Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава пятнадцатая.

Англия и германский флот

1

Некоторые полагают, что в наше время Германия имела возможность установить прямо-таки дружественные отношения с Англией и что только промахи германского государственного искусства, особенно строительство флота, помешали реализации этой возможности. Если это представление укоренится в головах немцев, то оно явится лишним подтверждением того правила, что историю пишет победитель; побежденному же придется в этом случае фальсифицировать ее, чтобы его историческая совесть смогла склониться перед мировым господством англо-саксов.

Англичане отрицают, что хотели войны с нами. Поэтому всякий немец, усматривающий причину войны в строительстве флота, не может возложить ответственность за нее на противника. Самообвинители идут по ложному следу; историческая правда лежит скорее в одном из последних заявлений Бисмарка, сделанных им в 1898 году, когда у нас еще не было флота. Он сожалеет о том, что отношения между Англией и Германией не лучше, чем они есть. К сожалению, ему неизвестно никакое средство против этого, за исключением того, чтобы взять в шоры нашу германскую промышленность, а это средство вряд ли применимо.

Мы не могли приобрести дружбу и покровительство Англии иначе, как превратившись вновь в бедную земледельческую страну. Но средство для существенного улучшения отношений имелось - это было создание германского флота, который сделал бы мысль о нападении на германскую [219] торговлю более рискованной, чем в те времена, когда Бисмарк произнес приведенную выше фразу. В этом смысле германский флот выполнял свое назначение вплоть до июля 1914 года, несмотря на ряд промахов германской дипломатии, и не его вина, если он не смог еще лучше и дольше играть роль гарантии мира. Мне трудно понять, как может господин фон Бетман-Гольвег еще и теперь порицать так называемую флотскую политику, под которой он сам в течении восьми лет подписывался в качестве канцлера{125}.

Это тем труднее понять, что он сам, также как Лихневский и другие эксперты министерства иностранных дел, в годы, предшествовавшие войне, констатировал заметное улучшение англо-германских отношений и признавал, что близившееся к завершению строительство германского флота по меньшей мере не мешало этому улучшению. Внезапный взрыв войны произошел не вследствие ухудшения англо-германских отношений; можно даже усмотреть особенный трагизм в том, что в 1914 году Англия и Германия были ближе друг другу, чем в 1896 году, когда у Германии совсем не было флота, и в 1904 году, когда он был еще слаб и когда князю Бюлову удалось перебросить мост через опасную зону. Германский флот сообразно своему назначению защищал мир. Заинтересованные лица пытаются теперь поколебать значение этого очевидного факта. К этому присоединяется черта самоуничижения, свойственная германскому характеру, который всегда склонен верить всему неблагоприятному и рад случаю бранить сегодня как неразумное то, что вчера казалось разумным.

До начала девяностых годов привыкшая к благосостоянию Англия почти не замечала паразитического существования германизма в мировом хозяйстве. Правда, уже изменение нашей таможенной политики в 1879 году дало толчок развитию нашей торговли и промышленности, но лишь целое десятилетие внутреннего строительства сделало его настолько чувствительным для заграницы, что в Англии стала подготовляться перемена настроения. Первым экономическим отражением этой перемены было появление марки "Made in Germany", а первое политическое последовало за телеграммой Крюгеру. В 1896/97 году я вынес из поездки по Азии и Америке впечатление о том, что Англия постарается [220] преградить путь нашему дальнейшему развитию. В середине девяностых годов и задающие тон клубы главных политических партий Англии, и авторитеты в области внешней политики сошлись на том, что Германия - очередной враг. Это соответствовало вековым государственным принципам англичан.

Как это всегда бывает, прошел известный промежуток времени между переменой фронта закулисными руководителями и ее открытым проявлением. Затем последовала предпринятая в широком масштабе обработка английского общественного мнения, направление которой может быть примерно указано лозунгом Germaniam esse delendam{126}; под этим боевым кличем "Сатердей ревью" уже в 1897 году напечатал следующие строки, привлекшие большое внимание:

Бисмарк уже давно признал, что, как начинает, наконец, понимать и английский народ, в Европе существуют две великие, непримиримые, направленные друг против друга силы, две великие нации, которые превращают в свое владение весь мир и желают требовать с него торговую дань. Англия... и Германия... немецкий коммивояжер и английский странствующий торговец соперничают в каждом уголке земного шара, миллион мелких столкновений создает повод к величайшей войне, которую когда-либо видел мир. Если бы Германия была завтра стерта с лица земли, то послезавтра во всем свете не нашлось бы англичанина, который не стал бы от этого богаче. Прежде народы годами сражались за какой-нибудь город или наследство; неужели им теперь не следует воевать за ежегодный торговый оборот в пять миллиардов?

Читая такие пророческие изречения, авторы которых не оставались одинокими, а являлись лишь запевалами тысячеголосого хора ненависти, со всей серьезностью, какой они заслуживают после свершившегося, непосредственно чувствуешь, что англичанам не могло быть приятно обосновывать ненависть, внушавшуюся народу, одной лишь откровенной и отвратительной завистью к конкуренту, хотя фактически именно эта последняя имела решающее значение. Им нужны были предлоги. Но в то время, когда нужно было пропитать этой мыслью общественное мнение, первая [221] судостроительная программа еще не была внесена в рейхстаг, и такой предлог, как флот, совершенно отсутствовал. Вследствие этого руководителям британского общественного мнения пришлось привлечь на помощь мнимые поползновения Германии на Трансвааль. Когда этот предлог отпал, они в качестве предлога воспользовались германским флотом, которому в расчете на английских читателей газет приписывали смехотворные агрессивные планы еще в то время, когда он существовал больше на бумаге.

Закон о флоте положил начало тому, что желание англичан уничтожить нас стало остывать, ибо после завершения постройки флота оно не могло уже быть удовлетворено столь дешевой ценой. С другой стороны, несомненно, что самый факт постройки флота воспринимался в Англии как препятствие для сохранения ее монопольного господства на море и что по этой причине строительство флота осложнило наше дипломатическое положение. Встал вопрос о том, не пожелает ли Англия именно потому, что мы строим флот, задушить его в зародыше, то есть начать превентивную войну. В самом деле, в 1904-1908 годах мы были не слишком далеки от этой опасности; правда, тогда была уже признана серьезность работы нашего ведомства, но мы были еще слабы. Только неподготовленность Франции и английской армии помешала в то время столкновению. Это и была та опасная зона, которую, по мнению Бюлова и моему, нам следовало пробежать; но к 1914 году она была уже в основном пройдена. Наш флот стал слишком внушительным для того, чтобы Англия пожелала напасть на него без особенно важных причин. Таким образом, по мере того как германское могущество на море становилось все более внушительным, боксерские замашки девяностых годов стали уступать место более осторожному и трезвому взгляду, и в этом смысле германский флот с 1912 года все более и более действовал как фактор, способствовавший сохранению мира; ни один английский государственный деятель, когда он бывал честным, не сомневался в мирных основах нашей политики и в чисто оборонительном назначении нашего флота.

Строительство нашего флота не помешало Чемберлену в 1901 году искать союза с нами{127}, хотя при этом он почти не встретил поддержки со стороны кабинета. На самом деле флот никогда не помешал бы заключению союза, если бы Англия серьезно имела его в виду. [222]

Но и лишенная флота Германия девяностых годов тщетно искала союза с Англией, как сообщил мне Каприви в 1893 году.

Англия не считала необходимым и целесообразным заключать формальные союзные договоры с другими государствами подобно тому, как это сделали мы с Румынией и Италией. Она довольствовалась тем, что, не связывая себе рук, устанавливала общие отношения взаимного доверия с теми державами, которые были нужны ей для ее главной цели, что было удобнее для внутренней политики и действительнее для внешней.

Еще до постройки германского флота, а именно при начале торгового соперничества, было положено основание политики соглашений и окружения, направленной против Германии.

Сближение французской дипломатии с Англией началось в 1898-1899 годах соглашением в связи с Фашодой, которое было столь неверно понято многими немцами, и уже в январе 1901 года внутри британского кабинета существовало настроение в пользу присоединения к Франции и России, ценою английских уступок в Марокко, Персии и Китае{128}. Пользуясь всеми средствами, которыми пренебрегало германское государственное искусство, Антанта стала с этих пор обрабатывать общественное мнение своих трех народов, с тем чтобы отодвинуть на задний план их взаимные противоречия и послать их на фронт против Германии. Выявившиеся в девяностых годах причины, по которым англичане стремились уничтожить Германию или хотя бы связать ее, сохраняли свое значение, и от строительства нашего флота нельзя было требовать, чтобы оно изменило основные мотивы английской политики. Достаточно было и того, что флот давал руководителям империи средство обеспечить Германии, несмотря на окружение, более широкое поле деятельности, ибо одним своим существованием он непрерывно увеличивал расстояние между склонностью к войне и решимостью англичан начать ее. [223]

В конце 1904 года легкость, с которой совершился поворот Англии во время гулльского инцидента{129}, ясно доказала, что свою традиционную вражду к России она ставит позади вражды к Германии. После того как Япония в качестве английского вассала смирила Россию, Англия увидела, что пришел час, когда одним нажатием кнопки она могла привести Россию и Францию в движение против Центральной Европы. Однако эта направленная против нас агрессивная политика широкого масштаба была лишь условно воинственной. Эдуарду VII и людям его круга было бы гораздо приятнее мирно связать Германию, нежели идти на риск войны. Строительство германского флота из года в год улучшало для нас перспективу англо-германского соглашения, подавляя свойственную Англии склонность к войне и давая перевес трезвым английским политикам. Если в первое десятилетие текущего столетия гигантское развитие германской промышленности могло еще продолжаться, несмотря на отсутствие достаточных военных сил, главным образом потому, что Франция и Россия не были, "готовы", то в 1914 году из всех членов Антанты больше всего колебалась при вступлении в войну Англия. Без германского флота мы не смогли бы долго продолжать торговое соревнование, окруженные тремя державами Антанты. Благодаря же флоту неизменная напряженность англо-германских отношений стала менее опасной. По общему мнению посвященных лиц, в период, предшествовавший австрийскому ультиматуму Сербии, она была менее опасной, чем на протяжении многих-многих лет.

