Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава девятая.

В Имперском морском ведомстве

1

Получив весной 1897 года приказ о возвращении из Восточной Азии, я направился на родину через Америку и, находясь в Солт-Лэйк Сити, узнал от любопытных американских журналистов, что Эуген Рихтер уже выступил в печати против назначения меня статс-секретарем. В то время я еще не был настолько парламентски образован, чтобы использовать против моего противника тот факт, что он нападал на меня еще тогда, когда совсем не знал меня. Я покинул корабль с тяжелым сердцем, ибо еще в 1895 году говорил кайзеру, что судостроительная программа должна, по моему мнению, получить силу закона, но что для проведения ее через парламент нужна так называемая "напористость", которой я не обладаю, а также знакомство с политической рутиной, с которой мне не приходилось сталкиваться на военной работе. Когда в июне 1897 года я прибыл в Потсдам, кайзер сказал, что подготовка к проведению кампании в пользу строительства флота окончена за время моего отсутствия; специальная комиссия разработала по предложению кайзера проект закона, который, с моей точки зрения, был совершенно негоден. От комиссий вообще не приходилось ждать продуктивной работы. Они лучше приспособлены для критики. В них растворяется чувство ответственности и исчезает серьезное отношение к огромной разнице, существующей между идеей и ее осуществлением. Однако в данном случае кайзер был очень доволен работой своей комиссии. Я попросил несколько дней на размышление. [128]

Этот проект ставил во главу угла огромный заграничный флот. Между тем, в то время на земле было уже немного государственных образований (вроде Гаити и т.п.), где нарушения наших прав могли пресекаться нашими крейсерами без того, чтобы это приводило к настоящим конфликтам. Даже такие государства, как Аргентина, располагали теперь современными военными кораблями, так что крейсера, находившиеся заграницей, могли выполнять свое назначение форпостов лишь при наличии мощного отечественного флота; к тому же у нас не было ни одной заграничной базы. На всем протяжением моей карьеры я вел упорную борьбу с двумя представлениями, имеющими особое распространение среди неспециалистов: с мыслью об особой береговой обороне{60} и с мыслью о заграничном крейсерском флоте. Мировая война доказала, что лучшим видом береговой обороны является линейный флот. Относительно крейсерской войны я сказал тогда кайзеру примерно следующее: поскольку решительная крейсерская и заокеанская война против Англии и других государств совершенно исключается вследствие отсутствия заграничных баз и особенностей географического положения Германии, о чем известно иностранным адмиралтействам, то нам нужно создать линейный флот, способный действовать между Гельголандом и Темзой.

Будучи в Восточной Азии, я вновь увидел воочию слабые стороны нашего международного положения. Со всех сторон мне сообщали о препятствиях, ставившихся англичанами всему германскому, о стремлении объявить вне закона товары с маркой "Made in Germany" и о травле Германии, начавшейся после телеграммы Крюгеру. Немцы вытеснялись из муниципальных советов европейских сэттльментов, в которых они раньше участвовали, а также из английских обществ и верфей. Я сам чувствовал, что достаточно было малейшего повода, чтобы нашу эскадру лишили права пользоваться доками, а следовательно, и ее мобильности. Тогда, в середине девяностых годов, темпы развития мира стали заметно убыстряться. Германскую торговлю и принцип [129] "открытых дверей" уже нельзя было защищать с помощью летучей эскадры. Для этого нужно было поднять нашу мощь, сделать союз с нами выгодным для мировых держав. Но такой союз мог стать выгодным лишь при наличии линейного флота. Даже в мировую войну один-единственный союзник на море мог дать нам шансы на победу в борьбе за свободу морей.

Итак, нашей первой задачей было создание флота, союз с которым был бы выгодным; второй целью, к которой следовало стремиться в усложнившихся политических условиях нашего времени, являлась соответствующая политика союзов и уклонение от всякого рода международных конфликтов до решения указанной задачи.

