал себя совсем беспомощным. Я почти ощущал близкое присутствие групп Моссад, но не мог говорить с Эфраимом или еще кем-то. Вокруг меня было слишком много глаз и ушей.

Как раз, когда я хотел пойти в конференц-зал, пришел факс от адвоката Джоэля Голдберга из адвокатского бюро «Гудмен и Карр» о том, что они по поручению Государства Израиль добились судебного определения об обеспечении иска. Мне предписывалось молчать о содержании книги, пока вопрос не будет окончательно решен судом. На меня натягивали намордник, и впервые в истории Канады иностранное государство блокировало выход книги, причем до того, как хоть один экземпляр покинул склады в Канаде и до того, как представители закона в Канаде получили возможность увидеть эту книгу, если, конечно, им не подкинули украденный экземпляр. Те два факта, что на обложке стояла моя фамилия, и что это была документальная книга о Моссад, были достаточны, чтобы представить ее опасностью для Израиля.

Перед тем, как в США были предприняты подобные юридические шаги, издательство «Сен-Мартин» успело отправить в американские книжные магазины 12 тысяч экземпляров моей книги. Не следовало долго ждать, пока Израиль не попытается остановить выход книги в США, так же как в Канаде.

Правительству Израиля с самого начала было ясно, что все эти попытки тщетны, и они вполне предвидели, что им не удастся выиграть. Но были и другие планы, совсем не связанные с судами. Как позднее стало известно израильской прессе, шеф Моссад требовал дать ему время, дабы он смог предпринять шаги к тому, чтобы остановить меня. Перед специальной комиссией Кнессета, которая занималась расследованием моего дела, он признал, что посылал людей в Канаду, чтобы убедить меня не публиковать книгу, и что мне напрасно предлагались деньги. После этого он решил использовать другие средства.

Намного позже, когда снова установилось спокойствие, Эфраим рассказал мне, как выглядели эти планы. Шеф хотел, чтобы юридические меры помешали мне высказываться в первые дни и отвечать на важные вопросы. Таким образом, он выигрывал достаточно времени, чтобы схватить меня и вывезти в Израиль. Они исходили из того предположения, что, все равно, как бы велик не был ущерб от моего киднеппинга для официальных взаимоотношений, этот ущерб будет намного меньше того вреда, который я смогу нанести, получив возможность высказаться перед телевидением и прессой. И в моей книге их беспокоило больше разоблачение их личных действий и поведения, чем раскрытие пресловутых государственных тайн.

Шеф совсем не принимал во внимание возможность полного игнорирования меня и моей книги. Частично потому, что на одной встрече начальников отделов Эфраим сказал, что игнорировать меня будет только пустой тратой времени, потому что я включил в книгу различные документы. Напротив, схватить меня и вывезти в Израиль не представлялось для них невозможным заданием. Он указал также на то, что вопросник, который я перевел с иврита, содержит такие сведения о сирийской армии, которых не могло быть ни у кого, кроме Моссад или самих сирийских военных.

Салли Тиндел, секретарь Анхеля, пошла к ожидавшим журналистам, чтобы собрать назад розданный им письменный информационный материал, включая краткое резюме книги. К моему удивлению, журналисты безоговорочно вернули бумаги. Мы провели короткую пресс-конференцию, во время которой я не мог сказать много, лишь то, что я думаю, что книга важна и должна быть опубликована.

В США Моссад действовал точно так же и подал там иск о запрете сдачи тиража книги. Это там также было неслыханно. Но реакция в США была намного громче и жестче, чем в Канаде. Стало ясно, что американцы куда больше ценят свою свободу слова, чем канадцы. После того, как на меня натянули намордник, против меня во всем мире началась кампания травли.

Судебное определение об обеспечении иска в США было отменено в течение 24 часов. Но до этого времени были уже распроданы все двенадцать тысяч экземпляров и книготорговцы требовали дополнительных поставок. Цифры продажи книги побили все рекорды, но одновременно было запрещено говорить об ее содержании. В Торонто я постоянно менял свое место пребывания и взвешивал каждый свой следующий шаг, но ни с кем об этом не говорил. В первый день меня под свое крылышко приняли конные полицейские. Они приступили к делу с решительностью людей, которые знали, что они ходят. Вечером было решено вернуть меня назад в Оттаву, где легче было защитить меня и мою семью якобы как «решение вопроса всем пакетом», как они думали. Мы поехали в Оттаву и остановились в полицейском участке Непина, где оба мои несколько смущенные офицеры RCMP обратились к дежурным полицейским, сказав, что руководство Королевской Канадской Конной Полиции решило, что охранять меня является задачей полиции Непина, и передали меня им.

Мне сказали, что это решение было принято во время нашей поездки в Оттаву. Они думали, Моссад не решится проводить силовую акцию в Канаде, и поэтому не было необходимости постоянно охранять меня.

Здесь я не мог ничего изменить. Полицейский дал мне свою карточку и сказал, что если возникнут проблемы, я могу позвонить ему всегда и отовсюду. Итак, это оставляло меня и мою семью в основном под защитой полицейского участка городка Непин, где полицейские несколько магазинных краж считали гигантской волной преступности. Это меня не особо утешало.

Белла была шокирована, снова увидев меня, потому что она хорошо знала, в чем дело. Она тоже думала, что дома, под охраной лишь местной полиции мне находиться очень опасно. На следующее утро я поехал на вокзал и запрыгнул в поезд, как только он подъехал. После обеда я уже был в Торонто и двинулся прямо к издательству «Стоддарт».

Буря в средствах массовой информации усиливалась. Я давал интервью телевидению, а по телефону — для радио. Самым дальним местом, из которого со мной связывались, был австралийский Сидней, самым близким — еврейская пресса в Торонто. Но ни о содержании книги, ни о моем личном опыте в Моссад я все еще не мог говорить.

