Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава восьмая.

Циндао

1

Германский труд сыграл одну из главных ролей в деле приобщения Китая к мировой торговле, но при маньчжурском владычестве нельзя было рассчитывать на осознание того факта, что Германия была дружественно заинтересована в сохранении независимости Китая. Не говоря уже о других причинах, отсутствие базы отодвигало нас на задний план, ибо единственный фактор, защищавший германский труд и производивший впечатление на враждебные нам иностранные власти, - наша летучая эскадра - целиком и полностью зависел от гонконгских доков, то есть от британской милости.

Если германские купцы хотели перестать быть посредниками между англичанами и китайцами и бросить на азиатские рынки немецкие товары, то они нуждались в собственном Гонконге в такой же мере, как и наша эскадра.

Мне были указаны три пункта: Амой - густонаселенный городок с договорным портом, к северо-востоку от Гонконга; расположенная к северу от него пустынная бухта Замза{52} и острова Чусан{53}, лежащие у восточной оконечности Китая, близ Шанхая. Циндао (Киао-Чжоу){55}, о котором однажды уже шла речь, так как в его пользу высказался Рихтгофен, считался "неприемлемым", поскольку он лежал слишком далеко к северу, в стороне от великого торгового [110] пути; в 1894 году мой предшественник также объявил Циндао неподходящим. К тому же предпочтение, которое отдавали Амою министерство иностранных дел и морское ведомство, имело и политическую подоплеку; там боялись возражений России против создания базы на севере, а преимущественное право покупки островов Чусан было закреплено за Англией.

Еще до прибытия на место, я убедился из бесед со многими техниками и купцами, а также из литературы, что все три указанных мне пункта являлись неподходящими, и что после того как британцы обследовали все побережье еще в сороковых годах, пришедшие сюда с опозданием немцы могли помышлять (кроме договорных портов и островов Чусан) только о Циндао - этой жемчужине без оправы. Нужно было выбрать такой опорный пункт, который смог бы обслуживать флот, способствовать экономическому расцвету и обеспечить потребности обороны в будущем. Основой для меня являлась способность содействовать развитию экономики; создавать чисто военную базу я считал нецелесообразным.

Впоследствии, при обследовании бухты Замза я установил, что вход в нее недостаточно глубок; к тому же в этом входе имеется сильное течение и много водоворотов; зеленые острова, лежащие в огромной бухте, превращаются при приливе в острые рифы. Пустынная бухта была окружена горами, для подъема на которые требовались вьючные животные. Как могла сделаться эта бухта лихорадок и тифа конкурентом полумиллионного торгового города Фучжоу, расположенного по ту сторону гор - на реке Мин?

Острова Чусан было бы также трудно оборонять, как бухту Замза или Амой. Но главный их недостаток заключался в том, что они расположены перед Шанхаем, как Гельголанд перед Гамбургом. Торговля проходила мимо них. К тому же в случае занятия их следовало рассчитывать на осложнения с Англией.

Амой - английский сэттльмент, на который мы не имели никакого права, не сулил к тому же особых хозяйственных выгод. Через него вывозились еще кули в Манилу, но чайная торговля сократилась, а развитие пароходного сообщения обесценило благоприятное для парусных судов положение Амоя относительно муссонов; в общем он переживал упадок. [111]

В Циндао имелась возможность построить укрепления. Там была закрытая бухта; северный климат являлся преимуществом. Отсутствие речного пути и хинтерланд в виде бедной перенаселенной провинции не пугал нас, поскольку имелись убедительные признаки необычайно широких возможностей развития. За это говорили все известия. Короче говоря, я решил, что, помимо Циндао, у меня нет выбора.

Однажды, прогуливаясь по пляжу в Чифу, я встретил командира "Илтиса" - капитана-лейтенанта Брауна - моего старого флаг-лейтенанта, с которым я проработал одиннадцать лет; в Восточной Азии он оставался моей правой рукой. Мы хорошо сработались, он понимал меня с полуслова, изучал мои подготовительные работы, и на следующий день явился ко мне на корабль, заявив, что с глаз его как бы спала пелена. Его суждения, которые в тех условиях являлись для меня единственно авторитетными, доставили мне удовольствие и я ответил, что дам ему приказ отправиться в Циндао, обследовать и донести.

Он вышел из гавани, попал в тайфун и утонул вместе с "Илтисом". Мне пришлось послать в Берлин рапорт, в котором содержался и данный Брауну приказ обследовать бухту Киао-Чжоу. Я решил, что теперь нужно сделать следующий шаг, и хотя в условиях конкуренции с европейцами мне не хотелось привлекать внимание, я сам отправился в Киао-Чжоу на флагманском корабле "Кайзер".