Я был весьма озабочен необдуманными вызовами, которые бросало в то время Англии наше общественное мнение. Немало забот доставили мне и советы, которые сорвиголовы из тогдашнего верховного командования флотом давали кайзеру во время трансваальского конфликта. Поэтому в той же докладной записке, в которой я изложил свой план создания флота, я просил, чтобы со мной консультировались по политическим вопросам, связанным с использованием кораблей за границей. Кайзер и верховное командование дали на это свое согласие; однако впоследствии они поступали иначе. Впрочем, кайзер, поразительно легко изменивший свое мнение, одобрил мой план строительства флота; таким образом, в июне 1897 года проект создания такого заграничного флота, который в случае войны быстро испустил бы дух, окончательно исчез с горизонта. Правда, без союза с другой второразрядной морской державой намеченный к постройке линейный флот не мог служить панацеей, но он должен был явиться доказательством ценности союза с нами, а следовательно, и единственным реальным средством, обеспечивавшим переход к независимой политике в отношении Англии (в требовании такой политики тогдашняя Германия была единодушной, но оно, к сожалению, выдвигалось вне связи с реальной политической обстановкой, хотя предпосылки для осуществления его еще не назрели).

2

Мой предшественник Гольман лично читал всю входящую корреспонденцию и потонул в бумагах. Я ограничился подготовкой судостроительной программы и предоставил [130] текущие дела моему заместителю. В Эмсе и С.-Блазиене, где я лечился от полученного в тропиках катара легких, собрался кружок лиц, выбранных мною для участия в разработке программы. Многолетний парламентский опыт г-на фон Капелле, его критический ум и логический стиль явились ценным дополнением к моему мышлению, носившему в значительной мере интуитивный характер. Он был меньше солдатом, чем виртуозом в государственных делах; наряду с Денгардтом, состоявшим в хороших отношениях с рядом депутатов, он прекрасно разбирался в финансовых вопросах, что при бедственном состоянии имперской налоговой системы требовало большого искусства. В то время как я обычно шел прямо к цели, Капелле умел предусмотреть как трудности и возражения, так и пути к преодолению их; он первым находил слабые места, к которым могли придраться противники, хотя иногда упускал из виду детали. Для парламентской работы он был также незаменим, как пылкий г-н фон Геринген для пропаганды в народе; Геринген весьма деликатно руководил духовной мобилизацией масс.

В своей работе я всегда руководствовался девизом Нельсона - "We are a band of brother"{61}. Со времени получения первых заданий мне приходилось иметь дело с вещами, которые в перспективе нужно было рассматривать с различных точек зрения, а тот, кто не чувствует себя Наполеоном и не стремится оставить на всем свой отпечаток, должен связать пучок прутьев, которые труднее сломать, чем один прут. Всякий, кому предстоит большая работа, должен избегать стремления делать все самому. Каприви лично писал слишком много бумаг и его было очень трудно заставить отказаться от того, что он написал своим ровным, красивым почерком; он был, так сказать, влюблен в свой образ мыслей. Эту опасность я заметил и в себе; поэтому я старался как можно больше держаться в тени, чтобы относиться без предвзятости к правильным мнениям других.

Одной из причин, которой пытались оправдать ликвидацию единого, так сказать, суверенного адмиралтейства, и замену его рядом отдельных ведомств, явилось утверждение, будто флот слишком велик, чтоб им мог руководить [131] один человек. Это утверждение, исходившее из неправильного понимания полномочий кайзера в качестве верховного главнокомандующего, передавало бразды правления в руки монарха, который должен был управлять областями куда более обширными, чем флот! Было бы, однако, неправильно утверждать, что многосторонним аппаратом трудно руководить. Нужно только уметь выделять главное, а все остальное предоставлять достойным доверия помощникам. Необходимо также иметь у себя тех сотрудников, которых сам выбрал. Я занимался только важными вопросами, а потому мог бы сделать больше, чем сделал. В организационной работе я ничего так не опасался, как ложных шагов. Ибо раз сделанная ошибка этого рода впоследствии дает себя знать лишь косвенными симптомами, и обнаружить ее становится очень трудно; к тому же она обрастает привычками и интересами. Поэтому организации никогда не следует создавать в законченном виде, надо дать им выкристаллизоваться. Надо также оставить себе возможность исправления обнаруженных ошибок с помощью процесса, обратного кристаллизации, ибо при насильственных радикальных переворотах обычно замечают лишь выгоды, а не убытки. В организационных вопросах нужно руководствоваться не столько формальной логикой, сколько качеством почвы и рассады. Поэтому мы стремились к тому, чтобы судостроительная программа была возможно более гибкой.