Однако самое позднее с 1903 года государственным принципом Англии стало не допускать больше военного ослабления Франции через посредство Германии, равно как и вообще нарушения военным путем европейского равновесия в пользу сильнейшей континентальной державы - Германии. То был самый несчастный момент в истории германской политики, когда в июле 1914 года она забыла этот важнейший факт и роковым образом подтвердила язвительные слова одного французского офицера, сказанные врачу германского лазарета: Vos armèes sont terribles, mais votre diplomatie c'est un èclat de rire{130}. [224]

2

В первые годы политики окружения Англия еще не принимала всерьез угрозу постройки германского флота. Там были убеждены, что на небольшие суммы, отпущенные для этой цели, невозможно построить первоклассный флот. Нашу технику считали несовершенной, недостаток у нас организационного опыта - чересчур большим, и все привыкли к тому, что многочисленные прусские и германские проекты строительства флота оставались на бумаге. На нашу судостроительную программу впервые взглянули иначе лишь в 1904 году. В том году вопреки моему желанию Эдуарду VII были показаны на Кильском смотре все корабли, которые мы имели, и кайзер торжественно провозгласил тост за вновь укрепляющееся морское могущество недавно созданной Германской империи. Король Эдуард отвечал холодно и во время смотра наших кораблей обменивался с первым лордом адмиралтейства Селборном многозначительными взглядами и словами, которые неприятно подействовали на меня. Англичанам стало не по себе при виде того, как много мы создали при столь ограниченных средствах и какого органического развития, превосходившего по своей планомерности их собственное, мы достигли. Терпеливая укладка камня на камень, в которой заключался германский способ работы, показалась им опасной также и здесь.

Антигерманская направленность концентрации британских эскадр, произведенной затем лордом Фишером, была подчеркнута в феврале 1905 года речью гражданского лорда адмиралтейства, который без всякого видимого повода заявил, что британский флот в случае необходимости сумеет нанести первый удар, прежде чем на другой стороне Северного моря успеют прочитать в газетах об объявлении войны.

Поведение Англии в 1904-1905 годах доказало, что в то время она была весьма склонна одним военным ударом совершенно уничтожить Германию как мировую державу. Тогдашняя ее склонность к войне объясняется тем, что последняя еще не была связана для Англии с каким-либо риском. Начатую же нами постройку флота адмиралтейство надеялось обесценить переходом на строительство дредноутов (1905 г), ибо оно полагало, что германский флот не сможет провести такие гигантские корабли через Кильский канал. [225]

Эта цепь политических и морских угроз, параллельно с которой шло дикое науськиванье общественного мнения, вызвала в широких кругах Германии справедливое изумление. Правда, с одной стороны, военно-морские мероприятия Англии являлись признанием того, что строительство нашего флота принималось всерьез. С другой стороны, уже около десяти лет нам было известно желание Англии поставить нас на колени, а тогдашняя мощь нашего флота была слишком незначительна, чтобы объяснить ею такие мероприятия, как сосредоточение британских эскадр в Северном море.

В основе этих мероприятий лежало явное намерение запугать нас и, если бы это оказалось возможным, задушить в зародыше наше стремление к самостоятельности в мировой политике.

Вследствие этого в 1905-1906 годах меня с разных сторон осаждали просьбами обеспечить значительное увеличение мощи германского флота, чтобы лучше подготовиться к английской угрозе войной и, таким образом, преподать англичанам политический урок. Сам кайзер также находился под сильным впечатлением агитационной кампании Морского союза, преследовавшей ту же цель, и желал, чтобы я потребовал от рейхстага понижения срока службы наших крупных кораблей. Вследствие парламентского недоразумения срок службы, установленный законом о флоте, был на 25 лет выше, чем в иностранных флотах, а потому наши корабли являлись в значительной мере устаревшими.

Несмотря на это, я воспротивился внесению подобной новеллы и в связи с этим подал в начале 1906 года прошение об отставке. Новеллу, которую я внес в 1906 году, рейхстаг принял без возражений; она предусматривала лишь строительство шести тяжелых крейсеров, отвергнутых рейхстагом в 1900 году (я тогда же предупредил, что вновь подниму вопрос о них в 1906 году{131}). Далее, мне пришлось потребовать от рейхстага увеличения ассигнований, вызванного переходом к строительству дредноутов, к чему нас, как и другие флоты мира, вынудили англичане. И, наконец, требовались средства на расширение Кильского канала, ставшее необходимым в связи с увеличением размеров кораблей. [226]

Мое нежелание требовать большего, несмотря на оказанное на меня давление, несколько успокоило заграницу и усилило доверие рейхстага; весьма вероятно, что в условиях 1904-1905 годов эти повышенные требования вызвали бы непосредственную опасность войны, не принесли бы нам в то время никакой выгоды и к тому же превысили бы возможности нашего флота. Цель, к которой я стремился из технико-организационных и бюджетно-политических соображений, состояла в том, чтобы строить по возможности равномерно. Оказалось, что для нас выгоднее всего закладывать ежегодно три корабля. Этот темп строительства, заключавший в себе постройку трех больших кораблей в год, так называемый трехтактный темп, не был предусмотрен узаконенной судостроительной программой. Поэтому мы стремились присоединить к этой программе новеллы, обеспечивавшие сохранение указанного темпа строительства. С 1906 года этого можно было легче всего достигнуть сокращением срока службы наших кораблей по образцу иностранных флотов, другими словами, ускорением строительства новых кораблей для замены выбывающих. Впрочем, и при этом условии сохранение трехтактного темпа было бы обеспечено лишь приблизительно; вследствие особенностей первой судостроительной программы сроки замены различных кораблей настолько сближались, что в одни годы нам приходилось закладывать по четыре корабля, а в другие - по два. Эти колебания принадлежали к числу уродств узаконенной судостроительной программы, с которыми, однако, приходилось мириться вследствие огромных преимуществ такой программы; в 1898-1900 годах рейхстаг никогда не согласился бы узаконить трехтактный темп, но придал силу закона принципу строительства эскадр. Моментом, когда мы должны были потребовать снижения срока службы кораблей, был 1908 бюджетный год. Поскольку уже летом 1907 года, еще до того, как в имперском морском ведомстве было достигнуто соглашение относительно новеллы, между партиями центра и свободомыслящих началось настоящее соревнование по проведению морской новеллы через рейхстаг, наши требования были приняты без всяких затруднений. Свободомыслящие впервые голосовали не только за корабли как таковые, но и за принцип узаконения судостроительной программы.

Эта новелла не увеличивала установленного законом количества кораблей, но предусматривала энергичное омоложение [227] состава флота, а следовательно, и повышение его боеспособности. Замена кораблей ускорила также строительство дредноутов, подорвавшее доверие к более старым типам кораблей.

После принятия новеллы 1908 года судостроительный план был составлен таким образом, чтобы в течение четырех лет (с 1908 по 1912 год) ежегодно закладывалось четыре корабля, затем в течение шести лет (с 1912 по 1917 год) по два корабля, а с 1917 года становился постоянным трехтактный темп. Чтобы устранить чрезмерную продолжительность периода двухтактного темпа, который внушал большие опасения по соображениям строительной и бюджетной политики, мы, сотрудники имперского морского ведомства, поставили себе задачей, чтобы в 1915 или 1916 году двухтактный темп был нарушен закладкой еще одного или двух кораблей. Возможное (но отнюдь еще не решенное) выставление нового требования, которое намечалось предъявить в будущем один только раз, привело, разумеется, к весьма незначительному увеличению численности флота сравнительно с первоначальным планом 1900 года, ибо, как я уже отметил, в 1906 году мы только выдвинули вновь проект 1900 года, а в 1908 году вообще не увеличили число кораблей.

Эти ведомственные соображения, от которых я в силу их внешнеполитического значения не мог совершенно избавить читателя, дают примерно следующую картину:

1. Ни в 1906, ни в 1908 году мы не превысили первоначальной, всему миру известной судостроительной программы 1900 года.

2. Восстановленный нами в 1908 году срок службы кораблей соответствовал сроку, принятому во всех флотах.