Перед этим я встретился в Чифу с новым посланником - г-ном фон Гейкингом, имевшим то же задание, что и я; с ним была его супруга. Я пригласил его для беседы с глазу на глаз и вскоре заметил, что совершил оплошность, ибо его умная жена, написавшая впоследствии "Письма, которых он не получал", была ценной сотрудницей посланника. По словам Гейкинга, кайзер сказал ему в Потсдаме, что теперь, когда он направил в Китай своего лучшего посланника и лучшего адмирала, они, верно, придут вместе к определенному заключению. Итак, на что он нацелился? - "На Амой", - ответил Гейкинг. Я спросил посланника: "Как могли вы назвать место, которого не знаете?" - "Не мог же я уклониться от конкретного ответа его величеству", - ответил он.

Тогда мы порешили не останавливаться без внутреннего убеждения ни на каком месте, и я записал пункты, по которым было достигнуто согласие. Каждый из нас должен [112] был обследовать некоторые места с помощью своего аппарата, а в декабре после осмотра моих кораблей в гонконгских доках для подготовки их к оккупационным мероприятиям (заявки на места в доках приходилось подавать за полгода) мы должны были вместе вынести определенное решение.

Затем я обследовал Циндао, откуда направился во Владивосток, чтобы дать отдых командам на севере. Там я встретил финна Вирениуса, с которым дружил в Фиуме; теперь он командовал флагманским кораблем русских. При встречах он всегда уводил меня в безлюдную местность, чего мой немецкий ум сначала никак не мог осмыслить. Однако однажды, когда я принимал у себя адмирала Алексеева - будущего генерала-губернатора Маньчжурии - и обращался при этом к Вирениусу как к знакомому, адмирал спросил довольно странным тоном: "Итак, вы старые знакомые?"; Вирениус побледнел и с той поры явно старался держаться подальше от меня. Алексеев не доверял собственному флаг-капитану. В другой раз, получив из Берлина сообщение о том, что царю присвоено звание германского адмирала, я устроил на корабле банкет для иностранной колонии и общественных верхов Владивостока. Я постучал по бокалу и пожелал царю долголетия; присутствовавший французский адмирал и его офицеры остались холодны, а русские были вынуждены отнестись к этому дружелюбно.

Алексеев был ярко выраженный франкофил. Все же я был бы смехотворным морским офицером, если бы в разговоре с ним не упомянул совершенно открыто, что Германии нужна стоянка для флота. Алексеев пытался привлечь мое внимание к архипелагу Чусан; понять его точку зрения нетрудно, поскольку занятие архипелага втянуло бы нас в длительный конфликт с Англией. Я узнал из авторитетного источника, что в русском флоте ставился вопрос о занятии Циндао, но это мероприятие было признано ненужным и даже вредным для России. То же самое узнал я и из Пекина; однако тамошний русский посол носился с мыслями о занятии Циндао, несмотря на отрицательное отношение русского флота.

Гейкинг и берлинские учреждения склонились к линии наименьшего сопротивления, под которой подразумевались Амой или Замза. Верховное командование вернулось к мысли об островах Чусан, причем поднимался даже вопрос об обмене Камеруна или Самоа. Я предупреждал [113] о возможности китайского издания германо-британского конфликта из-за Трансвааля в случае, если мы обоснуемся вблизи Шанхая, и сообщил, что только Циндао может стать нашим опорным пунктом в Китае.

В конце декабря я получил из Берлина приказ оставаться в районе Амоя, отказаться от заказанных мест в доке, держать соединение при себе и подготовить его к бою. На мой удивленный запрос Гейкинг ответил мне по телеграфу, что Берлин просил сообщить, достигнуто ли между нами единодушие. Он сообщил: "Да, Амой"; недружелюбная позиция Китая в железнодорожных вопросах давала нам повод для вмешательства.

Тогда я снял с себя ответственность за его выбор. К тому же акцию пришлось бы предпринять в условиях недостаточной боеспособности кораблей. Правда, мы смогли бы одолеть жалкие китайские укрепления Амоя с их крупповскими пушками и несколькими тысячами гарнизона (взятие многолюдного города было более сложным делом), но основная трудность заключалась в том, что в случае конфликта с Англией нас могли лишить пользования доками и тогда мы повисли бы в воздухе с нашими нуждающимися в ремонте кораблями, на которых основывался германский престиж в этой части света.