Внезапно вынырнули и некоторые израильские представители средств массовой информации, которые работали как репортерами своих газет, так и комментаторами других средств массовой информации. Одним из них был Ран Дагони, который писал для израильской газеты «Маарив». Эта газета опубликовала ужасное интервью со мной, которое, как утверждал Дагони, он взял у меня в Торонто. Интервью растянулось на почти две страницы. Этот тип забыл в нем лишь упомянуть, что мы никогда не видели друг друга, и что я с ним никогда не разговаривал, даже по телефону.

Канадские судьи запретили все дискуссии о книге на срок в десять дней. Я знал, что за это время Моссад попытается остановить меня. Время от времени я замечал их, когда они следовали за мной, но я всегда мог от них оторваться. Тогда я благодарил в душе Мусу и Дова за тот хороший тренинг, какой получил от них.

Еще до того, как истекли десять дней, я решился поехать домой. Мне больше не приходили в голову никакие иные возможности, чтобы покинуть издательство «Стоддарт», кроме привычной. Я был сильно расстроен. Я побывал уже в теленовостях АВС с Питером Дженнингсом, в NBC с Томом Брокау и в передачах всех других больших телекомпаний, но из-за решения суда не мог почти ничего рассказывать. Мне казалось, что я играю роль шута.

Когда я вернулся в Оттаву, меня снова ждали журналисты. Это были израильские репортеры и репортеры местной прессы. Самым странным показалось мне, что я не мог ничего говорить о книге, что я не мог держать в руках ни единого экземпляра книги, в то время как Одед Бен-Ами, представитель израильского радио, из своего гостиничного номера в Оттаве зачитывал своим слушателям целые куски моей книги по телефону.

Большим сюрпризом было сообщение от моего отца, который узнал о книге из газет: «Позвони мне. Что бы ни случилось, я все равно останусь твоим отцом».

Это было очень хорошо. Хотя мы и поддерживали связь с тех пор, как я жил в Канаде, но я очень ждал такого знака с его стороны. Теперь он был здесь, как раз, когда мне так нужна была его поддержка. Я позвонил ему, и мы вели себя так, как будто ничего особенного не произошло. Но ведь именно он был тем человеком, который даже в победном угаре после Шестидневной войны 1967 года всегда говорил, что к арабам надо относиться порядочно и с уважением, и что не каждый араб плох, как и не каждый израильтянин ангел. После этого телефонного разговора мы стали с ним, наконец-то, самыми лучшими друзьями, на что я все время надеялся.

Через пару дней я смог дозвониться к Эфраиму. Я услышал, что Моссад на первое время хочет оставить меня в покое. Меры против меня собираются предпринимать только в отделе дезинформации, но моей жизни сейчас ничего не угрожает. Я, конечно, знал, что это не гарантия и что все может быстро поменяться, как только я покину страну, а для этого достаточно, чтобы я поехал в Соединенные Штаты.

Я начал по телефону проводить радиошоу в США и в Канаде. Я провел их более двух сотен менее чем за три месяца. Я также по спутнику провел несколько телешоу. Вместе с Чарльзом Гибсоном я выступил в Торонто в программе «Доброе утро, Америка!», и он был одинаково приветлив и очарователен и как хозяин и как интервьюер.

Потом, когда было отменено решение суда, было «Шоу Ларри Кинга». Там дела пошли по-другому. Чтобы добавить в шоу перцу, в качестве моего оппонента был приглашен Амос Перельмуттер, профессор Вашингтонского университета. С самого начала было ясно, что Перельмуттер жаркий поклонник Израиля. Его мало касалось то, что было написано в моей книге. В любом случае, он ее не читал, что сам открыто признал.

Эти шоу никогда не предоставляли достаточно времени, чтобы высмеять этих защитников Израиля. Откуда они могли знать, что это все — ложь? Ведь это я пришел из Моссад, а не они. Почему эти лояльные американские граждане согласны были воспринимать любую грязь, которой поливали ЦРУ, но до последнего защищали разведку иностранного государства, о которой было известно, что она шпионит в США (как в случае Джонатана Полларда) и не останавливалась даже перед нанесением прямого вреда американским интересам (как, в частности, в афере Лавона{46} в Египте).

Первая вызванная книгой волна нападок была связана с разоблачением того, что Моссад знал о покушении водителя-камикадзе в Бейруте (включая цвет и марку машины), но не передал эти сведения американцам. После этого в октябре 1983 года 241 американский морской пехотинец взлетел на воздух, когда здание, где они разместились, таранил груженный взрывчаткой грузовик. В некотором смысле, эту историю вырывали из контекста и рассказывали так, будто бы Моссад знал, что американцы представляют собой цель покушения, но это было не так.

Эта и другие истории из книги становились газетными сенсациями и катапультировали книгу на верхушку списка бестселлеров газеты «Нью-Йорк Таймс», где она оставалась девять недель. В более чем двадцати странах, где книга вышла, она тоже попала в список бестселлеров. Ее перевели на пятнадцать языков (хотя на иврите ее до сих пор нет), и в конце года общее число проданных книг перевалило далеко за миллион экземпляров.

Если бы Белла не вмешалась в последнюю минуту, то в книге стояли бы имена всех оперативных офицеров. У меня не было с этим проблем, у Эфраима тоже. Мы оба знали, что они уже раскрыты и публикация их имен пойдет им же на пользу. Но мне также ничего не мешало и выбросить их.

Но и это не защитило от представления меня в израильской прессе как сущего дьявола. Один израильский репортер написал в редакционной статье, что кому-то стоило бы всадить мне пулю в голову. Другой считал, что меня нужно привязать к позорному столбу, чтобы все люди в Израиле могли прийти и плюнуть в меня. Ни один человек во всем государстве не сказал: «Возможно, в том, что он говорит, есть зернышко истины».

Книга теперь была переведена на другие языки, и я встречался с людьми со всего мира и отвечал на их вопросы. Чем больше проходило времени, тем больше выяснялось, что описанное в книге соответствует действительности.

