Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава восемнадцатая.

Флот открытого моря и война

1

Мне предстоит самая горестная часть моей задачи: я должен высказать мой взгляд на причины, по которым наш флот, после того как наша дипломатия не сумела предотвратить войну, не смог завоевать Германии справедливого мира и нашел свой бесславный конец. Я не намерен излагать историю морских операций. Сообразно задаче всей книги я хочу установить самые существенные моменты, позволяющие судить о нашем флоте. Прежде, всего я хотел бы указать на то, что и наша армия, которая к началу войны достигла военного совершенства, в конце концов не выдержала огромного превосходства сил противника. Возражение, что не будь у нас флота, не было бы и мировой войны, я опроверг раньше, указав, что недопущение поражения Франции уже ряд столетий являлось принципом английского государства.

Наши морские силы в 1914 году были уже очень значительны, однако они еще не достаточно созрели для того, чтобы сделать войну с нами несомненно рискованной, а мир - выгодным; эти силы находились еще в разгаре процесса развития, когда им пришлось столкнуться с флотами пяти крупнейших морских держав, к которым в 1917 году присоединилась еще и Америка.

Несмотря на все это, я и теперь еще держусь следующего убеждения, к которому и сводится весь трагизм конечного результата: флот мог выполнить свою задачу, он мог способствовать заключению почетного мира, если бы его правильно использовали. Флот был хорош, прекрасно [354] обучен, личный состав рвался в бой, материальная часть стояла выше, чем у англичан. Самое очевидное доказательство боевых достоинств нашего флота и высокой оценки его противником заключается в том факте, что чем дольше затягивалась война, тем определеннее избегали столкновения с ним англичане. Несмотря на непрерывно увеличивавшееся численное превосходство, они ни разу не напали преднамеренно на наши морские силы. Наш флот в конце концов был охвачен той же болезнью, которая заразила всю Германию. Если на больших кораблях она обнаружила себя ярче и несколькими днями раньше, чем в армии, то существенная причина этого лежит в тесных отношениях, которые создались на верфях между распропагандированными рабочими массами и личным составом флота, в особенности кочегарами. Тогдашнее имперское руководство терпимо относилось к этому партийно-политическому движению, центр которого находился в Берлине.

Как во всем народе, так и во флоте в начале войны господствовала уверенность в том, что никто из немцев не стремился к войне. Как ни искусно умела Англия использовать возможность, представившуюся ей в 1914 году, ее давно подготовлявшийся план уничтожения будущего Германии был слишком хорошо известен. Поэтому настроение нашего флота в начале войны было весьма приподнятым и позволяло надеяться на лучшее. На смотрах старые резервисты обращались к офицерам с просьбой, чтобы их не ставили на подачу боеприпасов под защитой броневой палубы, а направляли к орудиям. Командиры наших миноносцев с нетерпением ожидали приказа "Флаг поднять!"{199}. Кадеты и гардемарины закрытых морских училищ и поставленных на прикол учебных судов проявляли бурное стремление попасть на борт корабля хотя бы в качестве вестовых. Кочегары и матросы отказались от обычных премий за рекордные достижения при бункеровке: "Мы работаем не за премию". Морские офицеры и инженеры соперничали между собой в стремлении придать кораблям высшую степень боевой готовности.

Каждый военный моряк уяснил себе в начале войны, что ему придется иметь дело с врагом, обладающим большим превосходством сил, врагом, чья непобедимость на море превратилась в догму. Французы, русские, итальянцы вообще не принимались в расчет в качестве противников. [355]

Уже в мирное время германский и английский флоты относились друг к другу с особенным уважением. То, что в офицерских кают-компаниях германских кораблей провозглашались тосты за "день" (сражения с английским флотом) является просто выдумкой. Эта ложь была принесена затопившим мировую прессу потоком легенд о воинственных намерениях Германии. К тому же до войны наш флот питал для этого слишком большие симпатии к английскому морскому офицерству, а наше благородство делало подобные выходки совершенно немыслимыми. Не говоря уже о том, что желание сразиться с достойным и в два раза более сильным противником является простое глупостью.

Прежде чем перейти к рассмотрению обеих главных причин, в силу которых наш флот не смог достичь конечного успеха, я расскажу вкратце о действительном воздействии, оказанном им на ход войны.

2

Одними собственными силами наш флот предохранил от вражеского нападения все наше побережье, протянувшееся от Мемеля до Эмса; по нашему побережью не было сделано ни одного выстрела. Благодаря своему безусловному господству в Балтийском море наш флот обеспечил свободный подвоз товаров, в частности, особенно необходимой для нашей военной промышленности руды; он прикрывал левое крыло нашей восточной армии от намеченных русскими ударов в тыл, которые, вероятно, играли определенную роль в англо-русском морском соглашении 1914 года. Позднее флот обеспечил переброску одного крыла нашей армии через море. Своей успешной операцией против Эзеля и Моонзунда, проведенной в удачном сотрудничестве с армией, флот под командой адмиралов Шмидта и Венке способствовал преодолению последнего сопротивления России. Поскольку наш флот не был разбит и англичане вследствие этого не смогли перейти к тесной блокаде нашего побережья, северные державы и Голландия смогли сохранить нейтралитет, несмотря на угрозы Англии. В первом десятилетии текущего столетия, когда наш флот был еще слаб, Англия разработала план высадки десанта в Ютландии и, таким образом, собиралась совершить над Данией такое же насилие, какое впоследствии было совершено над Грецией. Германский флот сделал это предприятие неосуществимым. [356]

Представим себе, каковы были бы последствия полного отсутствия или разгрома нашего флота для нашего экономического и стратегического положения. Если бы наш флот в Северном море подвергся давлению или хотя бы сильной угрозе, мы не смогли бы удержаться на западном и восточном фронтах. Но это еще не все. Наш флот принудил англичан к колоссальному увеличению собственных морских сил. Один только личный состав их флота был увеличен более чем в три раза. По сведениям из английских источников, вряд ли склонных к преувеличениям, в войне на море было занято 1,5-2 миллиона человек, что явилось значительным облегчением для нашего западного фронта.

В предыдущей главе я уже говорил о том, какой удар нанесло бы Англии занятие нашей армией французских портов Ламанша. Но чтобы эта оккупация явилась действительной, а возможно, и решающей опасностью для Англии, нам нужен был флот, способный использовать эти порты в качестве своих баз. В этих целях и был сформирован морской корпус - единственная военная операция, непосредственно направленная против Англии, которую я смог провести в рамках морского ведомства.

Наша армия не заняла северо-французских портов и добралась только до гаваней Фландрии, которые в силу своего географического положения имели гораздо меньшее значение, ибо не представляли непосредственной угрозы Ламаншу. К тому же на них могли базироваться только миноносцы и подлодки. Тем не менее они обладали тем огромным преимуществом, что расстояние от них до побережья Англии составляло всего одну четвертую часть расстояния от него до устьев германских рек. Это позволило пустить в ход небольшие подлодки, которые могли быть построены за сравнительно короткий срок. Следовало ожидать нападений английских морских сил на Остенде и Зеебрюгге. Поскольку я сомневался в желании армии заняться обороной побережья, а с другой стороны, нашим военным гаваням почти не угрожало более нападение с суши, мне показалось целесообразным организовать защиту побережья Фландрии с помощью освободившихся частей, сформировав из них морской корпус. Командование армии согласилось на это лишь при условии подчинения ему этого корпуса. Чтобы чего-то достигнуть, я принял это условие, хотя опыт прежних совместных операций армии и флота показывает, [357] что последнему часто приходилась отказываться от собственных целей. Кайзер проявил большое понимание дела и принял мой план, предоставив мне чрезвычайные полномочия для его реализации. Морская пехота, которая из двух батальонов была развернута в три полка, несмотря на столь значительное разбавление ее новобранцами (это объяснялось трехлетним сроком службы), с самого начала являлась отборным войском. Морские артиллеристы, собранные из различных фортов и крепостей, должны были наверстать недостаток выучки пехотному строю учениями в окрестностях Брюсселя, но вследствие сентябрьских событий на фронте их пришлось прямо из вагонов отправить в огонь против наступавшей из Антверпена бельгийской армии. Отряд проявил большое мужество как в этих боях, так и позднее - при взятии Антверпена и в ходе четырехлетней окопной войны. Морской корпус под командой адмирала Шредера со временем сделал морской фланг нашего западного фронта совершенно неуязвимым и оборудовал вспомогательными сооружениями фландрские порты, превратив их в удобные базы для миноносцев и подлодок. Расположенные в этих местах военно-морские силы вплоть до осени 1918 года оставались чувствительной занозой а теле англичан, хотя, к сожалению, мне не удалось увеличить их путем посылки подкреплений с родины настолько, насколько хотелось этого адмиралу Шредеру и мне.

В первые месяцы войны восточная часть Средиземного моря также превратилась в театр войны, значение которого все возрастало.

Уже 3 августа, когда было получено известие о заключении союза с Турцией, я добился того, что нашему средиземноморскому соединению был дан приказ пробраться в Константинополь, хотя "Гебен" и "Бреслау" возбуждали некоторые сомнения в Генморе. 5 августа этот приказ был отменен, ибо наше посольство в Константинополе сообщило, что при существующем положении появление там наших кораблей не является желательным. Корабли получили указание зайти в Полу или попытаться пробраться в Атлантику{200}.

Еще с мирного времени между нами, Австрией и Италией существовало соглашение, по которому в случае войны все наши военно-морские силы должны были соединиться в Мессинском проливе для действий против Двойственного союза. По предложению Италии верховное командование флотом Тройственного союза{201} должно было быть поручено [358] австрийскому адмиралу Гаусу; не буду касаться вопроса о том, было ли это решение принято всерьез. Кайзер особенно гордился нашей средиземноморской эскадрой; я же очень сожалел об отсутствии в Северном море "Гебена". Когда после успешного обстрела прибрежных городов Алжира "Гебен" и "Бреслау" пришли в Мессину, они не нашли там ни итальянцев, ни австрийцев, а Италия, объявившая строжайший нейтралитет, едва разрешила нам произвести в Мессине одну бункеровку. У обоих выходов из пролива крейсировали вражеские корабли. Поскольку Австрия еще не объявила войны ни одной из враждебных нам держав, австрийский флот не мог оказать помощи из-за формальных затруднений. В ответ на требование имперского морского ведомства министерство иностранных дел сообщило 5 августа пополудни, что им дано указание нашему послу в Австрии категорически настаивать на объявлении войны. Вечером было получено известие о том, что по мнению командующего австрийским флотом, последний не может прийти нам на помощь вследствие общего положения, расстояния и недостаточной боевой готовности - характерный штрих нашей политической подготовки к войне. При таких обстоятельствах решено было телеграфировать адмиралу Сушону, что он может пробиваться куда найдет нужным. Исходя из первого приказа, он тогда взял курс на Константинополь.