Дни шли за днями и, наконец, был получен приказ о том, что я могу итти в любой порт, где имеются доки. Об Амое не было больше и речи. Мой доклад, в котором я обрисовал положение вещей после гибели "Илтиса", попал в Берлин, где шли споры по этому вопросу; кайзер вызвал к себе эксперта, который поддержал мое мнение. Технические выводы вызванных мною в Циндао специалистов по портовому строительству явились в глазах общественности исходным пунктом для завоевания Киао-Чжоу. Когда в конце 1897 года мой преемник - командующий эскадрой фон Дидерихс - поднял там немецкий флаг, русские выдвинули свой фантастический с юридической точки зрения принцип "права первой стоянки" (основываясь на нем, Англия могла бы занять не только Циндао, но и весь мир, ибо англичане успели побывать повсюду); это было сделано не для того, чтобы создать нам серьезные затруднения, а затем, чтобы добиться с помощью дипломатического нажима уступок в других областях. Понятно, что русские предпочли бы направить нашу экспансию на юг, являвшийся английской сферой влияния, и тем предотвратить [114] создание нашей базы близ Пекина, где они играли тогда первую скрипку; однако твердая позиция, занятая кайзером, заставила их отступить.

2

Еще будучи в Восточной Азии, я разработал условия аренды с таким расчетом, чтобы она как можно меньше смахивала на насильственный захват и позволила бы китайцам спасти свое лицо; впоследствии, будучи уже в Берлине, я составил арендный договор совместно с г-ном фон Гольштейном.

С 1898 года мне пришлось в качестве статс-секретаря по морским делам руководить внутренним завоеванием вновь приобретенной территории, причем я стремился оправдать наш поступок мирной культурной работой; необходимо было с помощью умеренных капиталовложений приступить к эксплуатации богатств, о существовании которых не подозревали сами китайцы, и набросать сильными штрихами картину того, что способна создать Германия даже на небольшой территории. Хотя плоды шестнадцати лет работы, обеспечивавшие еще большее развитие в будущем, навсегда украдены у нас, мы оставили все же неизгладимый след в этой чуждой части света. По сравнению с Гонконгом, основанным на 55 лет раньше, развитие этой рыбачьей деревушки в крупный порт с населением в 60 000 человек (несмотря на ожесточенную конкуренцию) следует признать бурным, но в то же время вполне здоровым.

Размеры территории полностью удовлетворяли наши потребности. Я рекомендовал взять лишь столько земли, сколько было необходимо для будущих укреплений, жилых домов и фабрик. Вся арендованная область была объявлена государственной собственностью. Находясь в Восточной Азии, я видел огромный вред, который приносит неограниченная спекуляция землей в европейских сэттльментах. Этот вопрос следовало бы изучить в нашем отечестве. В отношении Циндао необходимо было немедленно принять решение. Я откупил землю у ее владельцев по тогдашней цене (иногда даже по более высокой, что доставляло им большое удовлетворение, а для нас не имело значения вследствие неизбежного в будущем повышения ее стоимости). По условиям сделки бывшие владельцы могли оставаться на своей земле, пока она не понадобится нам. [115]

Кроме того, мы создали вокруг Циндао так называемую нейтральную зону, через которую могли проходить наши войска; благодаря этому во время беспорядков в Шаньдуне мы удержали наше господство над ближайшими окрестностями города.

Я принципиально настоял на том, чтобы Циндао не был передан в ведение колониального ведомства. Для процветания этого дела нужно было единое руководство.

Флот был заинтересован в Циндао с непосредственно военной точки зрения, а также как в стоянке, гавани, оборудованной доками, и т.д. Было также полезно избежать трений со специальными колониальными властями. Поскольку мы взяли на себя ответственность за восточно-азиатскую базу, я держался того мнения, что мы сможем более успешно направлять и хозяйственное развитие ее. Подобно тому, как в письме к Штошу я настаивал лишь на временном объединении всех морских интересов в морском ведомстве, необходимом до той поры, пока они получат полное развитие, так и в вопросе о Циндао я исходил из того, что когда база будет готова, она сможет выйти из-под опеки флота. Но время для этого еще не наступило. Имперская бюрократия не особенно дружелюбно относилась к созданию Флотом собственной "империи". Министерство иностранных дел слегка ревновало; консул, поспешно направленный в Циндао, следил за тем, чтобы наше влияние не распространилось на Шаньдун.