Я переехал в больший дом и начал новую карьеру. Я хотел стать писателем и написать роман. Я знал, что это сложное дело, но думал, что мне нужно рассказать пару историй, и что я смогу это сделать. Стоддарт согласился и захотел напечатать эту книгу.

Эфраим рассказал мне, что назначенная Кнессетом комиссия для расследования дела Островского пришла к выводу, что была допущена лишь одна ошибка — та, что меня вообще приняли на службу в Моссад. Единственной переменой было увольнение нескольких человек, которых Моссад, как так называемых «умеренных», сделал ответственными за мой прием на службу. И из страха, что однажды будет создан специальный комитет, который возьмет Моссад на мушку, были предприняты различные превентивные меры. Были усилены связи с поселенцами на оккупированных территориях, а в Министерстве обороны и в армии принимались на службу «шпионы».

— Я думаю, ты получишь еще одно задание, — сказал Эфраим. — В окружении нового шефа есть такие элементы, которые намного опаснее, чем все, которых ты знал в твое время.

— Я теперь не смогу много сделать, так как я уже привлек к себе внимание.

— Посмотрим. Плыви по течению и постарайся не утонуть.

Я серьезно принял его предупреждение, потому что знал, откуда угрожает опасность.

Глава 29

1991 не был хорошим годом для Моссад, хотя и казался таким вначале. Правда, на троне сидел новый босс, и к радости всех оппортунистов он был «инсайдером», выходцем из бюро. Им удалось помешать намерению правительства посадить на эту должность генерала. Сейчас у них был свой человек на самом верху власти в Израиле: Ицхак Шамир, премьер-министр, который так охотно вспоминал о своем прошлом в Моссад (хотя внутри самого Моссад его всегда считали вполне заурядным, а это кое-что значит, куда он, как человек без воображения и широкого взгляда на мир, так здорово вписался).

В этот раз «инсайдер» получил пост шефа, как свое наследственное владение, и с самого начала дал понять, что больше во всемогущем Моссад не будет на должности босса людей «со стороны». Броня организации, которая все время рылась в дерьме, стала еще более непробиваемой.

Новый шеф вступил в должность, не собираясь — к радости своих приятелей — проводить какие-либо реформы в организации. Но при этом, тем не менее, разрушилась связь между Моссад и армией, которая до того всегда ставила на этот пост бывшего генерала. В результате у руля Моссад во второй раз встал человек, который не знал армию и не испытывал к ней большого уважения. Новый босс рассматривал военное руководство как приму-балерину, которую всегда нужно баловать, и которая не в состоянии взяться за жесткие бандажи.

— Единственное воздействие, которое мы теперь можем использовать в атаке, — сказал Эфраим, — это брать Моссад на мушку в одной стране за другой, чтобы так вызвать перемены.

— Мы ведь это уже делали. И что это принесло?

— Послушай, я знаю о некоторых действиях, происходящих именно сейчас в Норвегии. Почему бы нам не взять эту страну как пример и не посмотреть, что произойдет. Что нам, в конце концов, терять?

— Ты никогда не думал о том, чтобы смять Моссад ударом изнутри, там, где все попытки подступиться к нему снаружи окончились неудачей.

— Я всегда учитывал это. Если у меня появится шанс встать у руля, то, поверь мне, я воспользуюсь этим. Но они гарантировали себе власть на бог знает сколько времени. Пока Шамир остается на своем посту, у нас нет шансов предпринять что-либо. Он ненавидит весь мир, а какой лучший инструмент мести есть у него, кроме Моссад? Он ненавидит Буша, потому что тот унизил его в Вашингтоне и держит на коротком поводке в вопросе предоставления займов. Он ненавидит англичан, — Эфраим сделал паузу, — ну да, их он всегда ненавидел. Он совсем не доверяет французам, и мы ведь прекрасно знаем, что он думает об арабах и обо всех остальных.

— И что теперь?

-У меня есть друг в Норвегии, который знает одного репортера газеты «Афтенпостен». Я мог бы предложить своему другу, чтобы репортер позвонил тебе и спросил, есть ли у тебя какая — то история о Моссад.

— А такая история есть?

— Ну конечно.

Мы поразмыслили над деталями истории, и мы нашли многие «концы» в ней, связывающие ее с датскими документами, которые были у меня. Теперь мне нужно было просто подождать звонка. Мы не питали особых надежд к этому маленькому приключению, но это было лучше, чем оставаться безучастным. И хотя я находился в середине написания своего романа, мне было ясно, что есть более важные дела.

У меня было чувство, что шанс для мирных переговоров появится лишь после смены правительства в Израиле. В определенном смысле изменилась и моя цель. Теперь я думал не только о Моссад. Я искал возможности поставить правительство в затруднительное положение. Для меня 1991 год должен был стать хорошим годом.

Через несколько дней мне позвонил из Норвегии человек, назвавшийся Стангхелле. Он подтвердил, что работает на «Афтенпостен» и хочет задать мне несколько вопросов. Затем последовали обычные любезности. Он сказал мне, что ему очень понравилась моя книга, и что он надеется, что я напишу следующую. Наконец, он перешел к делу. Он хотел узнать, могу ли я сообщить что-то о деятельности Моссад в Норвегии.

Я объяснил ему, что мне никогда не приходилось иметь дел с норвежским отделом, я могу дать ему лишь ссылки на схожие действия Моссад в Дании, которые описаны в моей книге. Я сказал ему, что, по-моему, Моссад в Норвегии также активен, как в Дании. Если он сможет выделить время на дополнительное изучение вопроса, то я готов сесть на паром и помочь ему оценить информацию, которая у него уже есть. Я также предложил дать ему краткий очерк того, что, по моему мнению, делает Моссад в Норвегии. Затем ему придется самому подкрепить это все соответствующими фактами, на которые он натолкнется во время своих исследований.