Выступлений в рейхстаге и вообще в общественных местах я не любил. Я считал, что чем меньше разговоров будет в рейхстаге, тем лучше, и тем большего мы достигнем в такой деликатной с внешнеполитической точки зрения области, как моя. Полагаю, что в этом смысле я ни разу не дал повода для нападок внутренним и иностранным противникам. Возможно, что на моем личном поведении сказывался и страх перед вмешательством общественного мнения. Впоследствии мне ставили в вину, что прения по морским вопросам на пленарных заседаниях и в комиссиях рейхстага протекали слишком "скучно" и "гладко" и объясняли это какими-то закулисными сделками. Действительно, мы устраивали конфиденциальные совещания с лидерами партий. Однако нашим главным секретом была абсолютно точная разработка каждой статьи проекта; это убеждало депутатов и делало наши предложения неоспоримыми. Мы добились этого благодаря методу работы, который я принял еще в связи с первыми заданиями семидесятых [132] годов; он состоял в том, что я давал основную мысль, затем поручал другим разработать ее в большом масштабе и, наконец, еще раз обдумывал лично конечные результаты. Как правило, Капелле сначала записывал наши беседы. Впоследствии доверие к нам парламента еще больше возросло - не столько даже из-за тщательного обоснования ассигнований, сколько потому, что наша техническая и организационная работа оправдала себя на практике. Никакие другие средства, кроме нашего основательного метода работы, не принесли бы нам парламентских успехов.

В прусско-германской правительственной системе моего времени министры обычно отдавались тихой, большей частью неблагодарной ведомственной работе, предпочитая ее парадным выступлениям перед общественностью. Смирительная рубашка парламентаризма, надетая теперь на германский народ интернациональными теоретиками без учета перспектив его роста и без всякого исторического смысла, скоро научит его считать старое время добрым. Новые господа будут дивиться тому, насколько прежний образ правления был деловым; а сколько самоотверженной работы выполнялось раньше, вместо бесплодной болтовни.

В С.-Блазиене каждое слово законопроекта подвергалось совместному обсуждению по крайней мере двенадцать раз. Я любил "прокатывать" материал (этим выражением меня потом дразнили). В остальном я старался предоставить каждому сотруднику максимум самостоятельности. Я добивался того, чтобы начальники отделов никогда не подходили к решению вопросов с узковедомственной точки зрения; каждый должен был выносить свое суждение совершенно самостоятельно, как если бы он был монарх, и решение вопроса в целом зависело только от него. Я знал, что ведомственный момент все равно сыграет свою роль. Поэтому я требовал от техника, чтобы он был способен судить также и с военной точки зрения, а от офицеров, чтобы они принимали во внимание и технические факторы. Ничто не кажется мне более ошибочным, чем выпячивание роли начальника на совещаниях. Конечно, приходит момент, когда нужно принять решение; но я могу утверждать, что в имперском морском ведомстве решения редко имели характер единоличных приказов; мы почти всегда приходили к соглашению, причем я в качестве "primus inter pares"{62} [133] старался избавить своих сотрудников от чувства подчиненности, оставляя им радости творчества; при этом я успевал больше (как в количественном, так и в качественном отношении), чем если бы брался за все сам. Руководство путем приказов необходимо перед лицом врага, но когда его переносят в учреждения, опираются при этом на собственные креатуры и механическое послушание и проводят резкое разграничение ведомственных точек зрения, то от этого у подчиненных ослабляется чувство ответственности и способность выносить решения, имеющие величайшее значение в военных учреждениях.

Когда руководитель знает, чего он хочет, он всегда может зацепиться за хорошие стороны своих подчиненных и при условии современной организации дела отказаться от того, чтобы самому поднимать груз на десять футов в вышину; вместо этого он должен помочь всем своим подчиненным приподнять его на один дюйм.