3. Мы старались установить трехтактный темп, и если большое число устаревших кораблей, оставшихся от периода, предшествовавшего принятию судостроительной программы, заставило нас временно, в течение четырех лет, строить по четыре корабля в год, то это уравнивалось тем, что по окончании указанного периода ежегодно строилось преимущественно по два корабля.

При всем том омоложение корабельного состава и еще более тот факт, что мы приступили к строительству дредноутов, обещали нашему флоту столь значительное усиление боеспособности, что британские специалисты во главе с адмиралом Фишером стали косо смотреть на нашу новеллу. [228]

Создавая наше морское могущество, мы никогда не рассчитывали на одобрение англичан. Но та морская паника (Navy scare), которую инсценировал теперь Фишер, нарушала, как мы чувствовали, все обычаи международного общения, ибо адмиралтейство и несколько членов кабинета не остановились перед тем, чтобы взволновать свою страну преувеличенными и даже заведомо ложными данными о наших строительных планах{132}. Случилось так, что в том году англичане также заложили только четыре корабля. Британское правительство воспользовалось этим материалом для агитации, чтобы склонить свое общественное мнение к закладке еще четырех (а всего восьми) дредноутов в 1909 году. При этом англичане прибегли к следующему трюку: они сопоставили германский флот в совершенно законченном виде, которого он мог достигнуть не ранее 1920 года, с британским флотом, каким он был в 1908 году. Британский налогоплательщик, которому подавляющее превосходство британского флота не могло быть известно так же хорошо, как адмиралтейству, был взволнован ловкой и бессовестной агитацией ведомств и печати, а потому согласился на более крупные денежные жертвы. Боязнь нашествия и нервный страх перед германскими кораблями, цеппелинами и шпионами начали проникать в английское общество и массы.

Германский посол в Лондоне граф Вольф-Меттерних взирал на этот все усиливающийся страх перед Германией со все возрастающим опасением. Вплоть до этого времени он стоял на правильной точке зрения, считая, что англичане должны привыкнуть к нашей судостроительной программе и привыкнут к ней. Впоследствии оказалось, что даже наш четырехтактный темп, продолжавшийся четыре года, не дал Англии поводов для войны. По мнению наших дипломатов, к 1914 году англичане фактически свыклись [229] со строительством германского флота и примирились с ним, так же как и с новеллами 1908 и 1912 года. Война со всеми ее бесчисленными возможностями являлась для них слишком серьезным делом, и осведомленные лондонцы отдавали себе ясный отчет в том, что нападение на Англию было бы для нас сущим безумием в политическом, военном и экономическом отношениях. Еще весной 1908 года адмирал Фишер открыто заявил нашему морскому атташе, что морская паника - это лишь обычный маневр, предпринятый для того, чтобы подготовить нацию и парламент к более крупным ассигнованиям на оборону. Вызванное же им смятение в умах английской публики и рост влияния агрессивной печати Нортклиффа следует рассматривать как печальное, но не решающее зло. Для нас травля Германии являлась столь же недостаточным поводом к войне, как строительство германского флота для британского кабинета, и по сравнению с лозунгом прежних лет Germaniam esse delendam осознание английской публикой того факта, что Германия не совсем безоружна, являлось известным шагом вперед в деле сохранения мира. В то же время в Англии рассчитывали, что поднятый там громкий крик заставит нас испугаться собственной храбрости и отказаться от строительства флота; это являлось вернейшим признаком того, что мы находились на правильном пути.

Вполне понятно, хотя и не вполне простительно, что граф Меттерних под сильным давлением окружающих его английских сфер начал в 1908 году терять верный взгляд на действительные и фундаментальные причины англо-германского соревнования. Это понятно потому, что его единодушно уверяли в том, будто только лишь строительство германского флота было повинно в ухудшении существовавших ранее хороших отношений. Но это не вполне простительно потому, что граф Меттерних должен был, во-первых, знать историю англо-германских противоречий, возникших еще в период, когда у нас не было флота, а во-вторых, убедиться, исходя из общего положения и сопоставления сил обоих флотов, в чисто оборонительной направленности нашей морской политики. Но немец легко позволяет противнику убедить его в своей правоте. Как никто другой, он умеет встать на точку зрения противника, но с трудом разбирается в его истинных убеждениях. [230]

Донесение нашего лондонского посла побудило князя Бюлова зимою 1908/09 года начать детальное обсуждение этого вопроса со мною. С января 1909 года я в процессе переговоров с канцлером выражал согласие на то, чтобы мы сообщили английскому правительству, что мы готовы удовлетвориться таким соотношением сил обоих флотов, которое навсегда закрепит некоторое превосходство британского флота. В качестве исходного пункта переговоров я назвал сначала пропорцию 3:4, с течением времени объявил себя готовым принять 2:3 и в конце концов остановился на отношении 10:16. Эта цифра была предложена британским адмиралтейством во главе с Уинстоном Черчиллем и тотчас же была принята мною. Хотя Черчилль оставил себе некоторые лазейки, которые обеспечивали английскому флоту более выгодное соотношение сил, чем 10:16, я все же смотрел на это сквозь пальцы, будучи убежден, что планомерное выполнение судостроительной программы позволит нам достигнуть тех оборонительных целей, к которым мы только и стремились.

Это окончательное определение соотношения морских сил дало британскому адмиралтейству фактическое доказательство того, что флот был нужен нам совсем не для наступления. По мнению всех военно-морских авторитетов, численное превосходство, которое при прочих равных условиях делает вероятным успех нападающего, составляет на море около 30%. Такое и даже более значительное превосходство мы предоставили англичанам. Более убедительной гарантии в том, что нам были чужды какие бы то ни было агрессивные планы, мы дать не могли.

Ясно, однако, что англичанам было бы приятней, если б мы не обладали даже таким флотом, который оставался бы на 50 или на все 100% слабее английского. Во-первых, история морских войн содержит многочисленные, хотя, быть может, и случайные примеры побед, одержанных слабейшей стороной, если на помощь ей приходили особые обстоятельства и военное счастье. Основное же в политическом отношении значение германского флота заключалось в том, что он делал Германскую империю способной привлечь к себе союзников во всем мире; и хотя германская политика союзов допустила, чтобы государственное искусство Англии отодвинуло эту политику на задний план, это положение могло со временем измениться. Таким образом, мы не могли добиться благосклонности Англии ценою одного [231] лишь отказа от строительства флота. Поэтому неутомимые старания британского государственного искусства были в эти годы направлены к тому, чтобы вообще отбить у нас охоту строить флот, и, пробив по возможности брешь в судостроительной программе, привести ее к краху.

Главной ошибкой Бетмана-Гольвега в вопросе о флоте была его вера в то, будто известные поправки к нашему морскому строительству, то есть мелкие уступки, которые мы сделали бы англичанам в этой области, могли сколько-нибудь существенно изменить основы наших политических взаимоотношений с Англией.

Англичанам было безразлично, будет ли у нас на несколько кораблей больше или меньше. Причины их неудовольствия лежали гораздо глубже, чем можно было заключить по дискуссиям об ежегодных морских бюджетах, которые они вели с таким мастерством.

Казалось, что Бетман-Гольвег согласен со мною в том, что судостроительную программу, лежавшую в основе всех наших перспектив в области мировой политики, следовало сохранить в неприкосновенности. Со своей стороны я был согласен с канцлером в том, что мы должны были всеми силами стремиться к улучшению наших отношений с Англией. С первого дня его вступления в должность я поддерживал канцлера в его стремлении идти англичанам на встречу в отдельных вопросах, которые они возбуждали, в особенности же я старался влиять в этом смысле на кайзера и не упускал случая поддерживать переговоры о морском соглашении, начавшиеся в 1908 году.

Эти переговоры, начатые частными посредниками и неоднократно тормозившиеся английской стороной, все более убеждали меня в том, что английское правительство не имело серьезного намерения заключить морское соглашение и стремилось укрепить в нашем иностранном ведомстве ложное мнение, будто всему виной являлся наш флот, а не будь его, Германии был бы уготован рай на земле. Оно{133} действовало при этом с искусством, отрицать которое невозможно; это подтвердит всякий, кто знал образ мыслей нашего министерства иностранных дел и неспособность канцлера проникнуть в политическую психологию Англии. [232]

Одним из главных сторонников взгляда, считавшего, что единственным препятствием на пути к установлению полной солидарности обеих стран в области мировой политики являлся этот ужаснейший германский флот, был советник нашего посольства в Лондоне фон Кюльман.

Что английское правительство не думало всерьез о заключении двустороннего морского соглашения, вытекает и из того, что наше согласие на его отдельные требования отнюдь не давало плодотворных результатов{134}. Но особенно убедительно это доказывается тем, что лишь в 1913 году англичане официально признали вышеупомянутое соотношение флотов, без чего нельзя было провести обоюдное ограничение морских сил, являющееся ядром всякого соглашения этого рода; между тем Ллойд-Джордж еще в 1908 году носился с этой идеей. Тем не менее все заинтересованные лица чувствовали, признавали и заявляли, что строительство нашего флота не грозило войной с Англией и что с каждым годом опасность войны становилась все менее вероятной по мере того, как росло уважение к германскому флоту, а война становилась все менее выгодной даже для джингоистски{}an> настроенной части английского народа. Безответственные голоса вроде голосов "Сатердей Ревью" и гражданского лорда адмиралтейства Ли раздавались все реже. С 1912 года в Лондоне росло стремление к деловому урегулированию англо-германских отношений, одним из доказательств чего является почти уже подписанное в 1914 году англо-германское соглашение о колониях. Во всяком случае германские отцы этого соглашения считали его серьезным делом.