Репортер очень обрадовался, и я узнал, что он нанесет Моссад чувствительный щелчок по носу, если они не раскроют меня и не дадут всему отбой. Но, как обычно, они продолжали делать то, что умели лучше всего, а именно: использовать дружбу своего хорошего союзника, но оставлять его в беде, как только запахнет жареным.

Я рассказал моему новому другу, что у Моссад, несомненно, есть тесные связи с норвежской спецслужбой на среднем уровне. Он может проследить эти связи, если найдет людей в полиции и разведке, которые много раз посещали семинары в Израиле. Вторая возможность — палестинские беженцы, которые искали убежища в Норвегии. Моссад предлагал, как это описано в моей книге в случае с Данией, местной спецслужбе свои услуги для гарантий безопасности и для просеивания просящих убежища лиц с целью выявления потенциальных террористов. Обычно предлагается, что Моссад посылает экспертов, которые затем получают норвежские документы. Они допрашивают беженцев на том языке, который они понимают (что означает одновременно и арабский язык и язык грубого насилия). Затем израильтяне переводят протоколы допросов и передают их норвежцам. Этот процесс придуман для того, чтобы предотвратить внедрение зачинщиков беспорядков и держать Норвегию вне кровавой ближневосточной игры.

Я также сказал репортеру, что, по моему мнению, люди из норвежской полиции и разведки убеждены в том, что поступают правильно. Ради безопасности своих друзей из Моссад они, конечно, должны были скрывать все от политиков, ведь им нельзя доверять в вопросах безопасности.

Стангхелле явно шел на то, чтобы вызвать самый большой шпионский скандал, и знал об этом. Связь между нами была спорадической. Он звонил мне в самое невероятное время, чтобы спросить моего совета.

Мы начали работу над историей в январе 1991 года. В конце августа статья Стангхелле была готова и в сентябре сдана в печать. Ожидаемый шум в норвежской общественности действительно начался, а объяснения отделов спецслужбы были пустыми отговорками. Все предоставленные мной факты были верны, хотя мне самому досталось немного славы. Но ведь самым важным для меня было то, что о Моссад снова заговорили.

Выяснилось, что Моссад поддерживал с полицией и разведкой Норвегии почти интимные отношения. Норвежская спецслужба обеспечивала людей Моссад норвежскими документами и впускала в страну для допросов палестинских беженцев. Офицеры Моссад допрашивали палестинцев на арабском языке, хотя палестинцы бегло говорили по-английски, равно как и норвежские чиновники. Но по-арабски никто из них не говорил, потому они не понимали, о чем говорилось на допросах. Офицеры Моссад угрожали палестинцам депортацией, если они не пойдут на сотрудничество с Израилем, все в присутствии норвежских чиновников, но иногда и в их отсутствие, тогда допрос проходил в намного более жестокой форме.

После статьи норвежский министр юстиции Карл Йестеби потребовал полного расследования случившегося. Конечно, это должно было послужить только для успокоения взволнованной общественности, которая во второй раз увидела грубое нарушение суверенитета Норвегии со стороны Израиля (первым случаем было убийство в 1974 году сотрудниками Моссад в Лиллехаммере марокканского официанта, ошибочно принятого Моссад за Али Хассана Саламеха{47}).

В ночь перед публикацией в «Афтенпостен» Стангхеле позвонил мне в поздний час по норвежскому времени. Его настроение по телефону показалось мне очень странным. Он то плакал, то смеялся и просил меня простить его, потому что он действительно не так все предполагал. Потом он повесил трубку, и я очень обеспокоился. Я подумал, что, может быть, кто-то вышел на его след, перед тем как статья пошла в печать, и что ему угрожает опасность. Так как я никого не знал в Осло и не мог дозвониться до Эфраима, чтобы спросить, что делать, я позвонил живущему в Нью-Йорке датскому репортеру Франку Эсману, представителю датского радио в США. Я разъяснил ему ситуацию, и он, со своей стороны, позвонил своим знакомым в Норвегии, которые потревожили полицейский участок по соседству с домом Стангхелле. После нескольких часов нервного ожидания я через знакомых Эсмана узнал, что полицейские побывали в доме Стангхелле и нашли его пьяным в стельку. Выяснилось, что он позвонил мне после обильного празднества в честь публикации статьи и хотел таким способом выразить мне свою благодарность.

Совет норвежских организаций по делам беженцев (NOAS) начал процесс против норвежской спецслужбы за намеренное нарушение норвежского уголовного законодательства, параграфов 325 и 121. Через несколько дней после разоблачения шеф контрразведки (Overvakingstjeneste) Свейн Урдаль подал в отставку.

Хотя норвежский политический истеблишмент пытался делать хорошую мину при этой плохой игре и объяснять все простым недоразумением, я узнал от Эфраима, что норвежцы по тайным каналам ясно дали понять, что не потерпят больше никаких действий Моссад в Норвегии. В качестве доказательства они отозвали своего офицера связи из Тель-Авива и потребовали, чтобы связник Моссад больше не приезжал в Осло. Это был сильный удар по Моссад.

События в Норвегии последовали за другими различными пощечинами Моссад, к которым я тоже имел отношение, чем я и горжусь. Все вместе это оказалось более действенным, чем моя книга: это повредила репутации Моссад достаточно для того, чтобы люди в Израиле позволили себе засомневаться в непобедимости Моссад. С того времени его эффективность подвергалась сомнению, хотя ее все еще воспринимают как Бога — по крайней мере, как меньшего Бога.

Пока Стангхелле занимался своими расследованиями, ко мне пришел Эли, с которым я, собственно, не хотел больше иметь дела, и сказал, что собирается покинуть Моссад, потому что там все стало совершенно невыносимым. Больше половины новых сотрудников пришло из мессианской религиозной секты. Если я считал, что еще в мою бытность в Моссад, состояние людей там было гнусным, то я не мог себе даже представить, каким оно стало сейчас. Половина всех людей Моссад теперь должна была жить в поселениях на оккупированных территориях Западной Иордании. Уже этого было достаточно, чтобы представить, как сильно организацию занесло вправо. Он хотел узнать, есть ли у меня связь с американской разведкой.