Его удачный прорыв окончательно решил турецкий вопрос. Если перед войной наша восточная политика казалась мне неправильной, ибо я считал, что выйти из политического окружения мы могли только с помощью России, то все соображения этого рода отпали, как только мы оказались в состоянии войны с нею. В соответствии с этим я поддерживал Турцию всеми доступными мне средствами. Ее слабость не позволяла ей долго сохранять нейтралитет. Прибытие наших кораблей привело к тому, что Турция оказалась с нами, а не против нас. Последовавшая затем поддержка Турции нашим флотом в самых тяжелых обстоятельствах представляет собой самостоятельную главу его истории. Здесь я укажу только на то, что наш флот принял существенное участие в славной обороне Дарданелл и, таким образом, способствовал спасению Константинополя{202}. От спасения же его завиcела судьба Балканского фронта, столь важного для центральных держав. Путь в Россию через Средиземное море остался закрытым. Свободное сообщение [359] с Передней Азией позволило нам создать дополнительную угрозу Англии в Египте и Месопотамии и отвлечь туда значительные силы и морские перевозочные средства англичан. Сухопутный образ мыслей часто мешает немцам понять, что предпринятая англичанами попытка форсировать Дарданеллы при помощи флота была произведена с недостаточными силами и провалилась только потому, что наш флот заставил Англию сосредоточить большую часть своих кораблей в Северном море. Таким образом, наш флот издали защищал Турцию. Мы помогли также Австрии посылкой подводных лодок и созданием баз в Поле и Катарро.

Выступление Японии сорвало план войны нашей крейсерской эскадры против вражеской торговли и против тамошних морских сил Англии и оставило этой эскадре только один выход: попытаться пробиться на родину. На обратном пути наша эскадра под командой храброго графа Шпее с незначительными потерями уничтожила находившуюся у берегов Чили английскую эскадру, командующий которой еще незадолго до войны состоял в дружественных отношениях со Шпее. Только один легкий английский крейсер спасся из этой битвы при Коронеле.

Я считал, что имевшегося у графа Шпее запаса боеприпасов, сильно истощенного этой битвой, не хватило бы для второго сражения. С другой стороны, мы получили сведения о концентрации значительных английских сил у восточного побережья Южной Америки. Поэтому я предложил радировать находившемуся в Вальпарайзо Шпее, что он может покинуть восточное побережье Юкной Америки и направиться к северу через центральную часть Атлантики или вдоль берегов Африки. При этом я хотел обратить внимание графа Шпее на то, что вследствие недостатка боеприпасов от него не ожидают продолжения военных действий и что центр тяжести его деятельности должен быть перенесен на возвращение домой. Корабли эскадры Шпее могли бы вернуться на родину поодиночке, использовав безбрежные пространства Атлантики, как сделал это впоследствии "Меве" и другие корабли. Тогда престиж Коронеля удержался бы во всем мире.

Поскольку граф Шпее не был осведомлен о ходе войны, я считал желательным послать ему соответствующие указания [360] с родины. Однако Генмор полагал подобное информирование нецелесообразным. В этом вопросе наши мнения разошлись. Генмор не хотел давать указаний графу Шпее, считая, что он лучше нас информирован о состоянии английских сил. К сожалению, это было не так. Близ Фолклендских островов наша крейсерская эскадра неожиданно для Шпее натолкнулась на превосходящие силы врага, среди которых находились два крейсера-дредноута, и была уничтожена.

Могут спросить: что заставило этого прекрасного адмирала идти к Фолклендским островам? Уничтожение расположенной там английской рации не принесло бы большой пользы, ибо сообщив, что "германская эскадра находится здесь", она полностью выполнила бы свое назначение. Быть может, это предприятие объяснялось тем, что храбрые моряки, не осведомленные о положении вещей, боялись, что война закончится прежде, чем они сумеют вновь проявить себя. Победа при Коронеле заставила наших германских земляков во всем мире еще больше гордиться своим происхождением, а гибель команд кораблей, которые во главе с графом Шпее и двумя его сыновьями отказались сдаться, наполнила все сердца почтением и сожалением{203}.

Отдельные крейсера, стационированные в разных частях света, также полностью выполнили свой долг. Эта крейсерская война, которая при недостатке баз не могла длиться долго, была очень хорошо подготовлена Генмором. Пока престиж Гермаяни стоял еще высоко, не было недостатка ни в агентах, ни в снабжении углем и провиантом. Подвиги командира "Эмдена" капитана 1 ранга фон Мюллера, а также командира "Карлсруэ" покрыли эти суда славой и оказали большое действие. Командир "Карлсруэ" капитан 1 ранга Келер и не подумал воспользоваться разрешением вернуться на родину: действуя в Атлантике с четырьмя вспомогательными судами в окружении английских крейсеров, но полагаясь на свое преимущество в скорости, он стремился к новым успехам, пока не погиб вместе со своим кораблем в результате взрыва, вызванного, вероятно, купленным за границей недоброкачественным взрывчатым веществом.

"Кенигсберг", которым командовал капитан 1 ранга Лооф, погиб после ожесточенной борьбы с превосходящими силами врага. Командир и большая часть команды приняла затем участие в восточно-африканской кампании, которой [361] руководил генерал фон Леттов-Форбек{204}. Большую славу привезли с собой на родину многие верные немцы также и из более поздних крейсерских экспедиций. Смелый дух предприимчивости провел вспомогательные крейсера "Метеор", "Грейф", "Меве", "Зееадлер" и "Вольф" через английские воды в океан. Их дух был духом флота Открытого моря, из офицеров и матросов которого были укомплектованы команды этих кораблей. Впрочем, наши суда, находившиеся за границей, не смогли оказать длительного влияния на ход войны, ибо лишенные поддержки собственных баз они не могли продержаться больше определенного промежутка времени. Все же потери, нанесенные ими врагу, по крайней мере в три раза превышают те потери, которые мы понесли во время этих операций. Замечательно, что ни один корабль не был перехвачен в открытом море и что крейсера гибли лишь тогда, когда им приходилось вступать в соприкосновение с берегом.

Учитывая влияние, оказанное нашим флотом на ход войны, нужно признать, что он совершил великие и славные подвиги. За исключением конечной катастрофы неизвестно ни одного случая, когда бы наши моряки не проявили в бою мужества и самоотверженности, а превосходство нашего личного состава и материальной части не было бы доказано с полной очевидностью. Не будет преувеличением сказать, что при пятикратном превосходстве врага, отсутствии заграничных баз и самом неблагоприятном положении от флота нельзя было требовать большего. И все же наш флот был настолько хорош, что он был бы способен на еще большие достижения, если бы ему помогали, а не мешали.

Тут я перехожу к рассмотрению обеих важнейших причин, по которым флот не смог достигнуть своей высшей цели - завоевания справедливого мира. Помехи, на протяжении всей войны чинившиеся флоту из политических соображений, представляют первую, уже упоминавшуюся раньше причину его ужасающего конца. Второй причиной было отсутствие единого ответственного руководства всеми военно-морскими силами Германии.

3

Оперативные планы, составленные мною в девяностых годах и тогда же представленные на утверждение начальника генерального штаба, целиком основывались на благожелательном [362] нейтралитете Англии. Когда же с середины девяностых годов эти политические предпосылки изменились, я в качестве морского министра уже не был обязан участвовать в разработке оперативных планов. Однако в зависимости от личности начальника Генмора я обменивался с ним мнениями по этому вопросу. В 1908 году тогдашний начальник Генмора граф Баудиссин выдвинул на первый план немедленное и безусловное использование активных сил с целью добиться морского сражения; в этом он встретил полную поддержку с моей стороны. Однако в последние годы Генмор держал оперативный план втайне даже от меня.

Оперативный план на случай объявления войны Англией, сообщенный мне начальником Генмора фон Полем, в соответствии с приказом кабинета от 30 июля 1914 года, о котором я буду говорить ниже, к моему удивлению заключался в кратком указании командующему флотом в Северном море вести малую войну против Англии, пока не будет достигнуто такое ослабление противника, которое позволит флоту перейти к решительным действиям; если же шансы на успех представятся раньше, то можно будет нанести удар, не дожидаясь такого положения.

В то время различные авторы, в том числе и отставные морские офицеры, усиленно пропагандировали в прессе идею малой войны. При этом упускали из виду, что возможность такой войны всецело зависела от совершенно невероятного согласия противника предоставить нам соответствующие шансы. Только в том случае, если бы тотчас же по объявлении войны англичане решились на тесную блокаду нашего побережья, можно было бы говорить о малой войне; остается спорным, была ли бы правильной идея ее даже и в подобном случае. Однако сведения, поступавшие из Англии, в особенности же система английских стратегических маневров, с самого начала сделали невероятной существовавшую только на бумаге возможность тесной блокады германских бухт.

Со своей стороны начальник Генмора полагал, что стремление англичан к битве следует считать более сильным и что поэтому надо ожидать сражения при Гельголанде (такой оборот дела был бы для нас наиболее благоприятным). Как я узнал позднее, специальные сотрудники генерального штаба, занимавшиеся этим вопросом, исходили из того предположения, что стратегическая позиция [363] англичан должна ясно выявиться в первые недели войны, после чего можно будет дать новые директивы; они считали также, что ввод в строй нескольких линкоров типа "Кайзер" и мобилизация наших еще не готовых к бою резервных эскадр сделают наши виды на сражение в октябре еще более благоприятными, чем в первые недели войны. Никто во флоте не ожидал препятствий политического свойства. С точки зрения чисто арифметического соотношения сил такой взгляд не был неправильным. Можно было только опасаться, что первая директива, рекомендовавшая сдержанность, приведет к тому, что при невозможности предвидеть действия противника мы упустим невозвратимые благоприятные возможности и доставим врагу такие преимущества, которые мы были не в состоянии учесть заранее. Поэтому я высказал против этого оперативного плана ряд возражений, но начальник Генмора принял их лишь частично, внеся изменения, сводившиеся к тому, что коль скоро представится случай, не только можно но и должно будет нанести удар врагу. Я полагал, что таким образом командующий нашим флотом в Северном море сохранит достаточную свободу действий.