3

Единственный подлинный кризис в англо-германских отношениях в период между 1904 и 1914 годами наступил летом 1912 года; он был следствием того способа, посредством которого наше имперское руководство пыталось ликвидировать франко-германский конфликт из-за Марокко. [233]

Тогдашний министр иностранных дел фон Кидерлен-Вехтер, которому, как и многим нашим дипломатам, не хватало чутья, когда дело касалось Англии, натворил немало бед, причем даже не уступчивостью, а просто халатностью. По его инициативе кайзер отправил 1 июля 1911 года канонерскую лодку "Пантера" в марокканский порт Агадир и в течение нескольких недель не давал ответа на британский запрос о целях этой экспедиции. В результате 21 июля Ллойд-Джордж произнес предварительно одобренную английским кабинетом речь, в которой предостерег Германию, что в случае вызова с ее стороны она встретит Англию на стороне Франции.

Об отправке "Пантеры" я узнал частным образом в момент моего отъезда на летние каникулы. Если тот факт, что я, как статс-секретарь по морским делам, ничего не знал о столь важной для мировой политики отправке корабля, был уже сам по себе признаком известной дезорганизации государственного руководства, то, с другой стороны, ошибочность этой демонстрации в Атлантике стала для меня ясной в тот самый момент, как я узнал, что мы предварительно не уведомили об этом Англию. Если Кидерлен считал, что без воинственного жеста обойтись не удастся, то он должен был сделать его на суше и направить исключительно против Франции. Впрочем, я принципиально возражал бы против подобного жеста.

Поднять флаг очень легко, но спуск его иногда обходится очень дорого, если не хотят нанести ущерба своей чести. Ведь мы не имели никакого желания затевать войну. Однако самый грубый просчет наше политическое руководство совершило тем, что в первые недели июля оно окутало тайной свои намерения. Кидерлен впоследствии уверял, что кайзер никогда и не думал требовать для Германии части марокканской территории. Однако после угрожающей речи Ллойд-Джорджа дело приняло такой оборот, будто он отступил перед поднятым мечом Англии. Нашему престижу во всем мире был нанесен удар, да и общественное мнение Германии сочло это за поражение. England stopped Germany{136} - таков был общий приговор мировой прессы.

С тех пор как Бисмарк пришел к политическому руководству, это было первое тяжелое дипломатическое поражение, [234] которое явилось для нас тем более чувствительным, что глиняное здание нашего тогдашнего мирового могущества покоилось не столько на силе, сколько на престиже. В момент отставки Делькассе (1905 г) этот престиж оказался еще действенным; но теперь мы получили доказательство того, насколько он успел уже испариться. Попросту проглотив оплеуху, мы усилили боевой задор Франции и ее "новый дух" и подвергли себя опасности нового, еще более глубокого унижения в будущем. Поэтому было неправильно скрывать понесенное поражение, как этого желало имперское руководство; напротив, следовало открыто признать его и сделать соответствующие выводы. Для государства, которое сознает, что благосостояние его граждан основывается не на рекламе, а на силе и престиже, в подобных положениях существует лишь одно средство предотвращения войны: оно должно показать, что не боится, и в то же время усилить свою оборону на случай новых серьезных осложнений, возможность которых становится более вероятной. Мы должны были сделать тоже, что делал в подобных случаях Бисмарк, а именно: внести новый закон о вооружениях, сохраняя полное спокойствие и избегая вызывающих выступлений.

С этой мыслью я вернулся осенью в Берлин и указал канцлеру, что мы потерпели дипломатическое поражение и должны загладить его новым дополнением к судостроительной программе. Канцлер протестовал против слова "поражение", на которое он потом жаловался начальнику морского кабинета, и боялся, что предложенная мной новелла приведет к войне с Англией.

Новелла предусматривала собственно не увеличение численности флота, а повышение его боеспособности. Слабым пунктом нашего морского могущества являлась ежегодная смена новобранцев, которая при краткости срока службы наших матросов в течение известного периода сковывала флот. Средство повысить боеспособность флота без значительного увеличения количества кораблей заключалось в том, чтобы одну резервную эскадру превратить в действующую и таким путем довести число эскадр первой линии до трех (вместо двух).

Это мероприятие давало возможность держать матросов на одном и том же корабле в течение почти всего срока службы и одновременно упрощало чрезмерно сложную систему подготовки, офицерам же оставляло больше [235] времени для решения задач высшего порядка, которые раньше были отодвинуты на задний план, а также для плавания в открытом море. Экономия сил личного состава, которые прежде всего уходили на однообразную службу, являлась особенно необходимой, чтобы сохранить свежесть у людей, выдвигавшихся на командные посты. Эта организационная форма требовала увеличения строительной программы всего на три корабля в течение двадцати лет и обеспечивала при ничтожных затратах значительное качественное улучшение флота.

Ни один знаток британской политики не мог подумать, что прибавление к нашему флоту трех кораблей в течение двадцати лет было бы способно побудить Англию к войне, если бы она и без того не решилась на нее. Само собой разумеется, что и наш посол граф Меттерних не усматривал в этом никакой опасности.

С 1902 года до конца войны наше внешнеполитическое руководство было отмечено печатью недальновидности. Поэтому-то наша имперская бюрократия и начала борьбу против реформы флота, боясь, что этим мы вызовем Англию на войну.

Более удобного лозунга мы не могли дать Англии.

Министерство иностранных дел объявило результаты переговоров об Агадире и Конго дипломатическим успехом, хотя отставка главы колониального ведомства фон Линдеквиста и другие признаки разоблачали эту попытку ввести общественное мнение в заблуждение.

Я был готов отложить внесение новеллы до полной ликвидации марокканского конфликта, чтобы не затруднять правительству ведение переговоров. Кайзер, который без моего ведома выступил в пользу усиления флота также и публично, в конце октября принял по докладу канцлера решение об отсрочке. Чтобы законопроект о новых вооружениях произвел политическое впечатление, его нужно было внести в начале осенней сессии и тем предотвратить дальнейший ущерб нашему престижу, который могли ему нанести назначенные дебаты по марокканскому вопросу. Таких дебатов вообще нужно было избегать. После же этих дебатов дальнейшие колебания становились, по моему мнению, недопустимыми как с внешне-, так и с внутриполитической точки зрения. Мы должны были теперь же сообщить о своих планах; сделать это нам было тем легче, что по урегулировании марокканского конфликта Англия никак [236] не могла использовать новеллу в качестве повода к войне{137}. Итак, 14 ноября кайзер поручил канцлеру включить новеллу в бюджетную смету на 1912 год. 16-го Бетман заявил мне, что готов сделать это, но, как оказалось, оставил себе при этом одну лазейку. Он побудил военного министра внести законопроект об ассигнованиях на армию, что само по себе заслуживало одобрения, но должно было отодвинуть на задний план законопроект об ассигнованиях на флот; при этом под предлогом приближения выборов в рейхстаг канцлер хотел опубликовать бюджет 1912 года без дополнительных ассигнований на флот. С внутриполитической точки зрения это было равносильно отказу от новеллы, а в области внешней политики нанесло бы после всего случившегося огромный ущерб нашему престижу. В начале января Кюльман прислал из Лондона докладную записку, в которой этот незадачливый дипломат ошибочно ставил успех своих колониальных переговоров с Англией в зависимость от невнесения новеллы в рейхстаг; позднее (в 1916 г), своим ложным предсказанием объявления войны Голландией он повлиял на решение имперского руководства в вопросе о подводной войне. [237]

В январе канцлер без предварительной беседы со мною предложил не придавать новелле формы закона и провести ее посредством ежегодных ассигнований. Когда кайзер отклонил эту новую попытку удушения новеллы, канцлер вернулся к своему первоначальному требованию, чтобы образование третьей эскадры шло постепенно и чтобы темп строительства до 1917 года обеспечивал прибавку третьего корабля только в каждом втором году.

Борьба с различными неожиданностями, к которым присоединялись финансовые тонкости министра финансов Вермута, до такой степени выбила меня из колеи, что я согласился на требуемые канцлером уступки, с тем чтобы никаких дальнейших сокращений произведено не было. Канцлер уклонился от такого обещания. Поэтому 13 января 1912 года я просил канцлера положить конец этим колебаниям, которые были столь вредны и с внутренне- и с внешнеполитической точки зрения и при всем желании не могли оставаться в тайне. Вслед за тем кайзер потребовал от канцлера ясного выступления в пользу новеллы, причем канцлер снова постарался выиграть время до принятия окончательного решения. 25 января было установлено содержание морского законопроекта, а 7 февраля он был возвещен в тронной речи. На следующий день в Берлин прибыл по приглашению имперского правительства английский военный министр Холден. Атака против необходимого улучшения наших морских вооружений, исходившая из наших внутриполитических кругов, вступила в новую фазу, характерным признаком которой явилось присутствие свидетелей.