Ее не было, не считая случайных звонков, которые я делал по просьбе Эфраима, чтобы передать ту или иную информацию. Судя по тому, как сейчас обстояли дела, я думал, что уже поздно для меня устанавливать такие контакты, потому что любой, с кем бы я попытался связаться, решил бы, что я собираю информацию для своей новой книги. Впрочем, ни одна разведка не питает никаких настоящих симпатий к так называемым «трубачам», потому что никогда нельзя знать, о чем он «раструбит» в следующий раз.

Но у меня уже был круг друзей, с которыми я познакомился в последнее время, которые на добровольной основе пытались облегчить участь арабского народа Палестины. У некоторых из них могли быть такие контакты. Но для того, чтобы воспользоваться этим каналом, мне нужна была очень веская причина и люди, которых это касалось, тоже должны были точно знать, в чем тут дело.

Эли сказал, что он передаст сказанное мной Эфраиму, который послал его в это путешествие, чтобы Эли, используя свои возможности свободного передвижения по миру, смог бы что-то соорудить для себя в Америке. У него там была семья, и он мог без проблем получить паспорт.

— А последний должен будет выключить свет в аэропорту «Бен-Гурион», — сказал он. Это была старая шутка со времен депрессии в Израиле еще перед Шестидневной войной, которая потом все изменила. Мы оба искренне и долго смеялись и спустили, таким образом, пар, потому что изменить мы ничего не могли.

Тогда, в беседе с Эли, я заметил, что я зашел гораздо дальше его. Эли, как и Ури, все еще верил в сионистскую мечту. Они были точно как те люди, которых я знал в Израиле, как мои старые друзья, моя семья. Хотя они были замешаны в то, что большинство израильтян воспринимало как экстремизм, они делали это из веры в сионистскую идею.

Я, напротив, уже довольно давно заметил, что не разделяю больше эту идеологию, что для меня израильское государство больше не было осуществлением древнейшей мечты. Скорее, для меня оно было кошмаром из предрассудков, что-то, что скатывалось к расизму и размахивало бело-синим флагом как знаменем угнетения. Я не хотел иметь с этим ничего общего. То, что я делал сейчас, я делал, чтобы покончить с этой мечтой, показать носителям этого знамени их уязвимость, чтобы они остановились и переосмыслили свои цели. Возможно, тогда они смогли бы равноправно вступить в семью народов.

— Они что-то планируют на Кипре, — сказал Эли и передал мне лист бумаги

— Что это?

— Это номер телефона полиции на Кипре. Ты позвонишь им и скажешь, что кто-то хочет незаконно вторгнуться в это офисное здание.

— Что именно это?

— Я не знаю, и меня это не интересует. Эфраим сказал, что ты должен позвонить послезавтра в 17.30 по местному времени.

-Это все, что ты знаешь?

— Я знаю, что там группа «Йарид» и она хочет сделать то, на что не имеет права.

— Мне этого уже достаточно, — сказал я.

Эли не оставался долго. Он испытывал чувство стыда за то, что хочет покинуть Моссад и страну, и я ощущал, что в моем присутствии он чувствует себя неловко. У меня было то же чувство, но я не мог объяснить, почему я тогда не попытался удержать его, хотя страшно хотел спросить его об очень многом.

Вторник, 23 апреля 1991 года

В указанное время я позвонил и провел почти двадцать минут у телефона. В конце я уже точно смог объяснить полицейскому, что в бюро вломится пара людей, которым там, по моему мнению, совершенно нечего было делать.

На полицейского сперва это вроде бы не произвело особого впечатления, но после того, как он проверил, что находится по данному адресу, и узнал, что три верхних этажа дома снимает иранское посольство, он все же подумал, что это дело надо остановить. Выяснилось, что команда «Йарид» из четырех мужчин и двух женщин не рассчитывала на неожиданности. Они поселились как туристы в двух разных отелях, чтобы не вызывать подозрений. Двое мужчин уже устроили в квартире соседнего с посольством дома станцию подслушивания, чтобы получать информацию от «жучков», которые «монтеры» должны были установить в нужном месте.

Два человека должны были войти в здание и поставить «жучки» на телефонные линии, а два других должны были стоять внизу «на стреме». Но они были слишком небрежны; в конце концов, они ведь принадлежали к великолепному Моссад. Что могло пойти не так?

Оба «постовых» чувствовали себя на улице, где они не могли хорошо спрятаться, неуютно и решили поэтому подняться вверх и помочь своим коллегам. Ведь чем быстрее они справились бы, тем скорее смогли бы воспользоваться удовольствиями своего пребывания на Кипре, конечно, за счет Моссад.

Но наверху они ничем не могли помочь, потому что только один из «монтеров» был специалистом, делавшим саму работу. Остальные толпились вокруг и только нервировали его.

Он как раз разделил провода по принесенной с собой схеме и попытался найти кабеля иранского посольства, как появился полицейский. Все четверо сидели на корточках у открытого телефонного щита с «жучками» в руках, чтобы подавать их специалисту, как только он найдет нужные провода.

Полицейский был так же ошарашен, как и застигнутые им. «Что вы здесь делаете?» — спросил он сперва по-гречески, а потом, не получив ответа, повторил по-английски.

Все четверо выронили все, что было у них в руках, смотрели по сторонам и не знали, что им говорить и что делать.

Ран Софе{48}, руководитель группы, заговорил первым. Он был тридцатитрехлетним ветераном «Йарид». Софе должен был стоять на страже снаружи вместе с Амит Литвин, которая была одета так провоцирующе, что должна была привлечь к себе внимание, если кто-то появится. (Трюк, который сработал бы, наверное, если бы они оставались на своих местах.) «Мы ищем туалет. Девочкам нужно кое-куда, Вы понимаете?»

