Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава 6.

Белгород

Жарким летним вечером 1943 года мы снова оказались в непосредственной близости от фронта. Русские недавно взяли Белгород и оборудовали позиции на подступах к городу в наших бывших окопах. На линии фронта, проходившей через Белгород (фронт простирался от Харькова до Курска), пока было спокойно. Кампания, продолжавшаяся почти без перерыва после нашего отступления от треугольника Белгород - Воронеж - Курск, отнимала у обеих сторон последние силы. Русские хоронили погибших, которым было несть числа, и готовили новое мощное наступление на наши позиции, намеченное на сентябрь. После бойни под Славянском Харьков остался в наших руках, а прорыв русских на Южном фронте был остановлен в районе Кременчуга.

Советские войска, зализав раны, выгнали немцев и румын с Кавказа и из калмыцких степей. Они прогнали нас и с Северского Донца. Тем не менее они еще не до конца овладели положением; предпринимая мощные контратаки, мы могли сломить их наступление. Такие города, как Белгород, Харьков и Сталинград, фигурируют во всех рассказах о контратаках немецких войск. В битве под Белгородом приняли участие шестьдесят тысяч солдат. Одним из них стал я. Из лагерей в Силезии прибыли восемнадцать тысяч новобранцев гитлерюгенда: в неравном бою произошло их боевое крещение; треть этих мальчиков лишилась жизни. Я прекрасно помню их прибытие: они шли ровными колоннами и были готовы на все. Некоторые взводы несли знамена, на которых выделялись золотые буквы надписей: «Молодые львы» или «Мир принадлежит нам».

Появились на фронте взводы автоматчиков; пехотные полки, патронташи у которых были наполнены патронами, а на поясе висели гранаты; моторизованные бригады со всем своим тяжелым снаряжением. Повсюду были солдаты, и в течение следующих трех-четырех дней они все прибывали... [202]

Затем все затихло. Нас распределили по полкам, подразделениям и ротам, каждому указав точное место назначения. Мы и понятия не имели о готовящейся атаке, но участвовали в приготовлениях к ней, думая, что выполняем обычную воинскую работу.

Как и в прошлом, мы с товарищами стали мальчиками на побегушках: нам вспомнились прежние дни учебы. Стояла удушающая жара, сухая желтая трава степи не удерживала пыль: от малейшего дуновения ветерка она засыпала глаза.

Вечерами мы разжигали костры, вели беседы или заводили песни. Времени, чтобы переписываться с Паулой, было предостаточно, и теперь я только и думал, что о ней.

Однажды вечером нас собрали и роздали боеприпасы. Каждый солдат получил по 120 патронов и по четыре гранаты. Десять человек - девять солдат под командованием офицера - составили наступательный отряд. Пулеметчиком был Гальс, помимо него при пулемете был еще один солдат. Мы получили ружье, еще два гренадера - автоматы. Кроме этого нас нагрузили ящиками, наполненными гранатами. В полном молчании, приняв все меры предосторожности, мы прошли в убежище, находившееся близ крупной фермы, прямо перед линией фронта. Бронетанковая бригада дивизии «Великая Германия» находилась рядом: тракторы притащили танки «тигр» и тяжелые гаубицы. Их замаскировали настоящими и искусственными листьями. Мы отметились у служащего, сидевшего за столом. За другим столом лейтенант изучал карту; его окружили офицеры танковых отрядов и фельдфебели. На краю леса я увидел широкие траншеи коммуникаций, которые вели к линии фронта. Думаю, у всех у нас возникла одна и та же мысль: вот оно, началось. Вокруг занимали позиции другие подразделения.

Нас, взвод пятой роты, направили по ходу сообщения, изгибавшемуся под прямым углом. Траншея вела к низкому кустарнику. Саперам пришлось здорово попотеть, пока они прорыли эти изгибы. Повсюду - солдаты из разных подразделений: они углубляли и [203] совершенствовали блиндажи. Дело шло к шести вечера, и дневная жара спала.

По траншее мы выбрались из леса и пошли вдоль холмов, окаймленных деревьями. Дорогу нам показывал офицер, не отрывавший глаз от карты. Мы повернули направо и снова оказались под деревьями: здесь еще стояла жара. Повсюду толпились солдаты: они искали позиции. Наконец мы подошли к блиндажу, в котором битком набились молодые солдаты из гитлерюгенда.