4

Соображения, которые обусловили приглашение в Берлин британского государственного деятеля для непосредственных переговоров, остались мне неизвестны.

Поскольку канцлер держал меня в неведении, я смог уяснить себе психологическое состояние английского кабинета при этих переговорах лишь в процессе самих переговоров с Холденом, и в особенности из их лондонского эпилога. Небрежный образ действий Кидерлена вызвал в свое время грубый отпор со стороны Ллойд-Джорджа, за которым последовало, по моему мнению, недостаточно выдержанное поведение с нашей стороны. Заискивание, [238] проявленное нами в этой стадии отношений, вызвало в Англии уверенность в том, что с нами будет легко справиться.

Пригласив англичан в Берлин, мы, конечно, должны были быть готовы принести определенные жертвы, чтобы не поставить себя снова в неловкое положение, которое возникло в результате неуспеха нашей инициативы. Нежелание Бетмана защищать новеллу перед рейхстагом указало англичанам тот пункт, используя который, они могли запугать нас, а может быть и вовсе сбить с толку в вопросе о строительстве флота, равно как и усилить раскол в имперском руководстве. Поэтому англичане приняли это приглашение как неожиданный подарок. Доверенное лицо сэра Э. Грея - военный министр Холден, который благодаря своей удачной осведомительной деятельности в прусском генеральном штабе в 1906 году считался человеком, близким к германским кругам, был послан в Берлин с поручением по возможности отбить у нас охоту к внесению новеллы, да и вообще к строительству флота. Поскольку в Англии понимали, что в Бетмане можно найти союзника против германского флота, а Холден явился к нам не как проситель, а как приглашенный, то для британского кабинета не было необходимости поручать ему делать нам какие-либо серьезные предложения. Однако Холден привез собой нечто, имевшее вид подарка, о чем будет сказано ниже.

Хотя открытая враждебность канцлера к новелле уже значительно обесценила ее с точки зрения внешней политики, все же при искусном ведении переговоров она являлась подходящим средством для того, чтобы предложить соглашение, основанное на взаимных выгодах и уступках, даже если бы англичане не были особенно склонны договариваться с нами как с равными.

4 октября кайзер частным образом уведомил Foreign Office{138}, что Германия готова пойти навстречу в вопросе о новелле при условии, что одновременно она получит достаточные гарантии более дружественной ориентации английской политики в том смысле, что обе державы обязались бы не принимать участия ни в какой комбинации или в военном выступлении, направленном против одной из них. Такое соглашение одновременно дало бы возможность столковаться также и насчет расходов на вооружения. [239]

Для переговоров с самим Холденом кайзер установил следующие принципы:

1. Морской законопроект на первых порах должен остаться неприкосновенным.

2. Англия должна ясно изложить, какой программы она собирается придерживаться в связи с новеллой и собиралась придерживаться в связи с действовавшим до сих пор законом.

3. Обсуждение вопроса об англо-германском договоре, предусматривающем союз или нейтралитет, на основании которого можно было бы замедлить выполнение новеллы.

4. Требование, чтобы Англия отказалась от соотношения морских сил, равного 2:1, т.е. от принципа два киля против одного, и согласилась бы на более приемлемое для нас соотношение{139}.

Канцлеру было предложено установить, получил ли Холден от своего правительства поручение вести предварительные переговоры, или он явился частным образом, чтобы позондировать почву. В зависимости от полученного ответа канцлер должен был говорить либо от имени кайзера, либо от своего. Кроме того, кайзер предостерегал против преждевременного раскрытия наших козырей и в особенности подчеркивал необходимость настаивать на праве каждой державы самостоятельно определять свою оборонную мощь и сохранять в неприкосновенности морской законопроект до принятия английских уступок. Именно потому, что мы внутренне решились первыми пойти на уступки, нам следовало, по моему мнению, соблюдать сдержанность, чтобы вообще добиться каких-либо результатов, тем более, что Холден - человек большого ума и ловкий lawyer{140} - принадлежал к той категории британских государственных деятелей, которые чувствовали, что могут играть нашими немецкими политиками.

О полуторачасовом разговоре, который Бетман вел с Холденом после полудня 8 февраля, мы имели сообщение из кругов, близких к английскому государственному деятелю{141}. Если эти сообщения правильны, то канцлер заверял британского министра в своем неизменном стремлении достигнуть соглашения с Англией и, идя навстречу Холдену, [240] выразил склонность растянуть на более долгий срок постройку предусмотренных новеллой кораблей. Со своей стороны он предложил формулу нейтралитета. Холден, отвечал уклончиво, выдвинул на первый план безусловную лояльность Англии по отношению к соглашениям с Францией и Россией и, по его утверждению, якобы указал канцлеру на английские военные обязательства по отношению к Франции, Бельгии и другим странам и энергично предостерегал его против германской новеллы, на которую Англии пришлось бы отвечать осуществлением принципа два киля против одного. Он не пошел также на предложенную ему формулу нейтралитета и согласился самое большее на ничего не говорившее обязательство отказаться от "неспровоцированной агрессии" (!). Итак, Холден показал, что он крепко держится традиционной политики Англии.

Ошибка канцлера в этой предварительной беседе заключалась в том, что он ознакомил своего собеседника не только с законопроектом, но и с теми сокращениями, которые он желал в нем произвести. Если бы он положил в основу переговоров законопроект в его первоначальном виде, то мы имели бы в руках гораздо больше объектов для компенсации. Напротив, в угоду своему миролюбию Бетмам счел благоразумным в разговоре с англичанином несколько отступить от позиции официальных представителей германской обороны - "людей флота".

Такая тактика произвела на Холдена прекрасное впечатление, облегчила ему задачу усиления раскола в германском правительстве, на который ему указал сам канцлер, и дала ему возможность выдумать "военную партию", против которой приходилось будто бы бороться канцлеру.

9 февраля Холден был принят кайзером, пожелавшим принять участие в беседе, в которой первоначально должны были участвовать только Холден и я.

Перед аудиенцией состоялся завтрак, на котором присутствовал также и канцлер. За завтраком о политике не говорили, но атмосфера была довольно напряженная. При своем появлении канцлер попросил меня не заговаривать первым о соотношении морских сил, равном 2:3. Чем объяснялось это желание, я не знаю; возможно, что он считал его еще недостаточно выгодным для Англии. Вообще же канцлер не осведомил меня о ходе переговоров и, в частности, о формуле нейтралитета, а во время последовавшей затем аудиенции, перед началом которой Бетман удалился, [241] я отчасти играл роль простого свидетеля, так как кайзер сам вел беседу.

В начале беседы Холден заявил, что говорит от имени британского кабинета и с согласия своего короля, а в конце ее подчеркнул вопреки этому заявлению, что она представляет собой лишь частный обмен информацией{142}.

Холден начал с того, что предсказал нам в перспективе обладание крупной африканской империей. Хотя еще в январе кайзер относился с большим и небезосновательным недоверием к предложениям колоний, за истекший промежуток времени честолюбие его удалось возбудить картиной грандиозных приобретений (трудностей и опасностей, связанных с этим заманчивым предложением, он не учитывал).

Преувеличенные предложения колониальных владений, которые самим англичанам не принадлежали и распоряжаться которыми они не могли, были сделаны с расчетом на темперамент кайзера. На меня это произвело тяжелое впечатление, ибо средство было слишком грубым, а цель - слишком прозрачной. В прошлом, начиная с 1896 года, Англия уже пыталась однажды приманить нас предложением португальских колоний, поддерживая в то же время Португалию в ее намерении не продавать этих колоний. В данном же случае англичане открыли нам фиктивные виды на получение не только португальских владений, но также и французских и бельгийских. Этим способом Англия могла не только вести нас на поводу, но и доказать нашу алчность французам и бельгийцам, усилив тем самым их зависимость от себя{143}. Я восхищался Холденом в тот момент, [242] когда, рисуя перспективы будущего, он с наивной скромностью заявлял притязание "только" на постройку железной дороги Каир-Капштадт. Благодаря ей Африка стала бы английской. Горе Германии, если бы к английскому искусству вести переговоры присоединилось еще подавляющее превосходство сил. Поведение Холдена напомнило мне слова некоего американца, который сказал одному германскому адмиралу, что когда он сравнивает известных ему государственных деятелей Германии и Англии и представляет их себе ведущими переговоры сидя за одним столом, то ему кажется маловероятным, чтобы в конце концов Германии удалось сохранить хотя бы Потсдам.