Остальные закивали, как школьники, которых поймали, когда они засунули руки в варенье, не веря своим собственным пустым отговоркам.

Полиция, естественно, тоже не поверила. Их всех привезли в полицейский участок Никосии.

Среда, 24 апреля 1991 года

Четверку привели к судье, который за незаконную попытку подключения к телефонным кабелям отправил их на восемь дней в следственную тюрьму. Вскоре скандал попал в прессу и тут пошла кутерьма! Моссад тянул за все нити, чтобы афера поскорее закончилась.

Четверг, 9 мая 1991 года

Последовали многие дни интенсивных торгов и попыток держать репортеров подальше. Наконец, власти отпустили всех четверых, после того, как их признали виновным в том, что они незаконно вторглись в чужое помещение для совершения преступления. Их приговорили к штрафу в 800 долларов и затем передали израильтянам. Они в тот же день улетели в Израиль, причем пытались прятать лица и уклоняться от журналистов.

Примерно через неделю после этого события на меня вышел репортер израильской газеты «Йедиот Ахронот», который хотел знать мое мнение. Он позвонил мне из-за того, что я был единственный бывший сотрудник Моссад, который был готов говорить с прессой и который действительно был в Моссад, в отличие от многих, которые уже в прошлом утверждали подобное, лишь чтобы привлечь к себе внимание.

Я рассказал ему, что, по-моему, произошло шаг за шагом, причем я настаивал на том, что это лишь мое предположение. Он написал статью, которую, однако, запретила военная цензура. Газета решила подать в суд, но друзья в разведке отговорили от этого. Газета сдалась, потому что не хотела терять доступа к «внутренней информации», чтобы быть в состоянии и дальше «информировать» читателей.

Казалось, что нам этим совсем маловажным вмешательством удалось дать Моссад такого пинка, через который пробился ручеек критики действий оперативного уровня Моссад, что несколько потрясло его почву. Но этот ручеек был все еще очень далек от того шторма, который был нужен, чтобы смыть Моссад в море.

Глава 30

Среда, 30 октября 1991 года. Мадрид

«Боинг» президента Соединенных Штатов, зарегистрированный в ВВС страны под номером «Air Force One», заходил на посадку, за ним следовал однотипный «Air Force One». Оба «Джамбо» (они похожи друг на друга как близнецы, вплоть до одинаковых номеров на фюзеляже; в одном самолете летит президент, а в другом, используемом также как резервный для экстренных случаев, его окружение) везли в Мадрид американского президента в сопровождении огромного количества журналистов на мирные переговоры, которые должны были состояться между Израилем и всеми его арабскими соседями, включая сирийцев и палестинцев, как частью иорданской делегации.

Месяцами перед этим театральным представлением американский президент действительно верил, что он может поспособствовать перемене того окостеневшего порядка, который десятилетиями царил в регионе. Чтобы привести правое правительство Ицхака Шамира к столу переговоров международной мирной конференции президент США использовал свое особое средство давления. До того времени ни одному американскому президенту не хватало мужества на использование этого средства. Против желаний возмущенной еврейской общины Джордж Герберт Буш заморозил все гарантии кредитов Израилю, которые на следующие пять лет составляли 10 миллиардов долларов. И это было не наказанием за создание поселений в оккупированных Западной Иордании и Секторе Газа (эти поселения США считали незаконными), но средством, чтобы принудить завязшее в финансовых трудностях правительство Израиля сесть за стол переговоров.

Этим своим решением президент поставил себя у всех еврейских организаций Соединенных Штатов в черный список и стал рассматриваться как злейший враг Израиля. По всему Израилю были развешаны плакаты, изображавшие Буша в головном уборе фараонов. Под изображением можно было прочесть: «Мы пережили фараонов, мы переживем и Буша». Шамир назвал поведение президента США словом Ам-Буш (непереводимая игра слов: «ambush» значит «засада», «удар в спину»). Израильские посланцы в ускоренном темпе посещали все еврейские общины в США и готовили там нападки на Буша. Они неустанно питали средства массовой информации всяческой критикой любых его шагов. Одновременно они пытались убедить его вице-президента Дэна Куэйла в том, что он все равно остается их любимцем, и что действия президента никак не влияют на их хорошее мнение о Куэйле.

Эта «любовная афера» с вице-президентом была не нова; это стало почти правилом с самой даты основания Израиля. Каждый раз, когда президент не был с Израилем на дружеской ноге, еврейским организациям предписывалось подлизываться к вице-президенту. Так было при Эйзенхауэре, которого Израиль воспринимал как худшего американского президента в истории (хотя, по иронии судьбы, вице-президент Никсон, которого рассматривали как друга, сразу стал врагом, стоило ему самому стать президентом). Это стояло и за мощной поддержкой Джонсона, который в первый год своего правления почти удвоил американскую помощь Израилю, после того, как Кеннеди подверг очень жесткой критике ядерную программу Израиля, считая ее первым и самым опасным шагом к распространению атомного оружия в регионе, — не говоря уже о том факте, что семью Кеннеди всегда воспринимали как антисемитскую, начиная с Джозефа Кеннеди, отца Дж. Ф.К., которого считали сочувствующим нацистам. Эта политика стояла и за ненавистью к Никсону и любовью к Форду. Потом пришел Картер, чье правление вообще рассматривалось как сплошная ошибка во всем, что касалось Израиля, ошибка, которая стоила Израилю Синайского полуострова в обмен на прохладный мир с Египтом.

А теперь еще этот мирный процесс, который привел в движение один из этих идиотов из «Кантри-Клаба». Тихий крик Шамира о помощи должен был остановить процесс, потому что он думал, что тот приведет к компромиссу и заставит Израиль отдать землю взамен мира, а не мир взамен мира, как планировал Шамир. Строительство на оккупированных территориях было форсировано при безоговорочном содействии министра жилищного строительства Шарона.