В пользу немедленного выступления нашего флота наряду с политическими моментами говорило и то обстоятельство, что немалая часть британских боевых кораблей была, вероятно, отвлечена перевозкой войск через пролив, что, далее, англичане имели не больший опыт современной морской войны, чем мы сами, и, наконец, то, что в начале войны они еще не знали о превосходстве нашего вооружения и материальной части. На страшную и вдвойне эффективную вследствие своей неожиданности силу наших бронебойных гранат они обратили внимание даже не в результате поражения при Коронеле, а лишь после боя крейсеров 24 января 1915 года. В пользу немедленного нанесения удара говорил также священный боевой пыл всего личного состава флота, который стремился вступить в соревнование с великими подвигами армии.

Против немедленного сражения говорило то обстоятельство, что благодаря пробной мобилизации, проведенной перед войной, весь английский флот находился в боевой готовности, тогда как у нас это можно было сказать только об эскадрах, находившихся в строю. Далее, Поль, к великому сожалению своих офицеров, уступил настояниям министерства иностранных дел, которое в стремлении придать [364] нашим действиям невинный вид желало поделить вернувшийся на Норвегии флот между гаванями Северного и Балтийского морей. Последствием этого шага, который, правда, лишний раз засвидетельствовал наше миролюбие, но зато нанес ущерб нашей боевой готовности, явилось то, что половина флота, отведенная в Киль, только после бункеровки получила приказ пройти через еще не совсем законченный Кильский канал, чтобы соединиться с остальными кораблями{205}. Это обстоятельство против ожидания многих офицеров сильно укрепило склонность командующего флотом фон Ингеноля к составлению чисто оборонительного оперативного плана для линейного флота. Несколько смелых операций миноносцев у берегов Англии не изменили положения. Ингеноль ожидал англичан у Гельголанда, приготовившись к обороне, что через некоторое время должно было стать известным врагу. Между тем наступило 28 августа - день роковой по своим последствиям для нашего флота.

Ранним утром этого дня стояла обычная для тех мест погода и английские легкие крейсера, поддержанные миноносцами новейших типов, совершили нападение на наши форпосты, расположенные между Гельголандом и побережьем, причем потопили старый миноносец. Когда после этого английские корабли ушли в открытое море, наши легкие крейсера, стоявшие в устьях рек, получили приказ преследовать их. Не будучи осведомлены об общем положении, эти крейсера снялись с якорей и, не захватив с собой прикрепленных к ним флотилий миноносцев, ринулись в море со всем пылом первого боя и милях в шестидесяти от Гельголанда встретили крупные разведывательные силы противника, в состав которых входили четыре линейных крейсера. Находились ли за ними линейные эскадры, оставалось невыясненным. "Кельн" и "Майнц" сражались смело, но были потоплены огнем значительно превосходящих сил противника.

Решающее значение имело, как мне кажется, то обстоятельство, что при появлении англичан не был немедленно отдан приказ: всему флоту выйти в море со всем, чем он [365] располагает. Если бы в бухте оказались более крупные силы британского флота, то нам представился бы исключительно счастливый случай дать им бой здесь, поблизости от наших гаваней. Если же оказалось бы, что силы англичан меньше наших, то флот все же провел бы своеобразное учение (вывод всех морских сил из устьев рек и объединение их перед боем). К сожалению, этого не произошло и линейный флот не был выведен в море за крейсерами. Был лишь дан приказ одной эскадре держаться в состоянии полной боевой готовности. Находясь в ставке, я не уяснил себе хода событий и попросил знакомого участника их составить для меня письменное разъяснение, одновременно указав на возможные последствия бездействия флота. В полученном ответе решение командования флотом ожидать англичан в гельголандской бухте, опираясь на наши минные заграждения, было признано правильным; гибель же крейсеров была отнесена на счет шапкозакидательства. Критика большинства офицеров противоречила этому мнению. Матросы также были разочарованы тем, что они не приняли участия в бою; на некоторых кораблях раздавались резкие суждения, заставлявшие призадуматься. На переборках делались мелом надписи, выражавшие желание сразиться с врагом.

Вполне естественно, что в начале такой войны совершаются ошибки. В данном случае ясно проявились последствия оперативных планов, составленных в оборонительном духе. Высшее командование обязано было вмешаться и указать на несомненно совершенные ошибки. Это дало бы возможность легко загладить нанесенный ущерб.

Но на деле случилось противоположное. Кайзер не желал подобных потерь, и рейхсканцлер получил новое оружие, с помощью которого он принципиально держал флот в бездействии, о чем рассказано в предыдущей главе. Показателями того, что взгляды Бетмана получили перевес, были решения, принимавшиеся кайзером по докладам Поля (на которые я обычно не приглашался) и еще больше ограничивавшие инициативу командующего флотом: потерь должно было избегать, на выходы флота в море и вообще более крупные предприятия следовало получать предварительное разрешение кайзера и т.д.

Когда мне устно сообщили об этом, я воспользовался первым удобным случаем, чтобы разъяснить кайзеру всю ошибочность подобных ограничений. Этот шаг не имел [366] успеха; напротив, с этого дня началось отчуждение между мной и кайзером, которое некоторые лица всячески старались усилить. Несколько позже в Берлине стали говорить, что я стараюсь толкнуть флот на битву из соображений парламентского характера.

4

Чтобы проиллюстрировать мои тогдашние усилия, я решил привести нижеследующие отношения, направленные мною начальнику Генмора. Целью их было добиться сражения. В некоторых местах я в известной степени приспособлялся к господствующим воззрениям, чтобы чего-нибудь добиться. Так, я согласился с мнением о том, что мы должны стремиться дать бой неподалеку от Гельголанда, которое было, вообще говоря, правильным, но чрезмерно выпячивалось начальниками Генмора и кабинета. Для меня было важно не столько место боя, сколько то, что мы решили драться. В то время в ставке носились с мыслью об удвоении флота в будущем. Я постоянно боролся против этой фальшивой музыки будущего; с этой борьбой связали 7-й пункт моего заявления от 16 сентября, который противники морского боя извратили самым невероятным образом, решив, что он дает им повод подозревать меня в стремлении обеспечить в первую очередь будущие успехи в парламенте.

Люксембург, 16 сентября 1914 г

Ссылаясь на наш сегодняшний разговор, имею честь представить на усмотрение вашего превосходительства нижеследующие соображения:

1. Сообщение адмирала фон Ингеноля от 12-го с.м. #1738-А-1 подтверждает мое мнение о том, что так называемая малая война не может обеспечить нам уравнения сил.

2. Все наши военные и административные мероприятия последних 20 лет имели своей целью сражение. Поэтому мы имели бы в сражении относительно лучшие шансы. Однако, учитывая численное превосходство врага, мы должны стремиться дать это сражение неподалеку от Гельголанда - самое большее на расстоянии в 100 морских миль.

3. Лучшие шансы на успешный исход сражения имелись в первые 2-3 недели войны. [367]

4. В будущем эти шансы 6удут не улучшаться, а ухудшаться, ибо английский флот растет за счет нового строительства гораздо быстрее нашего и непрерывно тренируется.

5. К этому присоединяется тот факт, что бесперспективность уничтожит столь блестящий в начале войны дух нашего флота.

6. Следует также учитывать веру народа в то, что в случае сражения английский флот понесет не меньшие, если не большие, потери, чем наш. Лично я разделяю эту веру. По моему мнению, окончательные решения может принять только человек, обладающий соответствующими полномочиями, т.е. командующий флотом Открытого моря. Он должен также обладать верой в себя и носить в своем сердце дух победы. В мировой истории меньшие флоты почти всегда били большие.

7. Я не вижу надобности сохранять наш флот в неприкосновенности до заключений мира.

Если после такой страшной войны, как война 1914 года, мы заключим мир без пролития крови наших моряков и без всяких достижений нашего флота, то мы больше ничего не получим для флота. Все ассигнования (вообще весьма скупые) получит армия, и великая попытка его величества кайзера превратить Германию в морскую державу потерпит неудачу.

8. Впрочем в ближайшее время от битвы надо воздержаться и выждать выступления Турции и главного решения на Западе.

9. Поэтому я считаю неправильным посылать для прорыва вражеской блокады у Линдеснеса три имеющихся у нас больших линейных крейсера без других кораблей и вообще без всякой поддержки, ибо для этого случая ставка кажется мне слишком большой по сравнению с возможным выигрышем.

фон Тирпиц.

Начальнику Генмора. Здесь.

Следующее:

Шарлевилль, 1 октября 1914 г

Имею честь представить на усмотрение вашего превосходительства нижеследующие замечания по поводу ставшего мне известным меморандума командования флота Открытого моря от 21/IХ 1914 г. [368]

Я полагаю, что подводная опасность прежде недооценивалась, а после успеха U-9{206} ее стали переоценивать{}an>.

Поражение судна с подлодки чрезвычайно затруднительно, когда оно идет полным ходом и часто меняет курс поблизости от подлодки. Перед нападением U-9 все три крейсера ползли со скоростью в десять узлов. "Хог" и "Кресси" в момент выпуска торпед лежали в дрейфе.

При всем том частое появление подлодок противника в гельголандском углу делает этот пункт менее надежной базой для наступательных операций, чем мы предполагали исходя из опыта мирного времени. Этому способствует, пожалуй, еще в большей степени, чем вражеские подлодки, огромная величина нашего флота, вынужденного выходить в море из узких устьев рек. Маневры мирного времени не продемонстрировали этот факт в достаточной мере.

В настоящее время флоту угрожает опасность либо бесполезно провести всю войну, укрывшись за соломенными баррикадами, в то время как Германия ведет борьбу за свое существование в качестве великой державы, либо быть вынужденным, чтобы сохранить свою честь, дать бой в момент, когда шансы на успех будут особенно малы.

Воздействие, которое оказывает сейчас наш флот (20 крупных линкоров, около 25 линкоров додредноутного типа, 100 миноносцев и т.д.), могло бы быть достигнуто с помощью куда меньшего количества кораблей, если бы мы ограничились обороной Балтийского моря.