Со своей стороны я начал с заявления о том, что горячо приветствовал бы заключение соглашения. Когда в ходе беседы Холден охарактеризовал принцип, исходя из которого английский флот должен быть равен двум сильнейшим флотам других держав, как британскую традицию, я предложил соглашение, основанное на соотношении морских сил, равном 2:3, то есть то самое, что уже раньше предлагали Ллойд-Джордж, а позднее Уинстон Черчилль. Однако Холден в вежливой форме отклонил это соотношение: английский флот должен-де быть способен противостоять любой возможной комбинации сил. На мое ответное заявление, что в таком случае и наша армия должна быть способна противостоять любой комбинации сил, между тем как по своей численности она едва равняется каждой из армий соседей, Холден возразил, что это дело совсем иного рода. Он заявил, что наша уступка в морском вопросе не является для Англии столь необходимой, чтобы он стал на ней настаивать, но заметил, что внесение новеллы вредно отразится на духе всего соглашения. Затем речь зашла о возможности некоторого замедления постройки трех кораблей: не могли бы мы растянуть ее на 12 лет? Я попытался разъяснить ему трудности, связанные с дальнейшими изменениями законопроекта, поскольку ввиду примирительной позиции Англии наша программа уже подверглась значительному сокращению. При переговорах я исходил из того принципа, что отступать можно лишь до необходимого [243] предела, так как возможность дальнейших уступок всегда остается открытой. Я указал также, что Холден должен подумать о том, насколько его величество уже связал себя тронной речью. С этим Холден согласился и высказал тот взгляд, что при нашей системе воинской повинности нам нужна третья эскадра, находящаяся в строю. Требования, касавшиеся поддержания кораблей и личного состава флота в боевой готовности, по его словам, были для Англии безразличны. Он хотел бы, больше ради формы - дело ведь шло не о сумме{144} - получить знак нашей готовности к соглашению. Должен ли я был удовлетвориться тем, чтобы пойти на общие уступки в морском вопросе лишь в случае заключения общеполитического соглашения, или было правильнее установить размеры указанных уступок уже в этой беседе? Я выбрал последнее, поскольку Холден предложил, "чтобы подмазать переговоры", замедлить темп строительства или по крайней мере отказаться от первого из трех кораблей. Он по собственной инициативе письменно набросал то самое предложение, которое я уже имел в виду как возможную уступку. Итак, я пожертвовал этим кораблем.

Ради подлинно солидного соглашения о нейтралитете я был готов отказаться от всей новеллы, о чем уже раньше говорил кайзеру. Все эти годы я вполне отдавал себе отчет в огромной ответственности, которая лежала на мне, и всегда имел в виду возможность заплатить соответствующими компенсациями в области морских вооружений, которые я никогда не считал самоцелью, за действительное равноправие в мировой политике и за свободу морей.

Два года спустя мы были уже гораздо ближе к этой мирной конечной цели строительства флота, что доказывается согласием Черчилля на пропорцию 10 : 16. Но и в начале 1912 года, когда наш флот был слабее, чем два года спустя, я не мог знать точно, как велика была возможность политического соглашения. Ни разу канцлер не сказал мне ясно: конкретная цель, к которой мы стремимся, состоит в том-то и том-то. При совместной работе с ним всегда приходилось бродить более или менее в потемках; таким образом, вопреки собственным принципам ведения переговоров [244] я пожертвовал третьим кораблем, не получив ничего взамен, чтобы не осложнять переговоры, которые, быть может, обещали успех.

Поскольку канцлер уже отказался от первоначальной редакции новеллы, я не имел возможности предоставить компенсации за маленькие подарки из области колониальной музыки будущего; я мог пожертвовать военными ценностями лишь в обмен на реальные и в известном смысле окончательные гарантии на море (соотношение сил, равное 2:3), или на политические гарантии (соглашение о нейтралитете). Отказ от новеллы без конкретных компенсаций был бы односторонней уступкой. Именно этого нам следовало избегать более всего, если мы не желали вернуться к эпохе английских угроз, вроде 1896 и 1904-1905 годов и без конца тормозить собственное движение вперед. Именно с англичанами мы должны были вести переговоры на основе полного равноправия, если, несмотря на ошибки июля 1911 года, стремились к неуклонному укреплению наших взаимоотношений.

Поэтому я не был уверен в том, что не зашел слишком далеко, пожертвовав в доказательство нашей уступчивости частью уже сокращенной новеллы. Вскоре мои сомнения сменились ясным пониманием истинных целей Англии. Ибо после того, как Холден без всякой компенсации положил себе в карман мою уступку и выразил свое удовлетворение по этому поводу, он пошел дальше и в конце концов осторожно коснулся вопроса о том, следовало ли выполнять самый закон о строительстве флота. Но тут вмешался кайзер, и Холден спрятал свои щупальца. Тем не менее у меня осталась уверенность в том, что английские возражения направлены не против такого пустяка, как три корабля, предусмотренные новеллой, а против самого закона. В разговорах со мной Холден сам при случае признавал, что предусмотренное новеллой увеличение флота на три корабля вообще не играло никакой роли.

Когда мы внешне пришли к полному соглашению, причем уступки были сделаны только с немецкой стороны, Холден, как уже указывалось, заявил, что вся беседа являлась только личным обменом информацией. Тем не менее, хотя дальнейшие переговоры в Лондоне потерпели крах, я остался верен своему обещанию пожертвовать одним кораблем, дабы не оставлять никакого сомнения в нашей доброй воле. [245]

Ведение деловых переговоров с Холденом затруднялось присутствием кайзера. Когда беседа перешла на вопрос, имевший для нас решающее значение, а именно на политическое соглашение, Холден ответил уклончиво: обязательство нейтралитета, мол, невозможно вследствие отношений, связывающих Англию с Францией.

Когда мы покинули дворец, Холден выразил свое удовлетворение нашей беседой. Я вывел из нее, что: 1) новелла имеет для англичан второстепенное значение, а истинная их цель - парализовать развитие нашего флота, и что 2) англичане не предложили ничего такого, что можно было бы рассматривать как честное морское соглашение на основе соотношения сил, указанного Ллойд-Джорджем в 1908 году. Им было скорее желательно, чтобы мы приняли в принципе неизменную и обесценивавшую наш флот формулу два киля против одного, что на долгое время подорвало бы выполнение нашего закона о флоте. Если бы мы приняли формулу два киля против одного, Англии было бы достаточно удовольствоваться в течение нескольких лет постройкой двух или трех кораблей в год, чтобы в силу договора ограничить затем наше строительство двумя или даже полутора кораблями ежегодно. Это означало конец закона о флоте; к тому же столкновение с нашим флотом перестало бы представлять для Англии известный риск, существование германского флота стало бы бессмысленным, а союз с Германией потерял бы свою международно-политическую ценность. Англичане надеялись навязать нам подобное отступление потому, что мы по всей видимости стремились к "соглашению" любой ценой. Далее, беседа привела меня к заключению, что: 3) о бетмановской формуле нейтралитета не было и речи и 4) наше подчинение в морских вопросах могло быть вознаграждено обманчивыми видами на африканские владения английских вассалов - французов, бельгийцев и португальцев, рассчитанными исключительно на фантазии кайзера и на стремление отдельных дипломатов к личному успеху.

Итак, Холден действовал не на деловой основе. Он прежде всего попытался вести переговоры для видимости, будучи готов подсластить нам подчинение и дать иллюзию некоего политического соглашения и колониальной экспансии, если взамен этого мы станем фактическими вассалами Англии. Истинное лицо Англии еще явственнее обнаружил первый [246] лорд адмиралтейства Уинстон Черчилль, который 9 февраля - как раз тогда, когда Холден, держа под мышкой подаренный ему бронзовый бюст кайзера, спускался по лестнице берлинского дворца, произнес за завтраком в Глазго ту самую речь, в которой назвал германский флот "роскошью".

Пока в Англии господствовал взгляд на германский флот, как на роскошь, пока английский кабинет сам отвергал соотношение морских сил, равное 2:3, предложенное некогда Ллойд-Джорджем, до тех пор было бесполезно, а учитывая образ мыслей нашего имперского руководства, даже вредно в дипломатическом отношении приглашать в Берлин британских министров, которые не предлагали нам ничего, но зато не без ловкости сеяли раздоры в нашей собственной среде.

Если бы Холден обнаружил склонность к установлению разумного соотношения морских сил, то я был бы готов сказать ему: коль скоро соотношение, равное 2:3, получит право гражданства, а между нашими сторонами установится прочная дружба, наступит время для переговоров о соответствующем изменении также и действующего закона о флоте. Однако принятый английским министром метод переговоров, рассчитанный на обман наших фантазеров, а не на заключение двусторонней сделки, естественно заставил меня оставить при себе эту мысль, которая могла быть правильно понята лишь после того, как Англия признала бы нас мировой державой и предложила нам конкретные компенсации. Если имелась вообще возможность принудить Англию к серьезным переговорам вместо видимости переговоров, то для этого нужно было проявить стойкость в главном вопросе, касавшемся закона о флоте.

Какие выводы сделал канцлер из неудачи этой своей попытки соглашения, которая с самого начала обнаружила непонимание английской души и основывалась на нереальных предпосылках? Он стал искать козла отпущения и таковым в первый момент должен был оказаться я, ибо, я не соглашался слепо и без всяких компенсаций жертвовать германским флотом.