Я разделяю в основном мнение Карла Петерса о нашей колониальной бюрократии. Ее первоначальное бездействие заслуживает тем большего сожаления, что у немца развита колонизаторская жилка. Он умеет также ладить с туземцами. Я вспоминаю, что когда Леттов-Форбек вступил на португальскую территорию, туземцы приветствовали его как своего освободителя. Развитие наших колоний было бы во многих отношениях более удачным, если бы руководство ими было сначала поручено военному ведомству метрополии. Для флота это было бы, разумеется, чрезмерной нагрузкой. Лишь по выполнении судостроительной программы я хотел оставить своим преемникам задание взяться за создание опорных баз. Колониальное ведомство не обращало внимания на эти базы, хотя они являлись предпосылкой для ведения крейсерской войны и в особенности для укрепления связей с заграничными немцами. Как много можно было сделать для обороны Германской [116] Восточной Африки при небольшой затрате сил в мирное время! Флот отдавал свой труд и кровь также и другим колониям. Для Циндао мы могли выделить из своего морского котла большое количество техников и чиновников, которых всегда можно было отозвать, если они оказывались неподходящими; колониальное же ведомство было лишь бюрократической надстройкой. Мы были в состоянии построить собственными силами гавань, город, предприятия и т.д. Наши моряки работали на всей арендованной территории, мы могли сохранить обязательную морскую службу, а войска, которые требовались нам здесь (один батальон), удобнее всего было выделить из личного состава флота; мы имели врачей, уже привыкших к тропикам и способных оборудовать больницу, и т.д. Поэтому в отличие от колониального ведомства мы не спотыкались на каждом шагу о казначейство и рейхстаг.

В прежние дни через бухту Киао-Чжоу проходил оживленный торговый путь, но впоследствии ее занесло песком. Поскольку в этой хорошо защищенной от сильного прибоя бухте имелись рифы, которые можно было использовать при создании внутреннего рейда, последний обошелся нам сравнительно недорого. Затем были построены причалы и доки, которые по желанию можно было расширить. Циндао постепенно становился тем портом, через который шла нефть с Зондских островов, имевшая большое распространение в Китае. Впрочем, быстрое развитие порта обеспечивалось уже близостью шаньдунского угля, который высоко ценится в Восточной Азии. Наличие угля в арендованной области имело первостепенное значение. К началу войны за Циндао была закреплена возможность выплавки металла из руд, добываемых в Пошане. Я добивался этого потому, что наш абсолютный контроль над Циндао охранял его от местных беспорядков. Намеченный к постройке металлургический завод со сталеплавильными и прокатными цехами позволил бы основать в Циндао ряд промышленных предприятий. Ни один металлургический завод Азии и Западной Америки не имел таких возможностей; тамошние рынки железа и стали перешли бы в наши руки, а это увеличение экономического значения Германии укрепило бы и наши политические позиции, а также повлияло бы на все другие отрасли германского экспорта. [117]

Повышения ценности Циндао следовало ожидать также и потому, что поблизости от него совершенно не было естественных гаваней, а постройка железных дорог могла превратить его в порт, обслуживающий Пекин и даже (что я не сразу учел) линию на Москву через Иркутск; это обеспечило бы наиболее удобное сообщение между Европой и Австралией через Восточную Азию. Шаньдуньская дорога соединила Циндао с его отсталым хинтерландом. Перед нами открывались неограниченные возможности хозяйственного расцвета.

Восстания в Китае принудили нас к ведению так называемой боксерской войны и обнесению нашей территории валом длиной в пять километров (он простирался от одного водного пространства до другого). Этим путем мы избежали непосредственного соседства с Китаем и предотвратили распространение беспорядков к вящему удовольствию богатых китайцев, множество которых явилось на нашу территорию. В отличие от Гонконга китайцев поселили в особом квартале; возможно, впрочем, что наличие зажиточных китайцев заставило бы нас отказаться от этой уступки европейцам. Туземцы вскоре прониклись верой в нашу справедливость; их город, которому мы предоставили широкую автономию, процветал.

Климат был сравнительно хороший, жизнь на взморье била ключом. С лихорадкой и тифом мы успешно боролись путем постройки водопроводной станции, а эпидемии, распространявшиеся в Китае, не могли проникнуть сквозь санитарный кордон, выставленный на боксерском валу. Мы улучшили санитарное состояние также и с помощью посадки деревьев. Наши работы по облесению местности сделались образцом для всего Китая, где дотоле не верили, что оголенная местность может вновь покрыться деревьями. Китайцы вырубили весь лес до последнего кустика, и в период дождей в земле возникали большие овраги. Вначале работы по облесению местности, почва которой была лишена перегноя, подвигались с большим трудом. Но успешное завершение этих работ позволило провести их и в других местах. Охрана лесов настолько импонировала китайцам, что они энергично принялись за изучение этого дела. Тогда мы организовали специальные училища, в которых обучали туземцев, что еще улучшило наши отношения с ними. В окрестностях города мы обучали жителей окулированию плодовых деревьев, которое еще не было известно [118] в Китае; они массами являлись к нам за советом, шаньдунское садоводство стало расти. Первая в Восточной Азии современная бойня, построенная нами в Циндао, превратила нас в экспортеров мяса.