- Стоять! - рявкнул офицер, который вел нас. - Здесь вы разделитесь на группы и займете позиции согласно приказу. Фельдфебель вам объяснит, что делать.

Он отдал честь и оставил нас с ребятами из гитлерюгенда, которые расселись на земле или на корточках и весело болтали. Я пошел к Гальсу, который положил «МГ-42» и стирал с лица пот.

- Проклятье, - выругался он. - Лучше бы мне оставили винтовку. Этот пулемет весит целую тонну.

- Я с тобой, Гальс. Нас, кажется, определили в один и тот же взвод.

Мы сравнили ладони левой руки: на обеих виднелся штамп: «5 Р. 8», что означало «пятая рота, восьмой взвод».

- Это что такое? - спросил Оленсгейм, который подошел к нам.

- Номер нашего отряда, ефрейтор, - объяснил Гальс. - Если ты не в восьмом, мы тебя знать не знаем. Оленсгейм с опаской поглядел на ладонь.

- Вот черт. Я в одиннадцатом. Ты не знаешь, какова наша задача?

- Я-то нет, - молвил Гальс. - Спроси лучше капрала Ленсена. Он уж наверняка знает, что к чему.

- Мы едем на пикник, - засмеялся Ленсен. Он был недоволен: его звание не дало ему еще доступа к тайнам богов.

К нам подошел парень из гитлерюгенда, прелестный, как спелая барышня.

- Русские в бою держатся вместе? - спросил он, как будто задавал вопрос о футбольной команде противника. [204]

- Еще как. - Гальс напоминал пожилую даму в гостиной.

- У вас вроде есть опыт, вот я и спросил, - оправдывался парень. Мы все были примерно одного возраста.

- Вот что я посоветую вам, молодой человек, - сказал Ленсен. Должна же быть хоть какая-то польза от повышения в звании! - Стреляй в первого попавшегося русского, и не раздумывая. Больших подонков, чем эти русские, нет на свете.

- Русские что, пойдут в атаку? Оленсгейм аж побелел.

- Несомненно, мы атакуем первые, - произнес парень с лицом Мадонны, которого трудно было представить жестоким. Он вернулся к своим товарищам.

- Думаешь, нам скажут, что все-таки происходит? - Ленсен говорил громко, чтобы его услыхал фельдфебель.

- Заткнись, - рявкнул какой-то ветеран, растянувшийся на земле. - Когда всадят тебе свинец в задницу, тогда и узнаешь.

- Эй. - Солдат из гитлерюгенда не смог пропустить этих слов мимо ушей. - Какой ублюдок это так разговаривает?

- Вы бы молчали, сосунки, - пробурчал ветеран. По сравнению с нами он казался стариком: ему было уже за тридцать. Значит, он выносил тяготы войны уже несколько лет. - Мы еще тебя наслушаемся, когда получишь первую порцию.

Солдат из отряда «Молодых львов» поднялся и подошел к ветерану.

- Может быть, - произнес он уверенным тоном студента, изучавшего право или медицину, - вы объясните свое пораженческое настроение, которое подрывает всем боевой дух?

- Да пошел ты... - проговорил тот.

Цветастая речь парнишки его нисколько не тронула.

- Боюсь, я вынужден настаивать на ответе, - не унимался молодой солдат.

- Я уже сказал: вы - стадо баранов. Пока не получите по зубам, думать не начнете. [205]

Еще один солдат из гитлерюгенда подскочил к ветерану словно ужаленный. Он был крепко сложен, а в глазах цвета стали сквозила непреодолимая решимость. Я думал, он кинется на ветерана, который даже не посмотрел в его сторону.

- Говоришь, мы маменькины сынки? - Его голос был таким же внушительным, как и вид. - Мы несколько месяцев проходили учения, так что не ты один крутой. Нас всех испытали на выносливость. Рюммер. - Он повернулся к товарищу. - Ударь меня.

Рюммер вскочил на ноги, и его крепкий кулак заехал другу в лицо. Тот покачнулся от удара, а затем подошел к ветерану. С губ «молодого льва» сочились две струйки крови, сбегавшие на подбородок.

- И не только я способен переносить удары.

- Ну и черт с тобой, - проговорил ветеран. - Он решил, что дело не стоит того, чтобы вступать в драку перед самым началом наступления. - Вы все просто герои.

Он повернулся и начал насвистывать.

- Может, лучше напишете письмо семье, а не будете цепляться друг к другу? - предложил фельдфебель. - Скоро начнут собирать почту.