О заключительной беседе, которую Холден вел 10 февраля с канцлером, сообщение, напечатанное в "Манчестер Гардиан", говорит следующее:

Холден интересовался главным образом вопросом о флоте и его обычный аргумент, [247] что политическое соглашение останется нереальным, пока Германия не пойдет на некоторые уступки в области флота, не уменьшил подавленности канцлера, который стремился, насколько это было возможно, не дать идее соглашения с Англией потерпеть фиаско по вине Тирпица.

Я предоставляю читателю сверить эту защитительную речь с изложенным выше содержанием моих переговоров с Холденом, после чего он убедится, что моя уступка не была ничем компенсирована и что сам Холден считал новеллу делом второстепенным. Таким образом, даже канцлер наконец понял, что Холден стремился к аннулированию нашей судостроительной программы.

Переговоры продолжались затем в Лондоне. В ходе их становилось все более ясным, что Англия стремилась лишь к тому, чтобы склонить нас к односторонним уступкам в области строительства флота, не давая ничего взамен. Министерству иностранных дел не терпелось осуществить это одностороннее подчинение, и теперь оно стало оказывать на меня давление, требуя отказа от трех предусмотренных новеллой кораблей. Это требование равнялось отказу от новеллы в целом; приняв его, мы не смогли бы требовать также и увеличения численности личного состава, ибо после отказа от строительства кораблей все обоснование проекта становилось нелогичным. Министерство иностранных дел не учитывало, что, не говоря уже об ослаблении Германии в военном отношении вследствие непроведения в жизнь реформы, после всего происшедшего, и в особенности после того как сам кайзер договорился с Холденом, подобная уступка безответственно наносила ущерб нашему престижу и толкала нас на наклонную плоскость, остановиться на которой невозможно. Дальнейшая скорбная история новеллы, подробности которой здесь не место приводить, показала, что наша дипломатия постепенно позволила навязать себе точку зрения, согласно которой Англия была будто бы вправе устанавливать размеры наших вооружений. Стойкость кайзера в конце концов предотвратила нашу капитуляцию и отказ от новеллы, торжественно возвещенной в тронной речи, без компенсации со стороны англичан. В результате всего происшедшего канцлер, видимо, почувствовал все же несостоятельность нашего представительства в Лондоне, ибо прежний посол был заменен крупнейшей тогда дипломатической величиной - бароном фон Маршаллем. [248]

5

Князь Бюлов в 1908-1909 годах сумел сохранить в неприкосновенности достоинство Германии, хотя и хлопотал об улучшении англо-германских отношений. Напротив, метод переговоров, избранный нами в 1912 году, позволил англичанам взять по отношению к нам начальственный тон, от которого они, впрочем, корректно отказались, когда заметили, что мы все же не намерены идти к ним в подчинение. Улучшение англо-германских отношемий, ставшее столь заметным с весны 1912 года, заставило даже Бетмана и Кюльмана безоговорочно признать перед войной, что принятая мною точка зрения была правильна. Мне стали известны соответствующие высказывания обоих государственных деятелей. Утром 22 апреля 1914 года рейхсканцлер перед отъездом с Корфу имел с послом фон Вангенгеймом беседу, содержание которой последний сообщил сопровождавшему его чиновнику; чиновник в тот же день изложил ее в официальном донесении. Согласно этому донесению канцлер сказал: Не подлежит сомнению, что в 1911-1912 годах политика Тирпица была правильной; именно этой морской политике мы обязаны обнадеживающим состоянием наших отношений с Англией. Если он в то время не мог полностью осознать справедливость точки зрения Тирпица, то в настоящее время он полностью разделяет ее. Даже в июле 1911 года Бетман признал своим поведением, что видит во мне орудие мира. Когда же в июле 1914 года причины, не имевшие ничего общего с германским флотом, привели к катастрофе, Бетман-Гольвег вернулся к своей теории козла отпущения, которой он держался в 1912 году; в этом он встретил полное одобрение как со стороны англичан, которые утверждали, что не хотели войны, а потому старались придать делу такой оборот, будто я являлся подстрекателем к войне, так и со стороны германской демократии, которая теперь, после окончания войны, радостно и торжественно отказывается от свойственного ей в 1900-1914 годах понимания необходимости военной мощи для Германии.

Не могу отказать себе в удовольствии привести здесь образчик современной германской историографии. "Франкфуртер Цейтунг" пишет (1918 г, #330):

Разве лорд Холден не был в Берлине, разве он не предлагал заключить договор, по которому наш флот должен был лишь [249] несколько уступать английскому. Бетман не принял этого предложения, и мы хорошо знаем, почему он поступил так. Не потому, что таково было его собственное желание, не потому, что он считал такое решение вопроса вполне обеспечивающим законные интересы Германии, а лишь по той причине, что он выказал жалкую трусость перед Тирпицем и его подручными-журналистами, перед наглой и преступной пропагандой, которую имперское морское ведомство вело за счет германского налогоплательщика.

Низость (не говоря уже о лживости), которую отражают подобные высказывания печати, к сожалению, далеко не единичные, освобождают Англию от забот по подысканию доказательств собственного благородства и германской подлости. На самом же деле, предложение лорда Холдена сводилось в конечном счете к отмене германского закона о строительстве флота, и лишь из "Франкфуртер Цейтунг" я почерпнул не совсем точную информацию о том, будто канцлер считал отмену закона вполне обеспечивающей законные интересы Германии. Меня, видимо, хотели сделать козлом отпущения, который-де свел на нет предпринятую Холденом честную попытку примирения{145}.

Но хорошо ли поступает Германия с точки зрения собственных интересов, когда разрешает поносить всех тех, кто заботился об ее безопасности и обороне?

Исходя из своей точки зрения, "Франкфуртер Цейтунг" имеет право спросить: раз действия Тирпица были настолько вредными, почему кайзер не сделал соответствующих выводов и не уволил его (в 1911-1912 годах сделать [250] это было очень легко, ибо я неоднократно подавал прошение об отставке), или не отказался хотя бы дать свою подпись?

Со своей стороны я ставлю следующий вопрос перед теми немцами, которые полагают, что в 1914 году англичане вступили в войну из-за германского флота, а не из желания поддержать равновесие на континенте или из зависти к торговому конкуренту: считают ли они, что решимость к вступлению в войну созрела под влиянием новеллы 1912 года или же осуществления закона о строительстве флота?

Первая возможность отпадает сама собою. Если до 1912 года Англия принципиально стояла за мир, то два корабля, предусмотренные новеллой, разумеется, не могли заставить ее предпочесть войну. И если бы я отказался не от одного, а от всех трех кораблей, предусмотренных новеллой, и примирился бы с дипломатическим поражением, то разве Англия не использовала бы положения, создавшегося в июле 1914 года для развязывания войны и не стала защищать Францию и Бельгию? Если же Англия решила начать войну независимо от этого, то меня следует скорее упрекнуть в том, что я вообще сделал хоть какие-то уступки и тем самым превратился в известной мере в сообщника тех наших министров, которые в предвоенные годы вредили своей безответственной политикой экономии нашей обороне на море и на суше и тем способствовали проигрышу войны.

Таким образом, остается лишь один вопрос, решение которого зависит больше от мировоззрения человека: следовало ли нам вообще принимать и осуществлять закон о строительстве флота? С людьми, которые предпочитают мирную ликвидацию германской экспортной торговли попытке обеспечить равновесие сил на море, спорить вообще не приходится, но неудачное начало и ход войны убеждают в правоте их мнения всех тех, кто видит во всем этом действие неотвратимого рока, а не цепь ошибок, которых можно было избежать. Я бы не смог отдать всю свою душу строительству флота для нашего народа, если бы не верил в его способность стать подлинно свободным мировым народом. Возможно, впрочем, что я ошибся в нем. Во всяком случае, из самоуничижения нашей демократии можно заключить, что я ошибался в оценке внутренней силы нашего народа. Его экспансия разбилась не о внешние препятствия, а об отсутствие внутреннего единства - таково мое [251] убеждение, при котором я останусь, несмотря ни на какой шум, поднятый историками.

У англичан же, достигших своих целей, эта чисто немецкая попытка демократии отмежеваться от нашего прежнего стремления к мирному завоеванию положения мировой державы может вызвать только презрение. Но будущие поколения немцев узнают на собственном опыте, допустят ли англо-саксы индустриальный расцвет бессильной на море Германии.