Зато английский флот влияет всей своей мощью Fleet in being. Он оказывает из ряда вон выходящее и все усиливающееся давление на нейтралов, полностью уничтожил германскую морскую торговлю, довел эффективность блокады почти до максимума, обеспечил постоянную переброску войск во Францию. К этому присоединяется нарушение связи между Германией и другими странами и натравливание на нас всего света.

Английский флот, а следовательно, и Англия являются опаснейшими врагами Германии.

Использование нашего чрезвычайно сильного флота отнюдь не соответствует соотношению сил между обоими флотами. Я не намерен излагать здесь другие причины этого [369] явления и ограничусь констатацией одного факта, который следует иметь в виду.

Я не понимаю, почему отсутствие потерь в нашем флоте может оказать какое-либо влияние на ход мирных переговоров.

Что касается второго пункта, гласящего, что мы можем оказаться вынужденными ради сохранения чести нашего оружия дать бой при самых неблагоприятных обстоятельствах, то англичанам достаточно начать бомбардировку Гельголанда с севера. Для этого им хватит одной эскадры, состоящей из быстроходных кораблей, идущих зигзагообразными курсами на большом расстоянии друг от друга. В подобном случае за этой эскадрой будет стоять весь английский флот, то есть все корабли, приспособленные к действию в открытом море, включая миноносцы. Поскольку такой случай будет заранее подготовлен, в Немецкой бухте окажутся не одна-две подлодки (большее количество их англичане вряд ли могут выделить для длительного пребывания в Гельголандской бухте), а все английские подлодки с большим радиусом действия.

Я считаю, что величайшая угроза нашему флоту заключается именно в этой необходимости принять бой в неблагоприятной обстановке и без достаточной подготовки ради спасения нашей чести.

Если наш флот и дальше останется на нынешних оборонительных позициях, его моральная сила и способность к достижениям сильно уменьшатся, что будет иметь не поддающиеся учету последствия.

По этим соображениям я считаю, что инициативу адмирала Ингеноля ни в коем случае не следует ограничивать и что нужно разрешить ему действовать по собственному усмотрению в зависимости от обстоятельств. Его не следует обязывать испрашивать разрешения, ибо это также тормозит проявление инициативы. Он один должен решать. По моему личному мнению, наш флот обладает гораздо большей силой, чем можно заключить по нынешнему способу ведения войны. Это особенно относится к нашим совершенно неиспользуемым миноносцам. Английские миноносцы доказали 28/VIII, что они плохо умеют атаковывать.

По этим причинам я полагаю, что дальнейшие вылазки всего нашего линейного флота становятся совершенно необходимыми. Если взять дело 22 сентября, когда три тяжелых крейсера, уже получившие приказ выйти в море, были [370] задержаны, поскольку в районе Линдеснеса были замечены от 12 до 16 кораблей, то напрашивается вопрос: почему не мог выйти в море весь наш флот? Маловероятно, чтобы английский флот в целом совершал подобные вылазки, но даже если бы обнаружилось, что мы имеем дело не с эскадрой, а со всем английским флотом, мы всегда смогли бы значительно оттянуть бой путем таких мероприятий, как, например, установление расстояния в 50 миль между авангардом и тихоходными кораблями, идущими одним и тем же курсом.

Возражают, что при подобных вылазках, приводящих к сражениям, поврежденные корабли гибнут на обратном пути. Но откуда знают, что поврежденных кораблей будет много? Разве исход боя не выражается словами: "или - или"? Разве в больших боях не торпедируется большинство поврежденных кораблей, гибель которых еще кажется сомнительной? Разве англичане не находятся в таком же положении ? Теперь начинаются длинные ночи и как можно думать, что несравненно лучше обученные команды наших миноносцев спасуют перед англичанами?

Далее приводится возражение, что возвращение в устье наших рек будет затруднено соединениями флота, обычно находящимися в Южной Англии. Но разве расстояние между Линдеснесом и Гельголандом настолько больше расстояния между тем же пунктом и Англией? Разве, если мы возьмем в свои руки инициативу, все корабли английского флота окажутся готовыми к немедленному выходу в море на соединение друг с другом? Это соединение для них столь же трудно, как и для нас. В будущем немного английских кораблей будет находиться у Голландского мыса и в других пунктах, расположенных на таком же расстоянии от нас. Счастье улыбается только тому, кто держит в руках инициативу ("Эмден", U-9, "Кенигсберг", U-21). Если же возникнет такое положение, что нам придется возвращаться не на Гельголанд, а в Каттегат, то там мы окажемся у себя дома, а англичане - нет.

Адмирал фон Ингеноль требует теперь открытия Бельтов. На подобные требования датчане, судя по имеющимся прецедентам, согласиться не могут. К тому же в начале войны Дания дала нам понять, что она делит Малый Бельт на две части - датскую часть у Боге, которую она заперла, и немецкую часть - Эре-Сунд, о которой мы должны заботиться сами. Дания всегда может снять с себя [371] ответственность, заявив, что мы использовали немецкую часть Малого Бельта; к тому же для немецкой стороны дело идет не об использовании Бельтов в наступательных целях, а формально лишь о спасении поврежденных кораблей. Это было бы актом самозащиты. Дания не стала бы объявлять нам из-за этого войну, и в худшем случае Англия тоже потребовала бы для себя права прохода через Бельты. Сейчас она не поступает так потому, что это пока не в ее интересах. Она не признала право Дании закрывать вход в Бельты (ср. сэр Э. Грей и ответ Рейхсканцлера). На основании действующих правил о нейтралитете датчане не могут сделать этого, не нарушив международного права. Итак, проход через Малый Бельт для нас свободен. Если до сих пор прекращение датчанами навигации в Бельтах было нам выгодно, то сейчас имеет место обратное.

Судя по имеющемуся опыту, мы не можем ожидать от малой войны уравнения сил; скорее может иметь место обратное, а это окажет неблагоприятное влияние на суждение о нашем флоте. Такое же впечатление произведет и предстоящее взятие Циндао, а также медленное, но неизбежное уничтожение наших крейсеров, находящихся за границей.

Ничто не говорит против предоставления полной свободы действий адмиралу фон Ингенолю. По моему мнению, этого требует весь ход войны. Этот принцип должен быть положен в основу операций, проводимых в Балтийском море.

фон Тирпиц

Начальнику Генмора. Здесь.

И еще одно:

Ставка Верховного главнокомандующего

11 октября 1914 г

Отношение, посланное вашим превосходительством командующему флотом Открытого моря 6/Х с.г. за #168 на основании вашего доклада его величеству, дает мне повод представить на усмотрение вашего превосходительства нижеследующие соображения:

1. По моему мнению, директива флоту не выходить в море и избегать операций, чреватых большими потерями, приведет к тому, что флот вообще лишится возможности дать решительный бой. Возможность вступить в бой при более или менее благоприятных обстоятельствах представится лишь в том случае, если флот будет, как это предполагает командующий флотом Открытого моря в своем отношении [372] от 25/IХ 1914 г. #2030-О, совершать вылазки в море, чтобы привести врага в такое положение, когда окажется возможным нападать на отдельные соединения его флота или производить ночные атаки миноносцев. Появление нашего флота вне Гельголандской бухты внесет путаницу в диспозиции командования морских сил врага и вызовет контрмероприятия, в силу которых вражеский флот или значительная часть его приблизится к нашему побережью. Только таким путем, то есть взятием инициативы в свои руки, флот может привести дело к сражению или по крайней мере создать условия для успешного применения миноносцев. Если он предоставит инициативу противнику и станет дожидаться в устьях рек того момента, когда последний так сказать предложит ему бой, то он столкнется со значительно превосходящими его и хорошо подготовленными силами, справиться с которыми, не выходя из устьев рек, у него будет мало шансов.

2. По моему мнению, энергичное использование миноносцев возможно лишь в том случае, если последние будут взаимодействовать с крупными кораблями, а еще лучше - со всем флотом.

В противном случае они быстро столкнутся с превосходящими их смешанными силами и ничего не достигнут. С другой стороны, я полагаю, что если нам удастся использовать наши флотилии миноносцев в дневном бою или в ночной атаке против крупных соединений английского флота, то мы достигнем больших успехов. Порукой этому является для меня высокий уровень их подготовки, основанной на обучении, продолжавшемся целое десятилетие.

3. Продолжительное пребывание наших эскадр в устьях рек не может не оказать дурного влияния на боеспособность нашего флота. Речь идет не только о том, что уровень тактической подготовки соединений флота неминуемо снизится. Не делая никаких упреков личному составу, нужно признать, что на его блестящем моральном состоянии не может не отразиться тот факт, что у него остается все меньше шансов на участие в бою.

фон Тирпиц

Начальницу Генмора. Здесь.

5

Я вовсе не считал, что сражения надо было искать в любом случае и в любом месте. Мое желание заключалось [373] скорее в том, чтобы флот Северного моря своей постоянной деятельностью завлек бы англичан поближе к нашим берегам. Если бы в этом случае завязалось сражение по нашей инициативе и не слишком далеко от наших вод, то в первой стадии войны существовала возможность того, что англичанам не удалось бы пустить в дело всю совокупность своих сил. История этой войны, писать которую я не намереваюсь, покажет, что такие возможности представлялись. В начале войны еще не выяснилось с такой очевидностью, что английский флот выполнял свое назначение уже тем, что спокойно стоял в бухте Скапа-Флоу. В то время общественное мнение вражеских стран не позволило бы англичанам так легко уклониться от битвы. Поэтому даже небольшие наши успехи заставили бы врага держаться поближе к нам.

К этому присоединяется сравнительно благоприятное для нас соотношение линейных флотов в первом году войны{208}. Далее, ошибочная, бесцельная и утомительная малая война должна была уменьшить воинственный пыл личного состава нашего флота. Если моральное состояние нашего личного состава удержалось на высоком уровне до 1918 года и наши морские силы сохранили способность к любым предприятиям, как это доказала Эзельская операция в конце 1917 года, то не подлежит все же сомнению, что планомерная подрывная деятельность независимых социал-демократов, которая одна только и сделала возможной гибель германского морского могущества и всей империи, вследствие нашей бездеятельности на море нашла до известной степени благоприятную почву среди моряков.

Линкоры стояли в устьях рек или перед ними, защищенные заграждениями, но лишенные видимой цели и, казалось, обреченные на вечное бездействие; тяжелая и однообразная служба после пятилетнего непрерывного пребывания на борту корабля становилась почти невыносимой. Эти железные ящики лишились даже тех скромных удобств, [374] которыми они обладали в мирное время. К тому же приходилось все время быть начеку, и матросы редко получали отпуск и находились в постоянном напряжении. Таким образом, со временем на кораблях создались такие условия жизни, которые не были невыносимы для натур с рыбьей кровью, но зато превратили флот в школу критики и рассадник разрушительных и болезнетворных доктрин.