- Неплохая мысль, - сказал Гальс. - Напишу-ка я родителям.

В моем кармане лежало письмо Пауле, которое я носил уже несколько дней, никак не мог закончить. Я добавил еще нежных слов и свернул его в треугольник. Затем начал письмо к родителям. Как только становится страшно, все мы вспоминаем о родителях, особенно о матери. Чем ближе был час наступления, тем больше я боялся. Я хотел поведать матери о своих чувствах в письме. Лицом к лицу мне всегда было трудно говорить с родителями начистоту, признаваться им даже в мельчайших проступках. Я часто злился на них за то, что они мне не помогают. Но в этот раз я смог выразить наболевшее.

Я привожу свое письмо полностью:

«Дорогие мои родители, особенно мама! Вы, наверное, ругаете меня за то, что я вам мало пишу. Я уже объяснил папе, что мы здесь живем так, что на [206] письма времени не остается. (Тут я слегка приврал: Пауле я написал раз двадцать, а родителям лишь один раз.) Но вот, наконец, я решил попросить у вас прощения и рассказать, как мне живется. Я мог бы написать тебе, мама, по-немецки: я достиг в нем больших успехов. Но по-французски мне писать пока еще немного легче. Жизнь у меня сносная. Я закончил переподготовку и стал настоящим воином. Хотел бы, чтобы вы своими глазами увидели Россию. Вы даже представить себе не можете, какая это огромная страна. Пшеничные поля в окрестностях Парижа - ничто по сравнению с тем, что мы видим здесь. Зимой было ужасно холодно, а теперь стоит сильнейшая жара. Надеюсь, нам не придется провести здесь еще одну зиму. Вы представить себе не можете, через что нам пришлось пройти. Сегодня мы подошли к линии фронта. Пока все спокойно; похоже, нас перебросили сюда на помощь товарищам. Гальс остается моим лучшим другом, нам весело вместе. Вы встретитесь с ним во время моего следующего отпуска, думаю, он вам понравится. А может, война к тому времени уже закончится, и мы благополучно вернемся домой. Все уверены: войне конец, так дальше не может продолжаться, мы не вынесем еще одной такой зимы. Надеюсь, что с моими братьями и сестрами все в порядке, а мой младший брат не слишком распространяется о том, что со мной происходит. Я даже выразить не могу, как мне хочется их увидеть. Папа рассказал, как вам трудно живется. Надеюсь, сейчас немного легче, и вы не так нуждаетесь. Не надо лишать себя всего, лишь бы собрать мне гостинец, мне хватает того, что есть. Мамочка, скоро я расскажу тебе о чудесном событии, которое произошло со мной в Берлине. А пока хочу еще раз сказать, как я вас всех люблю».

Я сложил письмо и вместе с посланием Пауле передал его почтальону. Письма отдали также Гальс, Оленсгейм, Краус, Ленсен.

Тем летним вечером 1943 года все было тихо. В темноте, правда, происходят столкновения между патрулями - но что делать, такова война. [207]

Солдаты принесли ужин. Чуть позже мы поели. Трогать консервы из неприкосновенного запаса нам было запрещено: других запасов у нас не было.

Приближались сумерки, когда фельдфебель из нашего взвода подозвал нас к себе. Он объяснил, что мы должны делать На большой карте района показал нам пункты, которые необходимо занять со всеми предосторожностями. По приказу мы должны быть готовы прикрыть пехотинцев, которые сначала поравняются с нами, а затем пойдут вперед. Он назвал места сбора и указал на другие подробности, которых я до конца не разобрал; затем фельдфебель посоветовал нам отдохнуть: до полуночи мы не понадобимся.

Мы стояли и долго смотрели друг на друга. Теперь все стало ясно: мы примем участие в полномасштабной атаке. У всех у нас появилось дурное предчувствие у каждого на лице было написано: кто-то не вернется живым из боя. Даже в армии победителя есть убитые и раненые: так сказал сам фюрер. Но представить себя на месте убитого никто из нас не мог. Конечно, кто-то погибнет, но я-то буду лишь присутствовать на похоронах. Несмотря на то что опасность не вызывала сомнений, никто не мог и помыслить, что он будет лежать смертельно раненный. С другими людьми такое случается - это случается с тысячами других людей, но не со мной. Все мы думали только так, несмотря на терзавшие нас страхи и сомнения. Даже солдаты из гитлерюгенда, которые несколько лет только и воспитывали в себе готовность к самопожертвованию, не могли представить, что через несколько часов кого-то из них не будет в живых. Можно служить идее, построенной на логике, и готовиться к большому риску, но верить, что произойдет самое худшее, невозможно.