Мы старались поддерживать хорошие отношения с китайцами-чиновниками; наиболее благоразумные из них все больше склонялись к убеждению, что оккупация Циндао была для них благословением неба. Китайцы признали нас и явно склонялись на нашу сторону. Они ставили нас выше англо-саксов, возможно, потому, что сами были народом древней культуры. Я не считаю, что до войны мы отставали в реальных достижениях от англо-саксов; это относится и к колонизационной деятельности, в том числе и в Африке, где администрация могла бы, правда, действовать с большим размахом. Я не мог пойти на то, чтобы признать, будто имеется какая-либо мировая миссия, которую мы не могли бы выполнить лучше англо-саксов, если бы только были созданы необходимые материальные предпосылки. В немце было еще нечто от выскочки, и он не проявлял такой самостоятельности, как англо-сакс. Однако у нас все делалось так основательно, во всем царил такой порядок, что, несмотря на распоряжения сверху, рассчитанные лишь на мгновенный эффект, наши достижения распространялись само собой и на такие области, которые англичане считали своей монополией, например область колонизации, ибо с нами было еще немецкое трудолюбие.

Возвышение Циндао было, впрочем, скачкой с препятствиями особенно потому, что будущее сулило дальнейшее ускорение темпов развития. Немцы, проживавшие в Китае, стали селиться в Циндао и привыкали рассматривать этот город как центр германизма.

3

Сердце флота было расположено к заграничным немцам еще с того времени, как Штош в начале своей деятельности поставил перед ним цель изучения мира и сближения с немцами, жившими на чужбине. Как мало патриотизма проявляли эти последние в периоды нашего бессилия!

Во время войны 1870 года лишь один немец, живший в английском Гонконге,- г-н Зибс из фирмы Зимсен - осмелился признать свою национальную принадлежность; большинство других поступило, как тот герр Шварцкопф, [119] который превратился в мистера Блэкхеда{55}. В общем, если отбросить Европу, германизм удержался собственными силами только в странах Латинской Америки, хотя в корне ошибочный рескрипт Гейдту от 1859 года ограничил эмиграцию в эти страны, направив ее в Северную Америку; автор рескрипта думал, что проявил этим отеческую заботу о благе эмигрантов, но зато мы потеряли их как немцев. Когда в 1900 году министерство графа Бюлова предложило отменить, наконец, этот рескрипт, в его защиту раздалось еще несколько голосов.

Много миллионов немецких эмигрантов были нами потеряны как формально, так и по существу и способствовали усилению государств, превратившихся впоследствии в наших злейших врагов. Без германского труда в прошлом и настоящем Антанте не удалось бы причинить нам так много вреда: это признание - одно из самых горьких, какие можно сделать в нашем положении.

Хотя в условиях, с которыми сталкивались наши эмигранты, американизация их была неизбежна, быстрота и легкость этой перемены указывала на слабое развитие у нас национального мышления. С какими чувствами взирал я на огромное факельное шествие по случаю прибытия в Нью-Йорк принца Генриха, в котором участвовало, если не ошибаюсь, 14000 бывших немецких солдат. Если у этих людей спрашивали об их национальности, то они нередко отвечали: Мы вспоминаем о Германии, как о нашей матери, но наша жена - это Америка и мы должны стоять за нее. Впрочем, бывали более неприятные случаи. Идеальные блага родины забывались ради материальных преимуществ американской жизни. При осмотре Гарвардского университета мне давал объяснения профессор из хорошей немецкой семьи - бывший доцент одного из отечественных университетов. Он приехал в Америку всего лишь за несколько лет до этого, но рассказывал мне, что успел уже перейти в американское гражданство. Его тон мне не понравился и я воспользовался первым представившимся случаем, чтобы продолжать осмотр в обществе одного из американцев. Вопреки моему желанию, бывший немец, очевидно, понял, какое впечатление произвело на меня его сообщение, и сказал сопровождавшему меня морскому [120] офицеру: "Вашего шефа, видимо, удивило то, что я уже принял американское гражданство, но вы меня поймете: я получил здесь профессуру скорее, чем это удалось бы мне в Германии и должен быть благодарен за это". То, что прихватил с собой из Германии этот господин, очевидно, не играло уже для него никакой роли. Я привожу этот пример - один из многих, приходящих мне на память, - лишь для того, чтобы охарактеризовать пагубный для нашего народа недостаток национальной гордости, сознания и чувства долга.