Согласно основному принципу дисциплины при массовом призыве во время войны наказания для дурных и слабых элементов должны быть усилены; в противоречии с этим правилом и в согласии с общей тенденцией имперского руководства мы уступили желаниям народных представителей, смягчили наказания и обилием указов об амнистии еще больше подорвали авторитет начальников. Наши враги действовали как раз наоборот, точно так же, как и мы сами в 1813 году (когда возникла угроза разложения нашего силезского ландвера, мы пошли так далеко, что с согласия Блюхера восстановили порку, противоречившую принципам освободительной войны). Однако в пережитые нами самые тяжелые для Германии дни система, принятая нашим правительством, которое во время войны отпустило вожжи, оказала разрушительное влияние и на военную службу. Командный состав видел вред, который приносила эта система, но должен был подчиниться распоряжениям свыше. После раскрытия фактов саботажа летом 1917 года командование флота безрезультатно указывало имперскому руководству на необходимость уничтожить берлинский очаг государственной измены. Имперское руководство, вероятно, и тогда не поняло важности этого движения для флота. Да и я сам, прослуживший во флоте 51 год, считал совершенно невероятным такой мятеж, какой разыгрался осенью 1918 года.

Когда в 1917 году вместо того чтобы сообразно ожиданиям флота объявить независимых социалистов государственными изменниками, рейхстаг и имперское правительство взяли их под свою защиту и этим позволили им продолжать свою дьявольскую деятельность, морская мощь Германии была в сущности обречена на гибель.

Повсюду, где центральная организация, готовившая переворот, не имела связи с экипажами, как, на пример, на кораблях, находившихся в восточной части Балтийского моря, и даже там, где среди опасностей и тяжелых потерь матросы находились в постоянном соприкосновении [375] с неприятелем, моральное состояние их оставалось на высоте. Как показывает морская история всех народов, на больших кораблях, остающихся в бездействии, трудно поддерживать порядок. В конце восемнадцатого века корабли английского флота, находившиеся на Темзе и в Ламанше, были охвачены мятежом, так что парламенту пришлось вступить в переговоры с мятежниками. Однако если в то время плохое питание (сомнительная солонина и корабельные сухари), телесные наказания, налагавшиеся по произволу, частые казни и т.д. давали известный повод к мятежу, то наши матросы не имели в сущности серьезных причин для жалоб. Большинство из них не знало, что делало, а вожаки движения воспользовались духовной спячкой экипажей, чтобы вызвать мятеж на больших кораблях.

Не говоря уже о неправильности самого принципа малой войны, при оценке ее шансов необходимо принять во внимание, что как раз по линии необходимых для ведения ее сил мы не могли соперничать с Англией. Такая возможность исключалась большими колониальными потребностями Англии. Это была одна из причин, по которым развитие нашего флота имело своей целью морское сражение. Далее, для нас была опасной возможность того, что такое сражение произойдет не по нашей инициативе, а по английской. Для этого англичанам было достаточно произвести демонстративное нападение на наше побережье. Набегом на Боркум или Зильт они легко могли принудить нас вступить в сражение. На такой случай они могли сконцентрировать весь свой флот, включая часть кораблей, предназначенных для обороны побережья. Тогда нам пришлось бы драться хотя и поблизости от своих берегов, но зато против врага, обладающего подавляющим превосходством сил, да еще в месте, которое с помощью мин и подлодок могло быть превращено в небезопасное и даже неблагоприятное для нас. Правда, англичане, как оказалось, настолько правильно оценили качественное превосходство нашего флота, что не решились искать встречи с ним даже и при столь благоприятных для них обстоятельствах.

Однако за годы войны англичане постепенно приобрели на находившихся в их распоряжении морских просторах недостававший им морской и боевой опыт и тем самым свели на нет первоначальное превосходство нашей подготовки - плод нашего прилежания в мирное время; они все более и более проникались уверенностью в том, что продолжают [376] традицию непобедимости Англии на море, зародившуюся в эпоху наполеоновских войн.

Организация, обучение, миросозерцание и дух нашего флота были нацелены на быстрое действие и атаку точно так же, как германская сухопутная армия - на маневренную войну. Нашим лучшим шансом было сражение. Англичане же чем далее, тем больше надеялись достигнуть своих целей и без сражения. Поэтому нам надо было принудить их к нему. Мы действовали бы политически и стратегически правильно лишь в том случае, если бы отняли инициативу у англичан. Не используя этой инициативы, мы лишали наш линейный флот смысла его существования. Если бы армия и дипломатия сумели обеспечить благоприятный исход войны, то с захирением морских сил, конечно, можно было бы помириться. Но, как изложено в предыдущей главе, роковые иллюзии руководящих лиц, надеявшихся выйти из войны, не создав крепкого политического и военного фронта против Англии, привели впоследствии к нашему поражению.

О перспективах современного морского сражения судить трудно. При оценке шансов обеих сторон часто рассуждают слишком схематично. Нередко их силы сравнивают только по спискам кораблей, предполагая при этом, что обе стороны имеют одинаковое количество кораблей, нуждающихся в ремонте, но забывая, что сторона, начинающая сражение по собственной инициативе, может выбрать момент, выгодный для нее и невыгодный для противника. Численное превосходство, разумеется, всегда сохраняет свое значение, но если оно не является подавляющим, нужно принять во внимание и другие условия: качество личного состава и материальной части, уровень технической подготовки, дарования вождей. Большая часть морских побед мировой истории была одержана численно слабейшей стороной. Если численность флотов превышает определенную величину, то тактическое использование превосходства на поверхности моря становится затруднительным, так что в морском бою корабли сражаются главным образом один на один. Поскольку на море не существует условий местности, а обход флангов и т.п. играет гораздо меньшую роль, чем на суше, то и численное превосходство не имеет здесь того значения, которым обладают "самые большие батальоны" на суше. При возможных ныне огромных дистанциях одновременная стрельба нескольких кораблей по [377] одной цели приносит весьма сомнительную пользу, так как она затрудняет артиллеристам наблюдение и во всяком случае влечет за собой чрезмерное расходование ограниченного и невосполнимого во время боя запаса снарядов. Далее, во всех морских сражениях последнего столетия подтвердился опыт нельсоновской эпохи{209}, говорящий, что в сражении обыкновенно наступает кризис: с того момента, как корабль почувствовал превосходство своего огня, боевая мощь его противника начинает быстро снижаться и вскоре сходит на нет, между тем как победитель, если он получил повреждение только в надводной части, может быть вновь использован почти с тем же эффектом. Таким же образом и в немногих доведенных до конца сражениях нашего времени побежденный терял все, а победитель изумительно мало; так было при уничтожении испанского флота близ Сант-Яго, в цусимском и коронельском боях. Поэтому и меньшему флоту, если его корабли имеют большую внутреннюю ценность, не следует избегать боя с противником, когда превосходство последнего не превышает определенного предела. Кто может сказать, каков был бы исход сражения у Скагеррака, если бы оно не было прервано наступлением ночи. Следует обратить внимание хотя бы на то, что при дальности дистанции, с которой англичане предпочли вести бой, их орудия выдерживали только семьдесят выстрелов, а наши - гораздо большее число, почти не теряя при этом своей меткости. Из этого сражения наш флот вынес ясное сознание своего превосходства.

Наряду с известными политическими факторами деятельность командования нашими морскими силами в первое и наиболее благоприятное для нас время тормозилась также морским престижем Англии, действовавшим и на наш флот или по крайней мере на старых офицеров, не умевших оценить по достоинству себя самих и наш молодой флот. Излюбленные уже в мирное время придирки к материальной части нашего флота, которым отчасти потворствовали и верхи, оказывали плохое влияние на его активность, которая могла выйти за рамки полученных директив. В этом вопросе нужно быть справедливым и не сравнивать положение флота в 1914 году с положением армии в 1870 году, [378] ибо, пройдя через испытание 1864 и 1866 годов, последняя полностью осознала свою силу и знала, что во главе ее стоят достойные вожди.

Положение командующего флотом было необычайно тяжелым. Он мог отважиться на бой лишь в благоприятных условиях. Между тем, наше неблагоприятное стратегическое положение на море сильно мешало распознать такие условия, в то время как из английских радиосообщений можно было заключить, что противник моментально узнавал о выходе в море крупных кораблей нашего флота, стоило им покинуть устья рек. Таким образом не исключалось, что мы могли вступить в бой при неблагоприятной обстановке. Приходилось также считаться с постоянным численным превосходством врага. При этом командующий флотом, ограниченный в своих передвижениях, не мог окинуть взором политико-стратегическое положение, а следовательно, признать необходимость вступления в бой в определенный момент. Столь же мало мог он и предвидеть общие последствия поражения, с возможностью которого, несомненно, должен был считаться. От этой ответственности его следовало в принципе освободить. Впрочем, к данному вопросу я еще вернусь.

В соответствии со своим пониманием политического положения канцлер, начальник морского кабинета и начальник Генмора были противниками агрессивной тактики нашего флота в отношении Англии. Свой взгляд они могли подкрепить указанием на то, что нам приходилось считаться также с русским флотом. Я не мог провести в жизнь свою основную мысль, сводившуюся к тому, что мы должны были по возможности сосредоточить наши силы для решительного удара либо по главному врагу, либо (в ожидании этого) по второстепенному. В первое время значительные морские силы выделялись для Балтийского моря, но они были недостаточны для нанесения здесь решительного удара. Чувствуя, что надо что-нибудь сделать, мы предприняли различные операции, добираясь до самого входа в Финский залив, но они, однако, кончились ничем и только замедляли или прерывали концентрацию наших сил в Северном мора. У противников морской битвы с англичанами увлечение Балтийским морем заходило так далеко, что многие из них пришли к выводу о необходимости перенести туда центр тяжести морских операций. Этот взгляд, между прочим, встретил одобрение начальника кабинета. [379]

Я счел бы возможным поднять этот вопрос лишь в том случае, если бы мы потеряли всякую возможность принудить англичан к сражению в Северном море. Тогда можно было бы вновь воскресить оперативный план Штоша в том смысле, что действительно сильный удар, нанесенный России флотом в сотрудничестве с армией, сделал бы эту державу более склонной к сепаратному миру, а возможно, и заставил англичан послать на помощь ей главные силы своего флота{210}.