И вот наступила ночь. После удушающей дневной жары она принесла прохладу. Там, где не было войны, люди, должно быть, растянулись на траве перед домами и беседовали с друзьями, наслаждаясь погодой. Часто, когда я был маленький, мы с родителями перед сном совершали прогулку. Отец полагал, что нужно как можно больше наслаждаться такими летними вечерами, и держал [208] меня на свежем воздухе, пока у меня не начинали сами собой закрываться глаза. Гальс заставил меня спуститься с облаков на землю:

- Сайер, приятель, будь внимателен, когда начнется бой. Глупо оказаться убитым перед самым концом войны.

- Да уж, - сказал я. - Глупо.

Всех нас занимали одни и те же мысли, разговаривать было невозможно. Нас всех занимал один вопрос: «Вернусь ли я из боя?»

Где-то в глубине блиндажа играл на гармонике один из «молодых львов». Ему подпевали товарищи. От внезапно раздавшегося разрыва снаряда мы вскочили.

Вот оно, началось! - подумалось каждому.

Но все затихло.

К нам подошел Ленсен.

- Первая линия советского фронта находится отсюда менее чем в четырехстах метрах, - объяснил он. - Мне только что сказал фельдфебель. Это же совсем рядом.

- Но и не слишком близко, - заметил ветеран, который не участвовал в споре. - Хоть выспимся в покое. Под Смоленском иваны прорыли окопы на расстоянии броска гранаты.

Все молчали.

- Я командую шестым взводом, - сказал Ленсен. - Мне нужно пробраться прямо под нос ивану, чтобы сковать движение, когда начнется наступление основных сил. Можете представить...

- И нам предстоит то же самое, - произнес фельдфебель, которому было поручено возглавлять наш взвод. - Я слыхал, что мы подойдем прямо к их позициям.

А мы-то молились о том, чтобы нам не выпало слишком опасное задание.

- Но ведь русские разведчики наверняка нас заметят, - в ужасе вскричал Линдберг.

- Да, это будет самая сложная часть операции. Остается надеяться на темную ночь. Нам сказали не стрелять до начала атаки, чтобы незаметно подобраться к позициям врага. [209]

- Не забудьте о минах, - произнес ветеран, который и не собирался спать.

- Солдаты из штрафного батальона проверили подходы. Они сделали все, что было в их силах.

- Вот это мне нравится! - хмыкнул ветеран. - В любом случае, увидите проволоку, не дергайте.

- Если ты не заткнешься, - угрожающе произнес Ленсен, - то заснешь еще до атаки. - Он потряс крепким кулаком перед носом старого солдата. Тот ухмыльнулся, но промолчал.

- А что, если мы наткнемся на ивана? - спросил гренадер Краус. - Тогда нам нужно будет воспользоваться оружием, разве не так?

- Лишь в самом крайнем случае, - отвечал фельдфебель. - По идее мы должны неожиданно напасть на них и устранить без всякого шума.

Без всякого шума! Это как же?

- Ударить прикладом ружья или огреть лопатами? - встревоженно спросил Гальс.

- Лопатами, штыками, да чем угодно. Мы должны от них избавиться, вот и все. Не поднимая тревоги.

- Возьмем их в плен, - пробормотал юный Линдберг.

- Ты что, рехнулся? - сказал фельдфебель. - Отряд не может брать пленных во время наступления. Что мы с ними будем делать?

- Черт, - произнес Гальс. - Получается, нам нужно их ухлопать?

- Что, испугался? - спросил Ленсен.

- Вовсе нет. - Гальс желал показать, что он настоящий мужчина. Но лицо его побелело.

Я посмотрел на лопатку, висевшую у пояса моего лучшего друга. Тут нам пришлось встать, чтобы пропустить капитана и его роту.

- А в каком именно пункте мы находимся? - наивно спросил юный Линдберг.

- В России, - ответил ветеран.

Но никто не засмеялся. Фельдфебель объяснил, что мы находимся в трех милях к северо-западу от Белгорода. [210]

- Пойду-ка я спать, - заикаясь, произнес Гальс. От всех этих приготовлений ему было явно не по себе.