Подобные встречи с германскими культурными "удобрителями"{56} заставляли меня относиться все более холодно к празднествам и открытиям памятников, недостатка в которых не ощущалось. Привезенный с родины национальный характер десяти миллионов северо-американцев немецкого происхождения был таков, что они допустили гибель Германии, не пошевелив и пальцем в ее защиту. Насколько иначе ведут себя ирландцы, а нельзя ведь сказать, что Ирландия дает своим эмигрирующим сынам больше культурных ценностей, чем Германия. При посещении храма мормонов я с болью внимал звукам швабского наречия и слышал, как миссионер, которого послали для пропаганды в "страну язычников", характеризовал некоторые области Германии как особенно подходящие для его деятельности.

Все же, хотя почти на всей земле приходилось огорчаться за свой народ, несмотря на его великие достижения, и хотя заграничные немцы обычно руководствовались исключительно личными интересами, в то время как любой англичанин становится агентом Foreign Office, когда дело идет об интересах Англии, в последнее время перед войной наметилась тенденция к использованию того большого капитала, который представляли для нас заграничные немцы.

В связи с ростом могущества и значения Германской империи, и в особенности нашего престижа на море, заграничные немцы стали все больше чувствовать себя по крови и культуре членами великого организма, имеющими определенные права и обязанности.

До последних лет перед войной наши заграничные учреждения мало занимались немецкой эмиграцией, распределение которой является менее благоприятным, чем распределение [121] англо-саксонской, испанской и даже французской. Возможно, что им не хватало понимания того факта, что великая нация не должна уступать даже своих периферийных членов. Я не хочу повторять здесь жестокий упрек некоторым нашим официальным представителям за границей, которых обвиняли в том, что заграничные немцы были им в тягость; все же я могу сказать, что флот энергичнее занимался объединением немцев и внушением им чувства патриотизма. Всюду, где имелись немецкие поселенцы, мы стремились к укреплению национальных связей. Для этого годился любой предлог. Мы не обращали внимания на классовые различия, что в Восточной Азии было сравнительно легко, так как среди тамошних немцев не было слуг. Нас сплачивало богослужение; в день рождения кайзера приглашался всякий, кто говорил по-немецки; в этот день на корабле можно было видеть самых разных людей. За границей язык и кровь сближают больше, чем на родине, а границы стираются; австрийцы и даже швейцарцы считались за наших. Такая политика военного флота подняла национальный дух и в нашем торговом флоте, личный состав которого был прежде чрезмерно склонен к объединению с иностранцами.

Как представляло себе морское офицерство службу германизму, видно из следующего письма командира находившегося в Южной Америке корабля "Кайзер", полученного мною ко дню моего рождения в марте 1914 года.

...Я убежден более чем когда-либо, что посылка наших кораблей заграницу является необходимостью для офицеров, матросов и самих кораблей; без этого флот будет все больше превращаться в приказчика - не нахожу другого выражения. Впрочем, речь идет об еще более важных вещах. Заграницей так много немецкой крови, которую надо удержать за нами или вновь оживить. Почему бы не прийти времени, когда она проявит себя не для того, чтобы образовать государства, которые присоединятся к нам, а затем, чтобы сыграть свою роль в процессе расообразования и создать для нашего отечества те рынки сбыта, без которых оно, в конце концов, задохнется. Тогда мы сможем снова разрешить эмиграцию. Бразилец - не колонизатор; у него не хватает для этого сил и он оставляет всю свою землю голой. Раса образуется в Бразилии лишь тогда, когда страну заполнят иммигранты. Для того же, чтобы завоевать заграничных немцев и вновь оживить германскую [122] кровь, мало одних посольств и консульств, а школы могут добиться этого лишь в том случае, если семья мыслит в германском духе. Эту работу можем выполнить одни мы, ибо она требует сильного патриотического голоса и бросающегося в глаза объекта, возбуждающего энтузиазм.

Еще во время трагического бездействия флота в 1915 году тот же офицер писал мне:

...Великий подвиг завоевания прав для германского характера и духа во всем мире может быть осуществлен лишь военным флотом. Национальная сила, которая долго покоилась на нашей монархии и мощной армии, может быть вынесена в мир лишь флотом; для этого он создан, из этой мысли он родился для народа. Во всех письмах, которые я еще получаю время от времени из Южной Америки, звучит одна нота: радость по поводу развития германского духа и объединения всех немцев даже там, где он, казалось, исчез. За этим скрывается мысль: когда вновь наступит мир, наши корабли должны вернуться, чтобы сделать неразрывной духовную связь между немцами.