Правая клика в Моссад рассматривала эту ситуацию как смертельный кризис и решила взять дело в свои руки и решить проблему раз и навсегда. Они думали, что Шамир и сам бы приказал им это, если бы не был так сильно подавлен политикой. Как и многие люди до них в бесчисленных странах и ведомствах они хотели сделать то, что, собственно, так же хотело и руководство, но не могло этого открыто потребовать — израильская версия полковника Оливера Норта, но намного опаснее.

Для этой клики было совершенно ясно, что ей нужно сделать. Буш 30 октября при открытии мирных переговоров в Мадриде окажется без своего надежного доверенного окружения. Во время события всегда будет царить высочайшая готовность, как при всех мероприятиях по поддержанию безопасности там, где в одном месте собирается так много потенциальных врагов.

Кроме того, здесь были все, кто выступал против переговоров: палестинские экстремисты, иранцы и ливийцы, не говоря уже об униженных иракцах с их бесконечным призывом к мести за войну в Персидском заливе.

Испанское правительство мобилизовало более десяти тысяч полицейских и гражданских гвардейцев. К ним добавились американская спецслужба, советский КГБ и все спецслужбы стран-участниц переговоров.

Королевский дворец в Мадриде был в это время самым безопасным местом на Земле, если, конечно, к кому-то в руки не попали бы планы обеспечения безопасности, и он не смог бы найти в них брешь. И это было как раз то, что собирался сделать Моссад. С самого начала было понятно, что вину за произошедшее свалят на палестинцев, что раз и навсегда сломит их ожесточенное сопротивление и сделает из них наихудших врагов американцев.

Группа «Кидон» вытащила трех палестинских экстремистов из их убежища в Бейруте и привезла в специальный лагерь в пустыне Негев. Их звали Бейдждун Саламех, Мохаммед Хусейн и Хусейн Шанин.

Одновременно звучали многочисленные угрозы убийства президента. Одни были реальны, другие — ложными тревогами. Моссад внес свою лепту, уточняя угрозу, которая якобы исходила от группы Абу Нидаля. Моссад знал, что это имя гарантирует привлечение внимания после события. Итак, если что-то произойдет, то средства массовой информации быстро прореагируют и скажут: «Мы знали это, и не забывайте, кто впервые об этом сказал».

За несколько дней до события испанская полиция услышала, что три террориста направляются в Мадрид и, возможно, что-то затевают.

Так как Моссад имел все планы безопасности, для него не составило бы труда подвести «киллеров» так близко к президенту, как им хотелось. В последующей за покушением панике агентам Моссад, несомненно, удалось бы убить «преступников», чем Моссад смог бы похвастаться как своей второй победой. Они очень сожалели бы, что не смогли уберечь президента США, но ведь его защита, в конечном счете, не была их работой. При таком количестве всех задействованных сотрудников служб безопасности и при мертвых убийцах было бы чрезвычайно трудно узнать, где была брешь в системе безопасности. Кроме того, некоторые из стран-участниц, как, например, Сирия, были известны, как поддерживающие террористов. И если это знают, то легко можно было предположить, где же была та самая брешь.

Моссад действовал наверняка.

Эфраим позвонил мне в четверг, 1 октября. По его голосу я заметил, что он находится в состоянии сильного стресса. — Они хотят убить Буша, — сказал он. Сначала я вообще ничего не понял. Я подумал, он имеет в виду, что они хотят расправиться с президентом в политическом смысле. Я знал, что готовились несколько книг против него и клеветническая кампания, обвиняющая его в предполагаемой причастности к скандалу «Иран-контрас» (что, как я точно знал, было полной чепухой).

— Ну и что? Они уже давно этим занимаются?

— Я имею в виду, действительно убрать, убить!

— О чем это ты? Ты что, шутишь? На это они никогда не отважатся.

— Не будь наивным, — сказал он. — Они хотят сделать это во время мирных переговоров в Мадриде.

— Почему ты не позвонишь в ЦРУ? Я думаю, это все-таки не маленькая операция, которая тебя не касается.

— Я буду звонить всем в европейских разведках, кого я знаю. Но в американской я никого не знаю, в любом случае, никого, кому я мог бы доверять.

— Что я должен делать?

— Мы с нашей стороны должны сделать, все что сможем. Но ничего не может стать известным общественности. Я хочу, чтобы ты это опубликовал. Если они узнают, что американцам это известно, тогда есть шанс, что они не станут это делать.

Я знал, что он сказал правду. Если я направлю на это общественное внимание и смогу опубликовать план, то это больше поспособствует остановке акции, чем все, что смогут сделать все разведки вместе взятые. Фокус состоял лишь в том, чтобы это опубликовать, не выглядев при этом сумасшедшим с очередной теорией заговора, которые всем уже надоели. Я должен был сделать так, чтобы это прозвучало в относительно маленьком кругу, и надеяться, что эти сведения просочатся наружу. Если это не получится, то мне нужно будет связаться с различными репортерами и сообщить им точные факты.

Мне как раз представилась подходящая возможность, когда я был в качестве докладчика приглашен от ближневосточного дискуссионного кружка на обед в здание парламента Канады в Оттаве. Это был свободный мозговой центр, поддерживаемый Национальным советом по канадско-арабским отношениям, председателем которого был бывший парламентарий-либерал Йэн Уотсон. Цель этой группы состоит в том, чтобы информировать парламентариев и дипломатический корпус о тех вещах, к которым не имеют свободного доступа средства массовой информации, и способствовать диалогу с Ближним Востоком.

На обеде присутствовали около двадцати членов мозгового центра и пара парламентариев. Я кратко рассказал им о целях Моссад и об опасности, исходящей от него каждой мирной инициативе в регионе. Я сказал еще, что, по моему мнению, дела обстоят так, что единственный шанс для мира на Ближнем Востоке состоит в прекращении американской финансовой помощи Израилю. Я подчеркнул, что львиная доля этой помощи направляется в Западную Иорданию и в поселения, которые, очевидно, являются самым главным камнем преткновения для любой мирной инициативы. Потом я попросил задавать мне вопросы.