На всем протяжении первой стадии войны я боролся с попытками отклонить флот от достижения его великой цели. Храбрый личный состав флота не имел понятия о том, как часто ратовал я в пользу наступательной стратегии. Большая часть морских офицеров, однако, понимала, что наш образ действий может стать роковым. Кайзер чувствовал себя обязанным успокоить сомнения флота относительно того, находится ли командование на правильном пути, для чего неоднократно прибегал к специальным обращениям. 7 сентября 1915 года был издан приказ морского кабинета, направленный против "неверного и возбуждающего уныние понимания общего состояния нашего флота"{211}. Кайзер требовал высоко держать знамя радостного выполнения долга даже и там, где до сих пор не представлялось случая сразиться с врагом, хотя бы, по человеческому разумению, вообще нельзя было рассчитывать на такой случай в связи со всем ходом войны... Именно в необычайно сложных условиях этой войны от офицеров следует требовать доверия к верховному командованию, которое учитывает [380] все военные и политические факторы, остающиеся более или менее неизвестными обществу, и на этой основе решает, где нужно действовать, а где нужно воздерживаться от действий... Приказ объявляет также "тяжелой политической ошибкой" стремление к сражению в Северном море, где стратегическое положение явно неблагоприятно и в заключение запрещает офицерам высказывать суждение о подводной войне. Наконец, я требую должного подчинения моей воле в качестве верховного главнокомандующего, несущего тяжелую ответственность за будущее империи; именно флот должен был бы знать, что я с радостью бросил бы его навстречу врагу. Весь трагизм позиции кайзера выражен этими заключительными словами. Тот, кто ради того, чтобы не раздражать британского льва, посоветовал кайзеру, вопреки духу мировой войны, держать флот под замком, несомненно не понимал, что такая точка зрения должна была привести к крушению собственного творения кайзера. К чему было строить флот, если его не использовали в борьбе народа за свое существование! С другой стороны, как можно было вести ту политику, которую вел Бетман в июле 1914 года, иначе, как полагаясь на морскую мощь Германской империи!

При каждом удобном случае я устно и письменно выражал начальнику Генмора мое несогласие с духом этого приказа. Непосредственно представлять кайзеру документы подобного содержания казалось мне бесцельным, ибо такое превышение моей компетенции только усилило бы натянутость наших отношений. Я все более и более оказывался в одиночестве. Уже поздней осенью 1914 года те из близких к кайзеру лиц, которые относились ко мне доброжелательно, не отваживались посещать мою квартиру иначе, как по наступлению темноты, дабы не навлечь на себя ложных подозрений.

Боязнь задеть самолюбие начальника Генмора не позволяла мне непосредственно общаться с командующим флотом Ингенолем - человеком лично храбрым и рыцарственным. Но впечатление, вынесенное мною из ознакомления с работой командования флотом во время моего посещения Вильгельмсгафена 25 октября, усилило мои сомнения на счет того, следовало ли приписывать бездействие флота только указаниям ставки. После беседы со мной Ингеноль добился разрешения кайзера сделать набег на Ярмут, который и был им произведен 3 ноября. Этот набег, а также [381] исполненное надежды письмо Ингеноля от 9 ноября, в котором он выражал уверенность, что столкновение с англичанами, возможное во время таких набегов, закончится нашей победой, побудили меня добиваться для него полнейшей свободы действий. Морской кабинет считал в то время смену командующего флотом по меньшей мере преждевременной. Лишь исход последующих набегов (12 декабря и особенно 4 января 1915 года) послужил поводом для увольнения Ингеноля, замененного Полем. Эта смена командования, при которой начальник кабинета старательно избегал общения со мной, вызвала во флоте движение в пользу объединения различных функций командования в руках одного лица, наделенного соответствующими полномочиями.

6

Если мы примем во внимание сложный характер операций на отдельных театрах войны, а также ограниченность наших возможностей в отношении увеличения численности личного состава и усиления материальной части, то у нас не останется никакого сомнения в том, что для сосредоточения и правильного использования наших военных средств нам было совершенно необходимо единое руководство. Подобно тому как самостоятельные и параллельные в мирное время командные инстанции сухопутной армии были во время войны подчинены верховному командованию, флот также должен был получить единое руководство. Трагедия нашей морской войны заключалась в том, что только в сентябре 1918 года флот получил верховное командование морскими операциями.

Также и перед лицом армейских и политических властей только единое командование флотом могло обладать авторитетом, необходимым для успешного ведения войны против Англии.

То, что кайзер сохранил за собою руководство своим любимым родом оружия, не могло служить заменой. Ибо не говоря уже о прочих обязанностях, которые отвлекали внимание властителя, на него не могла быть возложена дополнительная огромная ответственность, требующая специальных знаний (например, когда отдается приказ готовиться к бою). Морской кабинет дал монарху плохой совет, когда он закрепил за ним (а следовательно, за собою) [382] распоряжение флотом Открытого моря. В результате созданное самим кайзером орудие борьбы на море в известной мере заржавело в кабинете. Там не могли принять решения пустить флот в дело. Зато там старались найти какое-нибудь оправдание собственной слабости и так на пали на мысль объявить негодной материальную часть флота. Когда после Скагеррака у сомневавшихся словно пелена спала с глаз и они убедились в том, насколько наши корабли превосходили британские, исторически уже было слишком поздно раскаиваться.

Вопрос о том, будут ли предоставлены права верховного командования начальнику Генмора, статс-секретарю или иному руководителю флота, сам по себе не имел никакого значения и носил чисто личный характер. Командование следовало поручить тому лицу, которое пользовалось наибольшим уважением и доверием флота. Если таким лицом оказался бы начальник Генмора, то ему не следовало (как это имело место в связи с разделением функций во время войны) наскоро импровизировать новый аппарат для разрешения организационных, политических, международно-правовых и экономических вопросов, поскольку для этого было вполне достаточно развивавшегося в мирное время аппарата имперского морского ведомства. Во время войны дуализм привел к расчленению уже существовавших властей и созданию новых учреждений, результаты работы которых были неравномерны и вообще сомнительны; при этом зависть, естественно возникшая между всеми этими учреждениями, нанесла непоправимый ущерб авторитету флота в совете кайзера и в глазах нации. Канцлер же и министерство иностранных дел обращались по вопросам, входившим до этого в компетенцию имперского морского ведомства, которое годами накапливало соответствующий опыт, непосредственно к начальнику Генмора; между тем деятельность последнего в мирное время была такова, что он не учел, что неправильное разрешение этих дотоле чуждых его ведомству вопросов должно было понизить авторитет флота.

Хотя я и не мог предчувствовать, каким несчастьем явится для нации непоследовательность в решении морских вопросов во время войны, все же уже 29 июля 1914 года верное чутье побудило меня просить кайзера (через посредство начальника кабинета) объединить в одних руках морское ведомство и Генмор. [383]

Если бы начальник Генмора был подходящим лицом, то я предложил бы на этот пост его, точно так же как позднее, отчаявшись в возможности иного выхода, я в присутствии других офицеров предложил в ставке адмиралу фон Полю всецело подчиниться ему, если только он согласится предварительно обсуждать со мной свои решения. Однако считаясь с единодушным мнением корпуса морских офицеров, я не мог рекомендовать кайзеру поставить Поля во главе объединенных таким образом ведомств. Он был хороший моряк и великолепный навигатор. Он очень хорошо командовал эскадрой, но дальше этого его дарования не шли. Ввиду этого 29 июля я сказал начальнику кабинета, что при существующем положении с кадрами упомянутый пост следовало предоставить мне.

После доклада его величеству адмирал фон Мюллер сообщил мне, что кайзер не мог решиться принять мое предложение, но что он желает обеспечить мое участие тем, что по всем вопросам, касающимся ведения морской войны, начальник Генмора будет запрашивать мое мнение, а в случае расхождения между нами уведомлять его величество. Приказ кабинета, который зафиксировал это неудачное половинчатое решение, 30 июля был сообщен начальнику Генмора и мне, но в дальнейшем остался на бумаге.

Позднее в морских кругах громко высказывали мнение, что в то время, когда я еще пользовался некоторым влиянием, я упустил исторический момент вследствие того, что не настаивал всеми способами на требовании единого руководства морской войной. Однако только тот, кто не знаком с характером кайзера, может думать, что я имел бы больше успеха, если бы непосредственно обратился к нему с моим предложением или даже подал прошение об отставке. Кайзер все равно принял бы решение по моему предложению, только посоветовавшись с начальником кабинета. Прошение же об отставке, без сомнения, было бы отклонено. Кроме того, как офицер я не мог настаивать на отставке только потому, что мне отказали в повышении. Я только без всякой пользы вызвал бы большие недоразумения. Армии тоже пришлось два года ждать страстно желаемого ею руководства, а намек, сделанный в этом смысле зимой 1914-1915 года лицом, пользовавшимся величайшим доверием армии, не только не улучшил положение, но и затруднил ему самому возможность дальнейшей деятельности. [384]

Я сделал что мог, остальное должны были попытаться сделать другие. Что они сделали и с каким успехом, лучше всего покажет предоставленная в мое распоряжение выдержка из дневника адмирала Бахмана, поскольку сам я был отстранен от участия в обсуждении этих вопросов.

2 февраля 1915 г... Начальник кабинета сообщил мне, что я назначаюсь на место адмирала фон Поля. Я просил не иметь меня в виду при замещении этой вакансии, поскольку я считал бессмысленным существование должности начальника Генмора в ставке. По моему глубокому убеждению, руководство морской войной невозможно осуществлять из расположенной вдали от моря ставки, и решения этого руководства не должны всякий раз представляться на высочайшее утверждение. Указанное руководство должно осуществляться единым для всех театров морской войны главнокомандующим, находящимся в теснейшей связи с морскими силами, обладающим широчайшими полномочиями и способным в любой момент принять самостоятельное решение. Его величество должен де-факто отказаться от командования флотом и ограничиться общими указаниями по вопросам ведения морской войны. После решения о мобилизации я был уверен, что такой главнокомандующий будет назначен немедленно по объявлении войны. Существующее ныне положение: командующий флотом Открытого моря, командующие Балтийским флотом и морским корпусом, распоряжающиеся на отдельных театрах войны... да еще начальник Генмора в ставке, так называемый руководитель, лишенный, однако, возможности отдавать собственные приказы, по моему мнению, является вредным и должно быть устранено как можно скорее.