Итак, то, что я насаждал во флоте, стало давать побеги; чем меньше своих юношеских сил должен был германский флот отдавать стоянке в гаванях, тем больше мог он проявить себя в качестве пионера германизма. Когда началась война, я решил, что неограниченные перспективы роста нашего международного значения, а с ними вместе и судьба нашей родины зависят от того, чтобы мы заняли антиангло-саксонскую позицию. Только нужда могла полностью возместить нам потери, понесенные заграницей во время войны. Но даже если бы мы пали в неравном бою, сохранив при этом честь и достоинство, мировой престиж германского имени все же был бы сохранен. Будущее заграничных немцев и нашего столько же искусственного, сколь и необходимого международного престижа зависело от того, смогут ли люди гордиться тем, что они немцы. Ничто не способствовало так экономическому расцвету Японии в наше время и Германии после 1870 года, как данное ими доказательство силы и мужества.

В мире хватило бы места еще для множества немцев, способных помнить о своем происхождении и вести себя не как наемные рабы или перебежчики к чуждым расам, а как германцы, для которых национальная честь дороже денег. Продолжительный мир или даже такая война, которая не привела бы к расчленению Германии, могли в последний [123] момент сгладить последствия нашего запоздания. Если бы мы сделались экономически равноправным народом, для чего имелись все возможности, а родина наполнилась бы людьми настолько, что нам пришлось бы допустить эмиграцию, то немцы и на чужбине оставались бы немцами и эмиграция вызвала бы приток, а не убыль немецкой крови.

Политики, воспитанные на воззрениях европейской дипломатии, которые в решительный для германизма час руководили судьбами империи, никогда не ощущали движения, происходившего в еще пластичной массе германизма. Они едва представляли себе, какие вопросы должна решить война и какое значение имел для всех нас, в том числе и для рабочих, рост германского престижа во всем мире.

4

Для нас было особенно важно распространить в Китае немецкий язык; но это была трудная задача, ибо в качестве делового языка он в некоторых отношениях уступает английскому. Одним из средств, с помощью которых Англия распространила свой язык по всему свету, являются морские карты. Составив карты почти всех морей, англичане сделали дело большого культурного значения; в прошлом столетии почти все моряки пользовались английскими картами; другие карты имели узко местный характер. Наш торговый флот также привык пользоваться английскими картами даже в тех районах, для которых имелись германские. Я приступил к систематической работе по составлению германских карт мира. Мы уже имели собственные карты наших вод, превосходившие английские точностью и основательностью, но они отличались рядом непривычных для моряков свойств. Поэтому я вступил в сношения с нашими морскими кругами, выяснил во всех подробностях (вплоть до формата и сорта бумаги) вкусы моряков и в конце концов мы получили такие карты, которые не просто являлись удовлетворительными, а стояли выше английских. Затем мы занялись составлением карт больших пространств, для чего понадобились сотни плаваний (одним из них был рейс из Германии в Восточную Азию). Я пошел на это с целью способствовать распространению нашего языка и укреплению германизма.

Далее, мы создали в Циндао высшую школу, желая оказать китайцам услуги в области культуры, а также исходя из того, что расходы по распространению среди них нашей [124] культуры окупятся и в экономической области. Я не был чужд точке зрения идеалистов, считавших, что нашей задачей является просветительная деятельность, но не забывал и того, что подобное углубление нашей работы создает для нас новые возможности на Дальнем Востоке. Под высшую школу был подведен фундамент - средняя школа для китайцев. Нам нужно было действовать быстро, чтобы англичане не вступили с нами в конкуренцию. Поэтому мы поспешно приняли решение и открыли высшую школу в то время, когда фундамент ее еще не был готов настолько, чтобы обеспечить учащимся достаточную предварительную подготовку. Впрочем, это была мелочь, на которую не следовало обращать внимания. Не министерство иностранных дел, а приглашенный мною китаевед профессор Отто Франке вел в основном переговоры с пекинским правительством и предусмотрительно договорился о том, чтобы на наших экзаменах присутствовали уполномоченные китайского правительства; благодаря этому наши выпускники получали такое же право на занятие должностей в Китае, как лица, сдавшие государственные экзамены. Таким путем мы направили в Китай целый поток молодых людей, прекрасно владевших немецким языком, знавших наши учреждения и привыкших к нашим изделиям. Особенное внимание уделяли мы медицинской науке, недосягаемый уровень которой делает ее одним из наиболее ценных орудий национально-германской пионерской деятельности.