Меня спросили, что будет делать Моссад, чтобы подорвать нынешний мирный процесс. Я сказал, что, согласно источникам, которыми я располагаю, и на основе моего личного опыта в Моссад, для меня не будет сюрпризом, если как раз сейчас готовится заговор с целью убить президента Соединенных Штатов и переложить ответственность за это преступление на экстремистскую палестинскую группировку.

Как мне позднее стало известно, один из участников встречи позвонил бывшему конгрессмену из штата Калифорния по имени Пит Макклоски. Он передал ему основные пункты высказанного мной мнения, а так, как этот человек был старым и близким другом президента, то он чувствовал себя обязанным предпринять какие-либо действия.

15 октября Макклоски позвонил мне. Он объяснил, что узнал от своего друга о моем выступлении и хотел узнать, существует ли, по моему мнению, реальная угроза или я сказал это просто так. Я ответил, что, как мне кажется, угроза президенту очень серьезна. Я сказал также, что оповещение об этой угрозе, наверное, будет достаточным, чтобы устранить ее, потому что в противном случае ее осуществление станет очень рискованным.

Он сказал, что приедет через пару дней в Оттаву и спросил меня, готов ли я с ним встретиться. Я не видел для этого никаких препятствий, и мы договорились на 19 октября.

Я встретил Пита в отеле «Вестин» и мы спустились в маленькое кафе, где просидели несколько часов. Этот человек задавал мне вопросы, касающиеся всех возможных аспектов. Мне было ясно, что он ищет точные сведения, чтобы позднее смочь доказать, что реальная угроза существует. Я, конечно, не мог сказать ему, что я получил информацию из первых рук, но я дал ему понять, что я не совсем оторван от Моссад. Это само по себе было рискованно. Я сделал это в первый раз. Но я думал, что для этого были очень веские причины и я должен был это сделать.

В следующее воскресенье, 20 октября, Макклоски был в Вашингтоне, где принимал участие во встрече комиссии по национальным и коммунальным услугам. Он жил в отеле «Феникс Парк», откуда он позвонил в службу безопасности Белого Дома. Его направили к специальному агенту Секретной службы Аллану Диллону по адресу 1050, Коннектикут Авеню, Северо-запад, Вашингтон, Федеральный округ Колумбия.

Пит послал Диллону по факсу копию памятной записки, которую он написал после встречи со мной. В тот же день он встретился с Доном Пенни, бывшим адъютантом в Белом Доме во времена президента Форда, который рассказал Питу историю обо мне. Меня совсем не удивило, когда Пит сообщил мне, что он услышал от Пенни обо мне: он, мол, слышал от сенатора Сэма Нанна и из других источников в ЦРУ, что я предатель Израиля и совершенно ненадежный человек. И если он пойдет у меня на поводу, то сам себя потащит под обстрел. Пит спрашивал потом сенатора обо мне, но Нанн не смог припомнить ни одного разговора, где упоминал бы меня. В это же время Роуланд Эванс, известный в Вашингтоне газетный автор, сообщил, что он много месяцев назад спрашивал обо мне сотрудников ЦРУ, и те сказали ему, что я «настоящий».

Я объяснил Питу, что Дон Пенни, вероятно, является частью грязной кампании травли против меня, которая охватила все части политической и разведывательной арены; при этом использовались люди вроде Дона Пенни, потому что он, видимо, должен был оплатить какой-то долг. Пит провел 22 октября беседу с агентом Терри Галлахером из службы охраны дипломатического корпуса американского МИД и в тот же день встретился с Алланом Диллоном из Секретной службы.

24 октября в Секретной службе захотели побеседовать со мной. Они послали через американское посольство в Оттаве официальный запрос канадской внутренней контрразведке CSIS. Американский агент пришел ко мне в сопровождении сотрудника CSIS.

Я рассказал им, что может, по моему мнению, произойти, при этом я не упоминал о том факте, что я узнал это от активного сотрудника Моссад. Но я дал им понять, что у меня есть связи, прежде всего, чтобы защищать самого себя.

Сведения просочились в прессу, и Джек Андерсон в своей постоянной колонке опубликовал всю историю. То же самое сделала Джейн Хантер в ее информационном письме, читать который стоило абсолютно всем, кто занимался Ближним Востоком и хотел быть объективно проинформирован о новейших событиях в этом регионе.

Я был глубоко убежден, что президент во время своей поездки в Мадрид уже не будет подвергаться непосредственной опасности, в то же время было бы лучше проводить ему там как можно меньше времени. Но решение об его ликвидации из-за этого не было отменено, а только отсрочено и перепланировано. Я указал американскому специальному агенту на то, что президент на борту своего самолета «Air Force One» очень уязвим, как от зенитных ракет, так и от взрывчатки, пронесенной на борт в заранее подготовленном багаже не вызывающего подозрений репортера, например, в фотооборудовании или в магнитофоне.

От Эфраима я позднее узнал, что сразу после посадки президентского самолета в Мадриде в американское посольство поступила по телефону угроза о заложенной бомбе, из-за чего часть здания была очищена от людей, пока там находился президент. Но от оставшегося плана пришлось отказаться, и три палестинца, натасканных на несостоявшееся покушение, чьи имена и описания были уже сообщены испанской полиции, так и не были выпущены из заключения в пустыне Негев. Затем их привезли в исследовательский центр в Нес-Зийоне, где и убили.

31 октября президент снова был в Вашингтоне и хотел посетить свой дом в Кеннебанкпорте, который был поврежден штормом, опустошившим все побережье. Секретной службой был подготовлен и распространен среди пассажиров «Air Force One» меморандум, в котором было написано: « Мы располагаем очень эффективной системой, чтобы помешать террористам проводить акты саботажа на борту самолета. Тем не менее, существует одно слабое место. Речь идет в данном случае о личном багаже, который заносится на борт самолета из автоколонны незадолго до вылета».

Дальше