На вопрос начальника кабинета, кого же, по моему мнению, нужно назначить главнокомандующим, я ответил: ...По моему мнению, для этого подходит только гросс-адмирал фон Тирпиц - создатель германского флота, чье имя неотделимо от этого флота. Он пользуется на кораблях и в народе величайшим авторитетом и обладает теми личными качествами, которые необходимы для занятия этого важнейшего во всем флоте поста.

Адмирал фон Мюллер заметил, что гросс-адмирал фон Тирпиц уже 18 лет не состоит на практической работе во флоте и не сможет руководить мобилизованными ныне огромными силами. На это я возразил: практическое руководство - это [385] в первую очередь дело командующих флотами и отдельными соединениями; к тому же опытный штаб поможет ему успешно освоить технику общего руководства. Я всегда готов отказаться от моего нынешнего положения и стать начальником штаба, если только меня признают подходящим для этого лицом.

Начальник кабинета разъяснил, что назначение гросс-адмирала фон Тирпица все же исключается; в качестве статс-секретаря он подчинен рейхсканцлеру, к тому же он настолько перессорился за время войны со всеми инстанциями, с которыми ему приходилось иметь дело, что от назначения его главнокомандующим можно ждать только новых конфликтов. Кроме того, доверие к нему морского офицерства значительно уменьшилось, поскольку оказалось, что материальная часть нашего флота не вполне соответствует предъявленным к ней требованиям.

Я ответил, что на время войны гросс-адмирала фон Тирпица можно с легкостью освободить от обязанностей статс-секретаря, поручив исполнение их адмиралу фон Капелле, что, по моему мнению, конфликты, в которые вступал до сих пор по неизвестным мне причинам гросс-адмирал фон Тирпиц, объясняются отстранением этого заслуженного деятеля от руководства флотом, а потому не заслуживают столь строгого осуждения, и что мнение фронтовиков о материальной части является в значительной степени необдуманным и несправедливым.

В заключение адмирал фон Мюллер заявил, что произвести подобную реорганизацию в условиях войны невозможно и что если она была желательной, ее надо было подготовить уже в мирное время.

На это я мог только возразить, что, по моему мнению, для назначения главнокомандующего, потребовался бы всего лишь приказ кабинета в несколько строк.

Начальник кабинета прекратил дискуссию, заявив, что сейчас уже невозможно отменить назначение меня на пост начальника Генмора...

Несколько других высокопоставленных офицеров рассказывали мне о предпринятых ими аналогичных попытках, имевших тот же результат. О них я говорить не буду. Важнейшей причиной отстранения меня от дел являлось существовавшее [386] между мною и кабинетом различие стратегических концепций. Когда сражение у Скагеррака выявило, наконец, полную беспочвенность подозрений, высказывавшихся по адресу материальной части и распространявшихся в упрек мне по стране, я находился уже в отставке, а общее положение изменилось в неблагоприятную для нас сторону.

Своеобразный характер начальника кабинета фон Мюллера, понять который вообще трудно, оказал роковое влияние на судьбы Германии. В этом жизнерадостном человеке, имевшем задатки художника, выросшем в Швеции, сделавшем придворную карьеру и пользовавшемся большим успехом у придворных дам и в обществе, было также нечто от фанатика: он был трезвенником, пацифистом, другом сэра Макса Вехтера. Он прежде всего не был морским офицером. В отличие от своего предшественника Зендена он не положил в основу своего мировоззрения пруссачество в его самых благородных и ценных проявлениях. В известной степени он поддался соблазнам своего положения, ибо был мягким человеком, колебавшимся в своих суждениях о людях и в вопросах военного характера. Возражения легко убеждали его, но третьему лицу было столь же легко вновь укрепить его в прежнем мнении. Красивые слова, на которые Бетман-Гольвег был такой мастер, подкупали этого также любившего поговорить человека, который, сжившись с системой кабинетов и уверенный в своей силе, мог "если не провести все, что хотел, то по крайней мере затормозить любое мероприятие". Он также стремился к благу. Нашим несчастьем является то, что два столь похожих друг на друга человека, как Бетман и Мюллер работали в тесном контакте.

Кайзер, к сожалению, не осознал того влияния, которое оказало мировоззрение этих господ на его в общем более правильные взгляды. В Мюллере он видел прежде всего прекрасного посредника между двумя столь антагонистичными натурами, как Бетман и я. Однако именно посредником Мюллер-то и не был, это выявилось еще в годы мира, ибо он почти всегда принимал сторону Бетмана; в то время он говаривал, что, к сожалению, вынужден выступать против своих.

Были произнесены слова: Я не могу поставить кого-нибудь другого между мной и моим флотом. Для поддержания [387] иллюзии, будто верховный военачальник самолично руководил флотом, находились личности, которые даже при мелких операциях охотно обращались к кайзеру за детальными указаниями. Рейхсканцлер и начальник кабинета, державшие Поля в своих руках, использовали особенности его характера, чтобы раздуть в болезнь его ведомственную зависть ко мне. Я думаю, что тут сказался и тяжелый недуг, который год спустя свел его в могилу. Когда незадолго до последнего припадка его болезни я встретился с ним, он выразил сожаление, что не пошел со мной по одному пути.

Я переехал в ставку и оставался там, пока мог еще полагать, что не совсем потерял свое влияние на кайзера. Однако чуждые мне методы лиц, задававших там тон, постепенно сводили это влияние на нет. Теперь я полагаю, что должность статс-секретаря, которую всячески старались принизить и выхолостить, сохранила бы большее значение, останься я в Берлине. Главнокомандующему же или, вернее, главе адмиралтейства, следовало бы не оставаться на одном месте, а свободно передвигаться, в зависимости от заданий, из ставки в Берлин, из Берлина в Вильгельмегафен, а в особых случаях находиться на борту корабля. Постоянное пребывание его на флагманском корабле, где он мог легко потерять понимание взаимосвязи явлений, было бы таким же анахронизмом, как если бы современный полководец всегда обозревал поле битвы с холма, сидя на коне.

Я не могу рассказывать здесь о том, какой вред причинило отсутствие верховного руководства и самостоятельность отдельных морских инстанций и театров войны. Самую глубокую скорбь большинству офицеров причинило отсутствие сражений, которое внушало им сильное опасение за будущность Германии и ее флота. В 1805 году катастрофа разразилась слишком быстро, чтобы многие могли усмотреть ее приближение; в наши же дни ее предвидели многие.

7

При удивившем весь флот назначении Поля командующим флотом начальник кабинета постарался заменить его в ставке человеком, готовым следовать морской политике Бетмана. Однако начальник кабинета и на этот раз не проявил [388] знания людей, если он считал таким человеком адмирала Бахмана.

Бахман, напротив, представлял господствовавшее во флоте направление с такой прямотой, что положение его на посту начальника Генмора вскоре стало очень тяжелым и уже в сентябре 1915 года он был заменен адмиралом фон Гольцендорфом.

В бытность свою начальником Генмора Бахман добился предоставления командующему флотом полнейшей свободы действий. Правда, Поль крепко держался за свой план войны в Балтике и считал себя обязанным придерживаться устных директив, данных ему кайзером. В то же время увеличение английского флота за счет нового строительства и усиленная концентрация всех сил противника действительно ухудшили наши шансы на выигрыш сражения. На первый план выдвинулась подводная война, которая, по мнению моему и Бахмана, была начата Полем и Бетманом в нецелесообразной форме. (Это произошло помимо моего согласия.)

Когда в начале января 1916 года адмирал Шеер сменил заболевшего фон Поля на посту командующего флотом, он вместе с избранным им на должность начальника штаба фон Трота принял командование в твердой решимости более деятельно использовать наш флот, несмотря на ухудшение военной обстановки. В соответствии с этим он начал успешную борьбу против депрессии, охватившей моряков в связи с предшествующим бездействием флота. Исполнение намерения довести дело до боя в 1916 году было значительно затруднено вследствие предпринятых Англией напряженных усилий запереть наш флот Открытого моря и подлодки посредством постановки обширных минных заграждений в углу Северного моря - от Боркума до Ютландии. Чтобы враг не достиг этой цели, нам пришлось создать огромную организацию из кораблей, которые должны были по определенной системе прокладывать проходы через эти минные поля и держать таковые в безопасности. Со временем выполнение этой задачи превратилось в чрезвычайно утомительную и опасную службу, которая унесла немало жертв, но все же до конца войны в основном выполняла свое назначение. Чтобы добраться до открытого моря, флот должен был пользоваться этими проходами и возвращаться обратно тем же путем. Отсюда можно видеть, насколько труднее стали операции флота в сравнении с прежними годами. Во время одной такой дальней вылазки, которую первоначально [389] предполагалось совершить в направлении Англии, наши крейсера, сильно отдалившиеся от главных сил, наткнулись у входа в Скагеррак на значительно более сильную эскадру англичан и тотчас атаковали ее. Уже через короткое время выяснилось значительное превосходство наших кораблей. В начале пять наших линейных крейсеров имели против себя шесть английских. Воздух был прозрачен, как кристалл, и бой начался с дистанции в 15000 метров. Через 18 минут после открытия огня взлетел на воздух английский крейсер "Индифетигебл", а еще через 20 минут та же участь постигла "Куин Мэри"{212}. В ходе сражения англичане получили значительное подкрепление в виде пяти{}an> новейших линкоров типа "Куин Элизабет", постройка которых была закончена уже во время войны; благодаря тому что на этих кораблях применялось исключительно нефтяное топливо, они обладали такой большой скоростью, что могли принять участие в сражении крейсеров. Эти линкоры присоединились к английским крейсерам и открыли огонь с большой дистанции. До того момента, как адмирал Битти, завидев наш линейный флот, сделал поворот и взял курс на север, боевая мощь нашей эскадры почти не претерпела изменений. В наиболее поврежденный из всех кораблей "Зейдлиц" попало три тяжелых снаряда, из коих один был 38-сантиметрового калибра, как это было установлено впоследствии по его осколкам. Равным образом и попавшая в него позднее торпеда, выпущенная английским эсминцем, не оказала почти никакого действия, так как оно было парализовано противоминной переборкой. На следующих стадиях боя "Зейдлиц" смог дважды принять участие в атаке главных сил англичан, развивая наивысшую скорость, причем в него попало еще двадцать тяжелых снарядов. Несмотря на это, он достиг гавани без посторонней помощи. Под свежим впечатлением пережитой опасности храбрый командир корабля капитан фон Эгиди порадовал меня телеграммой, выражавшей горячую благодарность офицеров и матросов за материальную часть{}an>.