Наша колония все больше превращалась в складочное место для германского импорта. Мы приступили к созданию выставки образцов германских товаров - прекрасной рекламы, которая никогда не была бы допущена в английской колонии. Стоя на пороге Китая, мы предоставляли его обитателям возможность познакомиться с достижениями нашего хозяйства и культуры, проявляя при этом уважение к особенностям страны, пользуясь гостеприимством и оказывая его, отвечая доверием на доверие, в качестве "королевских купцов". Год от году германизм все более укреплял свои позиции в огромной империи.

5

Мы имели все, кроме политики, способной увековечить результаты этой пробы германских сил. С 1896 года я не был в Циндао, но я вложил в этот город так много любви и забот, что ощутил его потерю почти физически. С [125] гарнизоном в 3000-4000 человек и укреплениями, которые мы там построили, город мог неограниченно долго держаться против китайцев и достаточно долго против французов, русских и даже англичан. Построить же крепость, способную выдержать атаки японской армии, мы не смогли бы даже при более крупных затратах. Защищать что-либо против целого мира вообще невозможно; такого крепкого орешка просто не существует.

Мысль о создании в Восточной Азии опорного пункта, способного стать центром притяжения для немцев, была правильной; но предпосылкой для этого должна была являться дружба с Японией. Несмотря на наш протест против Симоносекского мира 1895 года{57}, ничто не угрожало серьезно нашим отношениям с Японией, пока Россия, в известной степени, оттесняла нас в нейтральную зону. Даже после крушения восточно-азиатской политики России в 1905 году хорошо продуманная японская политика не могла желать нашего удаления из Китая. Однако после 1905 года мы должны были сделать все возможное, чтобы загладить симоносекскую ошибку{}n>.

Я неизменно использовал то небольшое влияние, которым обладал в этой области, чтобы добиться улучшения отношений с Токио. Насколько мне известно, германское правительство не предпринимало серьезных попыток получить от Японии заверения по вопросу о нейтрализации Восточной Азии. Японский ультиматум меня не очень поразил. Однако я считал, что наше присутствие в Китае должно быть желательным для Японии вследствие противоречий между нею и Америкой, которым предстоит еще обостриться.

Поскольку согласно моему желанию Циндао был объявлен порто-франко{59} (предполагалось, что, владея им, мы не потерпим от этого ущерба), японцы делали там неплохие дела; единственное, что и в условиях свободной торговли делало наше присутствие неприятным для Японии, был ощущавшийся в этой стране угольный голод.

15 августа 1914 года был получен японский ультиматум, который по резкости тона сильно напоминал симоносекскую ноту 1895 года. Бетман был склонен последовать совету нашего посла в Токио - графа Рекса - и принять [126] ультиматум. Я добился оставления его без ответа. Отдав Циндао без боя, мы все равно потеряли бы его; но союз с Японией, к которому нам следовало стремиться, был возможен лишь при условии спасения нашей чести в Восточной Азии, и теперь всякий признает, что хотя мы не могли помешать гибели нашего опыта колонизации Китая, мы "держались до последней крайности". Сдача без всяких условий оказала бы гнетущее влияние на состояние национального духа в борьбе за существование. К тому же в августе 1914 года никто еще не мог предсказать, как долго продлится война; победоносный марш армии еще продолжался и она была полна уверенности в будущем. Следовало считаться с возможностью удержания Циндао до конца войны, который мог быть близок. Попытка передать Циндао Америке (например, в обмен на Филиппины), естественно, должна была потерпеть неудачу.

Мы превратили построенный во время боксерского восстания вал в крепостную стену, но за ней находилось лишь несколько редутов, окопов и проволочных заграждений; на берегу было установлено несколько крупповских орудий, полученных нами бесплатно с фортов Таку; в случае надобности они должны были отразить напор повстанцев. Циндао сдался, лишь когда последняя граната вылетела из орудия. Когда тридцать тысяч врагов начали генеральный штурм, который не мог уже быть отражен артиллерией, встал вопрос о том, должны ли мы допустить избиение остатков немцев на улицах неукрепленного города. Губернатор вынес правильное решение и капитулировал. Японцы еще долго рыскали по улицам завоеванного города, разыскивая якобы находившиеся в нем двенадцать тысяч немецких солдат; на самом деле их было две тысячи, да еще тысячи полторы военнообязанных и добровольцев из числа немецких чиновников и купцов, честно устремившихся в Циндао со всех концов Китая. [127]

Дальше