Моя деятельность приучила меня к большой разносторонности. Но чем больше усложняется организм, тем более дифференцированным органом становится голова; чтобы она оставалась ясной, ей не следует брать на себя работу отдельных членов. Я окружил себя специалистами, которые, в общем, хорошо разрабатывали материал, и заботился лишь о связи между ними, так что в случае надобности их всегда можно было выдвинуть на первый план. Я всеми силами способствовал выдвижению независимых натур, но пришел (хотя и поздно) к твердому убеждению, что подлинно творческие силы встречаются очень редко и что натуры, зарекомендовавшие себя на вторых ролях, могут с треском провалиться на первых. Поэтому при назначениях командного состава хорошего старшего офицера иногда превращают в плохого командира, и с этим трудно что-либо поделать.

3

В имперском морском ведомстве меня заверили, что мы не сможем провести судостроительную программу в виде закона. Того же мнения держался наш авторитетный парламентский друг - лидер национал-либералов фон Беннигсен, который советовал попробовать включить необходимые расходы в ежегодные ассигнования. Я настаивал на законе, решившись или добиться того, что считалось невозможным, или сойти со сцены. [134]

Мне нужен был закон, чтобы защитить строительство флота со всех сторон; к тому же в пользу закона особенно говорило то обстоятельство, что, приняв его, рейхстаг избавил бы себя от соблазна ежегодно входить в технические тонкости, как это было в прежнее время, когда каждый корабль становился "темой для дебатов", а имперское морское ведомство требовало не того, что было важно, а того, что можно было провести через парламент с его вечно меняющимся большинством.

При наличии партийных коалиций, рассматривавших корабли как объекты торга, невозможно было построить флот, создание которого требовало целого поколения терпеливой и единообразной работы.

Хаос, для борьбы с которым мне нужен был закон, угрожал и со стороны самого флота. В вопросах, для решения которых нужны специальные познания, расхождение во мнениях бывает особенно велико. Когда я был назначен статс-секретарем, германский флот был собранием образчиков, хотя и не столь пестрым, как русский флот при Николае II. Английский флот также является в известной мере такой коллекцией; но там деньги не играют никакой роли; если серия кораблей строилась неправильно, ее выбрасывали и заменяли новой. Этого мы не могли себе позволить. К тому же в Англии понимали, что взгляды меняются, в то время как доктринер-немец немедленно заявлял: Он построил что-то негодное, anathema sit!{63} Немец скорее склонен верить в систему. Я не закрывал глаза на мелкие недостатки избранной мной формы, но если мы хотели идти вперед, у нас не было другого выхода.

Между тем живая натура кайзера, на которую влияли самые разнообразные впечатления и люди, также увлекалась судостроением. Во флоте пожелания и предложения дешевы и меняются, как в калейдоскопе; стоило кайзеру поговорить с каким-нибудь офицером или увидеть что-нибудь новое за границей, как он уже выдвигал массу новых требований, конструировал, обвинял меня в отсталости, подхлестывал предупреждениями, так что наряду с неоднократными прошениями об отставке лишь придание программе формы закона позволило мне обеспечить то постоянство развития, которое является основной предпосылкой всякого успеха. [135]

Такая форма имела и то преимущество, что, имея возможность смотреть далеко вперед, мы могли вести дела более по-коммерчески и располагали свободой действий в экономической области. А бережливость, соединенная с большой предусмотрительностью, являлась горькой необходимостью для германской обороны.

Уже в начале 1897 года я имел беседу с тогдашним министром финансов Пруссии фон Микелем, причем обсуждал с ним политическую сторону судостроительной программы.

Он заверил меня в своей поддержке. Поэтому меня очень поразило опубликование в "Норддейче Альгемейне Цейтунг" от 5 августа инспирированной фон Микелем статьи, в которой указывалось, что придание судостроительной программе формы закона само по себе желательно, но в данное время невозможно; дальнейшее развитие флота необходимо, но оно должно протекать без ограничения парламентских прав рейхстага.

Опубликование этой статьи было, без сомнения, недопустимым и опасным для закона. Все же я не пошел на открытый конфликт. Как и все министерство, Микель был против закона, но из-за кайзера не хотел проявлять свою оппозиционность открыто и резко, а потому старался лавировать и убеждал меня отказаться от моего плана, пугая трудностями. Когда он увидел, что я твердо решил настоять на своем, он стал податливее.

Скептическое отношение верхов и равнодушие народных масс привели меня к мысли искать поддержки у Бисмарка. [136]

Дальше