В политике существуют кабинетные ученые, которые говорят: в течение еще двух десятилетий нам по примеру Бисмарка, избегавшего военных столкновений с Англией, следовало повременить с постройкой флота, пока мы не достигли бы полного превосходства на суше. Этим людям, которые стоят в сущности на точке зрения Каприви{146}, следует обратить внимание на то, что сказал сам Бисмарк о неизбежном расхождении между Германией и Англией и его причинах{}an>. Исходя из трехсотлетнего принципа своей политики, Англия никогда не потерпела бы, чтобы какой-нибудь экономически сильный соперник, а тем более Германия, достиг преобладающего положения на континенте, не говоря уже о том, являлось ли такое положение целью, к которой нам следовало стремиться. Чем меньше боялась бы нас Англия, тем решительнее и свободнее стала бы она противодействовать нашей экспансии на континенте, не останавливаясь и перед войной. Поэтому уже с девяностых годов в Англии стали отодвигать на задний план противоречия с Францией и Россией, а противоречия с нами всячески раздувать. К 1914 году Германия, защищенная нашим строительством флота, которое быстро пробежало опасную зону, почти успела уже мирным путем завоевать положение четвертой мировой державы, а Англия еще не сумела найти предлог для вмешательства. Только совершенно исключительные промахи с нашей стороны могли доставить ей эти поводы в столь поздний момент. Один выдающимися государственный деятель Германии назвал наше "достижение" первоклассным дипломатическим трюком, правда, в отрицательном смысле слова. У нас не было иного пути к мировому могуществу, кроме постройки флота. Никакой народ не может достичь высшей ступени благополучия даром, не может получить это благополучие в подарок. Морское [252] могущество было естественной и необходимой функцией нашего хозяйства, которое в области мирового влияния оспаривало первенство у Англии и Америки, опередив все другие народы. Подобное положение опасно и сохранить его невозможно, если налицо не имеется внушительной морской силы, которая делает для конкурента весьма рискованной попытку посредством войны поразить насмерть преуспевающего соперника.

Конечно, нашим немецким доктринерам трудно внушить сознание того, что развитие заморской торговли и морского могущества происходит не по команде, а органически вытекает из внутреннего развития народа, и что семидесятимиллионный народ, скученный на ограниченной территории, без огромной экспортной торговли должен буквально умереть с голоду.

6

Годы, последовавшие за визитом Холдена, принесли с собой улучшение англо-германских отношений, которое в Германии было встречено с естественным сочувствием, но из которого, как оказалось впоследствии, были сделаны не совсем правильные выводы. В 1912 году наша морская политика доказала свое миролюбие, пожертвовав третьим кораблем и, что было особенно важно, перейдя в том же году с четырехтактного темпа на двухтактный. В военном отношении это было небезопасно, так как увеличивало расстояние между нами и англичанами, и начиная с осени 1915 года фактически ухудшало наши шансы в случае морского сражения. Однако это реальное доказательство нашего миролюбия, которое никакая софистика не могла лишить его истинного смысла, приобретало политическое значение, которое принесло нам полезные плоды и продолжало бы приносить их и в будущем, если бы июльские события 1914 года, о которых речь шла впереди, не оборвали начавшееся развитие{148}.

Я вспоминаю не без сожаления о тех недавних временах, когда барон фон Маршалль был послан в Лондон. В годы, предшествовавшие принятию судостроительных программ, Маршалль, выступая в рейхстаге в качестве министра иностранных дел, иногда касался и морских вопросов, [253] и один бывший чиновник министерства иностранных дел говорит по поводу этой его деятельности, что до систематической разъяснительной работы, развернувшейся после прихода адмирала Тирпица к руководству морским ведомством, ни один министр не сделал столько, сколько Маршалль, чтобы пробудить сознание политических и экономических неудобств, связанных с отсутствием у нас флота{149}. Длительная ссылка в Константинополь сопровождалась полным расцветом государственных способностей этого выдающегося ума; в мае 1912 года кайзер назначил его преемником на важнейшем внешнеполитическом посту империи графа Вольф-Меттерниха.

В отличие от своего предшественника барон фон Маршалль сразу же принялся за тщательное изучение конкретных статистических и технических данных о соотношении сил обоих флотов, без знания которых нельзя было вести настоящие переговоры с Англией. В связи с этим он посетил перед отъездом в Лондон также и меня, и мы установили в продолжительной беседе наше полное единодушие по вопросам морской политики.

Английские государственные деятели узнали в Маршалле достайного противника по его успешной деятельности на второй Гаагской конференции 1907 года{150}, а также в Константинополе. Находясь в Константинополе, он имел случай изучить английскую мировую политику в одном из важнейших для нее пунктов, и ему удалось опередить англичан в сношениях с Высокой Портой. Его поведение в Лондоне являлось контрастом с германской привычкой подражать англичанам и подпадать под их влияние. Маршалль знал, что бритт становится тем вежливее, чем решительнее отстаивает свои позиции его конкурент. Он заявил, что Германия не сможет вести свою экономическую политику, не располагая на море силами, достаточными для того, чтобы избавить нас от необходимости шаг за шагом отступать перед Англией. Когда в июле 1912 года он вручал верительные грамоты в Букингэмском дворце, король удостоил его обращения на немецком языке; Маршалль отвечал также по-немецки и тем дал присутствовавшим на приеме английским министрам возможность проявить такое знание немецкого языка, которого не предполагал у них ни [254] один германский дипломат. Маршалль использовал эту торжественную церемонию, чтобы пожаловаться на то, что под влиянием новой панической речи Черчилля по морскому вопросу английская пресса сводит на нет значение оказанного ему радушного и многообещающего приема: если подобные случаи будут иметь место и в дальнейшем, его усилия будут затрачены впустую.

Как рассказывал мне очевидец - наш тогдашний морской атташе капитан Виденман, это достойное и твердое выступление, основанное на правильной оценке положения, произвело большое впечатление. За все время натянутых отношений между Англией и Германией ни один германский государственный деятель не пользовался в Англии таким почтением и уважением, и адмирал сэр Джон Джеллико выразил общее мнение, сказав о Маршалле в разговоре с третьими лицами: he look like a tower of confidence{151}.

Его преждевременная смерть явилась незаменимой потерей для столь бедной государственными деятелями Германии.

Говоря о растущей готовности англичан прийти к соглашению с нами, я хотел бы ограничиться теми явлениями, которые относятся к флоту. Первый лорд адмиралтейства еще в 1912 году надеялся с помощью Холдена навязать нашему флоту, который он считал "роскошью", принцип два киля против одного, а уже в 1913 году согласился на предложенное Ллойд-Джорджем в 1908 году и мною в 1912 году соотношение сил, равное 2 : 3 (правда, в несколько измененном виде, а именно 10 : 16). Таким образом, англо-германское морское соглашение фактически было достигнуто; поскольку мы не вносили новых законопроектов, англо-германские морские переговоры по существу закончились и в меру человеческого разумения яблоко раздора можно было считать устраненным{152}. [255]

Я хотел, чтобы это развитие совершалось без помех. Надежность германской политики была нашим лучшим оружием. Поэтому в начале 1914 года я всячески противодействовал склонности наших тешивших себя иллюзиями политиков переоценивать наступившее улучшение англо-германских отношений. В это время кайзер в целях расширения заграничной службы флота, которое соответствовало также и моим видам, намеревался потребовать дополнительных ассигнований на строительство новых четырех легких крейсеров для подкрепления наших выросших политических интересов в Средиземном море. Я выразил самые серьезные сомнения насчет внезапного внесения дополнительной сметы, обоснованной подобными мотивами, которые могли вызвать политические осложнения того же рода, как и отправка военной миссии в Константинополь, произведенная без моего ведома и вызвавшая во мне глубокое сожаление. Через начальника кабинета я подал прошение об отставке, которое принято не было. Я намеревался потребовать дополнительных ассигнований осенью 1914 года в связи с отбытием одного соединения линкоров на всемирную выставку в Сан-Франциско{153}, а заодно испросить и средства, необходимые для расширения службы флота в заграничных водах. По человеческому разумению даже и в отдаленном будущем не предвиделось оснований для внесения еще одной новеллы. Я и не думал о дальнейшем увеличении числа наших линкоров. Напротив, я даже имел ввиду поставить вопрос о сокращении количества этих кораблей в случае, если бы чудовищный рост их размеров не прекратился и в дальнейшем.

В момент, последовавший за визитом Холдена, когда англичане вследствие нашего чрезмерного стремления к соглашению льстили себя надеждой на то, что с нами можно будет обращаться примерно так же, как с Португалией, лондонское правительство, правда, отвергло соглашение о нейтралитете, но выразило готовность дать обязательство воздержаться от участия в "неспровоцированной (!) агрессии" против нас. Взамен этой ничего не значащей любезности англичане поставили кайзеру два условия: во-первых, полную ликвидацию новеллы и, во-вторых, оставление Бетмана на посту рейхсканцлера. Кайзер формально отклонил это требование как вмешательство в наши внутренние [256] дела. Взаимное доверие государственных деятелей двух народов, которые подобно русским и немцам при правильной политике имеют много общих интересов и ничего друг от друга не требуют, никогда не может быть чрезмерным. Когда же существуют непреодолимые противоречия, которые удается держать в узде, но невозможно превратить в общность интересов (таковы противоречия между немцами и англичанами), любовь к определенному лицу не может выйти за известные пределы, не становясь подозрительной. Несмотря на это, желание англичан было удовлетворено, и Бетман остался на своем посту. Когда Бетман рассказал мне о вышеизложенном предложении англичан, он прибавил, что в связи с этим меня охарактеризовали как "опасного человека". Я ответил, что за всю мою жизнь не слышал более высокой похвалы.

В то время я еще не отдавал себе отчета в том, насколько отличен от политического инстинкта других народов образ мыслей многих немцЕв, считающих, что свидетельство о "безвредности", выданное государственному деятелю иностранным противником, является для него рекомендацией также и в его отечестве. [257]

Дальше