Из донесений по радио адмирал Шеер и его начальник штаба фон Трота заключили, что крейсерский бой должен [390] привести к столкновению с Гранд-Флитом англичан, причем они вполне отдавали себе отчет в численном превосходстве последнего и в том, что на этой стадии войны он состоял из одних только линкоров крупнейшего класса. Их великая историческая заслуга состоит в том, что они ринулись в бой со всей скоростью, на которую были способны машины их кораблей. Они оценивали личный состав и материальную часть нашего флота правильнее, чем это делалось до тех пор.

В соответствии с этим наш линейный флот открыл огонь по уходившим на север английским линейным крейсерам и линкорам, но вследствие позиции противника, кроме линейных крейсеров, шедших впереди нашего флота, начать стрельбу смогли только головные корабли типа "Кениг", которыми командовал адмирал Венке. Постепенным переходом с северного курса на восточный английский адмирал принудил к повороту также и головную часть нашего флота. Еще до этого она уничтожила в несколько минут вновь подошедший линейный крейсер "Инвинсибл" и два броненосных крейсера типа "Уорриор", но тут она внезапно натолкнулась на растянутые в длинную линию главные силы англичан, скрытые дымом и туманом; все английские корабли тотчас открыли ожесточенный огонь. Случай сделал положение наших кораблей тактически весьма невыгодным. Чтобы занять хорошую тактическую позицию, им пришлось бы пройти под огнем всего неприятельского флота, да и освещение стало теперь таково, что силуэты германских кораблей выделялись на фоне западной половины вечернего неба и таким образом в моменты хорошей видимости представляли собой отличные мишени; между тем как туман, лежавший на востоке, настолько полно скрывал корпуса английских кораблей, что их можно было обнаружить чуть ли не по одним лишь вспышкам от выстрелов.

Из этого опасного положения адмирал Шеер вышел благодаря тому, что приказал всем своим кораблям одновременно сделать полный поворот, после чего весь флот направился назад; в мире найдется немного флотов, способных выполнить такой маневр под ураганным огнем противника. Выполнение его было облегчено двумя флотилиями наших миноносцев под командой капитана 1 ранга Генриха, который, увидев опасное положение нашего флота, атаковал главные силы врага и отвлек на себя всю силу их огня. Когда адмирал Шеер построил свой флот в новом, нужном [391] ему порядке, он опять повернул на врага, чтобы повторить свою атаку. Однако наступление темноты сделало невозможным обдуманные боевые построения. Если бы в этой стадии боя английский флот чувствовал свое превосходство, он ни за что не отстал бы от нашего, ибо в составе последнего находилась эскадра устарелых кораблей додредноутного типа, а английский флот состоял исключительно из новых крупнейших линкоров и таким образом превосходил наш флот также и по скорости хода (кроме того, он располагал еще группой особенно быстроходных линкоров).

При таких обстоятельствах адмирал Шеер, как и весь флот, определенно ожидали возобновления боя на следующее утро. Однако они предпочли выдержать этот бой в большей близости от свободного от мин прохода, и потому решили ночью отойти в район Горнерифа. Когда рассвело, море оказалось пустым, но через некоторое время цеппелин принес известие, что с запада идет новое крупное соединение английского флота. Позднее выяснилось, что в действительности это были главные силы англичан, которые, однако, вскоре повернули на север. Передвижения английского флота состояли, вероятно, в том, что при наступлении темноты он направился на запад, и при этом обошел с юга позицию нашего флота, причем на некотором расстоянии от главных сил следовал арьергард из крейсеров и большей части миноносцев. В своем движении на юг наш флот должен был пройти через этот промежуток между главными силами и арьергардом. Таким образом, массе английских миноносцев, поддержанных крейсерами, представилась счастливая возможность напасть при самых благоприятных обстоятельствах на наш флот, корабли которого шли довольно сомкнуто, образуя длинную линию. Атака англичан была произведена смело, но неискусно. При этом мы потеряли "Поммерн" - корабль додредноутного типа. Несколько английских крейсеров и по крайней мере шесть миноносцев под огнем наших кораблей запылали ярким пламенем, которое вздымалось к небу, охватывая мачты. Как писал мне один высокопоставленный офицер штаба флота, ему казалось, что наши корабли проходили сквозь огненную аллею. Кроме того, светили прожекторы и искрился радиотелеграф. Поэтому невозможно допустить, что находившиеся неподалеку главные силы англичан не знали местонахождения нашего флота.

Нашим миноносцам судьба не послала такого удобного [392] случая для атаки: ночью они не нашли английского флота. Поэтому им не удалось применить свою прекрасную подготовку к такого рода задаче.

1 июня, после полудня, наш флот вернулся в устья рек: его личный состав находился в приподнятом состоянии духа и был даже несколько озадачен своим успехом и доказанным в бою превосходством наших моряков и материальной части. Большая часть личного состава совсем не представляла себе, насколько хорош был наш флот. Но после этого сражения, происходившего в неблагоприятных для нас условиях, поскольку из всего флота лишь линейные крейсера и головные корабли одной эскадры смогли полностью проявить себя, моряки стали думать о том успехе, которого можно было ожидать, если бы в начале войны мы искали удобный момент для использования флота. Несмотря на численное превосходство врага и невыгодность тактических условий, наши потери составили только одну треть английских.

В течение 1916 года адмирал Шеер предпринял еще несколько серьезных попыток завязать сражение с английским флотом. Однако последний явно уклонялся от costly and precipitate action{215}; искать же битвы у Скапа Флоу или Дувра мы не могли, ибо наш флот Открытого моря по своей численности сильно уступал английскому, а условия такой битвы были бы для нас слишком неблагоприятными.

Особенно замечателен набег, во время которого наш флот подошел к Сандерленду на расстояние в 30 морских миль и вошел в соприкосновение с английским; однако контакт этот был потерян вследствие проливного дождя. Когда погода прояснилась, от английского флота не осталось и следа.

8

После объявления 1 февраля 1917 года неограниченной подводной войны англичане расширили свои минные поля в близких к нам пространствах Северного моря и нам становилось все труднее держать проходы для кораблей открытыми. Все более необходимой становилась постоянная охрана соединений минных тральщиков крупными кораблями. [393]

Оставалась еще одна возможность, которая до последнего дня войны могла круто изменить наше положение. Можно было совершенно прекратить на время подводную войну, отозвать все подлодки и попытаться использовать их в сражении флотов. Однако подводная война, которая по всем сведениям оказывала сильное давление на Англию, потеряла бы свою эффективность, если бы в ведении ее наступил многонедельный перерыв и судоходство врага получило бы полную свободу на достаточно продолжительный срок; в таком случае пришлось бы начинать все сызнова. К тому же, учитывая быстроходность флота Открытого моря, польза, которую могли принести подлодки в морском сражении, полностью зависела от случая. Польза от них заключалась скорее в том, что, уподобившись передвижным минным полям, они могли сделать небезопасным плавание в определенных пространствах, и в той угрозе, которую они представляли для кораблей врага, лишавшихся возможности передвижения.

Не буду касаться вопроса о том, не было ли у нас возможности оказывать воздействие на систему обороны врага или даже выводить ее из строя (на время или частично) посредством неожиданных изменений в ходе подводной войны и посылки в море крейсеров.

Когда же мы принесли в жертву Вильсону наше единственное оружие - подводную войну, которое еще в октябре 1918 года сильно теснило англичан, и когда вследствие этого каждый судивший хоть сколько-нибудь правильно о наших врагах и о смысле всей войны ожидал самых безжалостных и позорных условий перемирия, адмирал Шеер решился использовать единственный остававшийся у нас шанс, применив подлодки во взаимодействии с флотом. Незадолго перед тем благодаря давлению обстоятельств и при помощи фельдмаршала Гинденбурга ему удалось, наконец, добиться от кайзера и начальника кабинета сосредоточения всего руководства флотом в его руках. Значительное количество подлодок, направленное впереди флота в определенный район моря, могло до известной степени компенсировать численное превосходство врага, а в случае поражения нашего флота они смогли бы прикрывать его отступление, что было особенно важно. Чтобы задержать общий отход наших армий во Фландрии посредством наступательной операции, наши быстроходные военные корабли должны были предпринять рейд в восточную часть Ламанша; [394] линейный же флот в соединении с подлодками должен был прикрывать эту операцию, заняв позицию у голландского побережья. При этом следовало, конечно, предвидеть возможность сражения. Если бы дело действительно дошло до сражения, то при таком расположении сил мы могли принять его с надеждой на успех, а если к тому же нам улыбнулось бы военное счастье, то это особенно тщательно подготовленное предприятие могло бы еще раз произвести переворот в судьбе нашего народа. Но так как революционный яд, если не распространяемый, то во всяком случае и не уничтоженный слабыми руководителями старого государства, за четыре года войны постепенно проник через этапы на фронт, то естественно, что он нашел дорогу и во флот, хотя внешне он сначала ничем не проявлял себя. Затем на флот обрушилась революция, демократия выбила из рук Германии последнее средство защиты и стала хвалиться своим подвигом.

Как ложен был путь, по которому вели храбрый народ, если его можно было до такой степени сбить с толку! Верные той дисциплине, которую старое государство воспитывало в своих подданных ради общего блага, немцы повиновались ей и на пагубу себе, выдав врагу свои великолепные корабли. Пусть же мир рассудит по справедливости и подумает о том, что те самые люди, которые подчинились приказу революционного правительства выдать корабли, в прежнее время совершали геройские подвиги всюду, где им представлялась для этого возможность.

Исчезновение германского флота лишило жизненной силы также и остальные малые флоты всего мира. Его значение и самостоятельность заключались в том, что союз с ним представлял ценность для всех, желавших бороться против английской монополии, но мы никогда не усвоили вполне этот закон мировой политики. Сохранение равновесия на море теперь всецело зависит от американского флота. Однако я не верю в серьезность противоречий между двумя англо-саксонскими державами. Их капитализм совместно порабощает все прочие народы. После крушения германского флота эти народы не имеют более никакой опоры и не могут сохранить свою свободу. [395]

Дальше