Мы улеглись рядом друг с другом, даже не раскладывая спальные мешки. Во тьме поблескивал металл пулемета, который Гальс опустил дулом в траншею. Сон не шел - не потому, что мы не могли спать под открытым небом во всем снаряжении - так мы спали уже не один раз, но из-за того, что нас беспокоило будущее.

- Ну вас к черту... Высплюсь, когда окажусь на том свете, - во весь голос сказал гренадер Краус. Он поднялся и стал мочиться у стены траншеи.

Я еще долго лежал без сна и все думал, думал... В конце концов я погрузился в сон и проспал часа три. Разбудил меня отдаленный шум мотора. От моего движения проснулись Гальс и Гумперс, еще один гренадер, который лежал рядом и положил голову мне на плечо.

- Что там еще? - просипел он сонным голосом.

- Не знаю. Мне показалось, нас зовут.

- Который час? - спросил Гальс.

Я взглянул на подаренные в школе часы:

- Двадцать минут третьего.

- А когда светает? - спросил юный Линдберг, который совсем не сомкнул глаз.

- В это время года, наверное, рано. Двигатели не умолкали.

- Если эти водители не заткнут свою тачку, они перебудят всех русских.

Мы попытались снова заснуть, но не смогли. Через полчаса за стенами блиндажа послышались какие-то звуки. Поскольку было темно, мы предположили, что это солдаты собирают свои пожитки. Повернулись в ту сторону, чтобы понять, что происходит, когда появился фельдфебель.

- Взводы восемь и девять? - спросил он, понизив голос.

- На месте! - отвечали взводные.

- Выходите через пять минут и отправляйтесь на назначенные позиции. Желаю удачи!

Все размышления мы тут же оставили позади, а в голове стало пусто, будто после анестезии. Все взялись за [211] оружие, проверили, хорошо ли закреплено снаряжение, как учил нас капитан Финк, особенно правильно ли сидят ремешки, удерживающие каску. Гальс взвалил на плечи пулемет, а Линдберг, его помощник, протиснулся перед ним. Лишь ветеран - второй пулеметчик нашего взвода - действовал так, будто забыл, что нам предстояло. Он не спешил, в отличие от остальных. Он уже бывал в таких переделках, поэтому, прислонив тяжеленный пулемет к ноге, ждал приказа двигаться.

- Надеюсь, с тобой все в порядке, - обратился ветеран к своему пулемету с сардонической усмешкой.

- Восьмой взвод! - вызвал фельдфебель. Его голос звучал так, будто он получил удар током. - За мной и молча!

Мы вышли и, держась вместе, пошли по траншее к передовым позициям. Фельдфебель возглавлял шествие. Перед ним шел двадцатидвухлетний гренадер Гумперс; затем Гальс, которому только исполнилось восемнадцать, и Линдберг, которому не было и семнадцати; затем три пулеметчика, чех, возраст которого было трудно определить, а имя невозможно произнести, выходец из Судетской области. За мною шел ветеран с помощником, еще одним насмерть перепуганным мальчишкой. Замыкал шествие Краус, которому было далеко за двадцать. Мы шли правильным порядком, как нас учили в лагере, где пришлось здорово попотеть.

Слышались звуки, но, откуда они доносились, с русской стороны или с немецкой, было непонятно. Мы прошли несколько траншей, переполненных солдатами, еще спавшими в теплой летней атмосфере, и наконец посреди леса выбрались из своего окопа. Юный Линдберг, навьюченный, как ослик, споткнулся при подъеме, магазины пулемета, которые он нес, ударились друг о друга. Фельдфебель схватил его за лямки и помог выбраться наружу. Затем гневно посмотрел на него и двинул по голени. Мы поодиночке дошли до края леса. Вдруг фельдфебель остановился как вкопанный, и мы чуть не врезались друг в друга.

- Да здесь потемней, чем в преисподней, - шепнул мне ветеран. [212]

Мне показалось, что наш проводник, дав нам сигнал остановиться, сам продолжал идти вперед. Мы ждали нового приказа. Несмотря на попытки соблюдать полную тишину, оружие все же издало несколько металлических звуков.

Фельдфебель вернулся, и мы снова отправились в путь. Добрались до окопов, расположенных на краю леса, где нас уже поджидали разведчики, затаившиеся, как змеи. Мы спустились в их небольшой окоп.

- Ложись на землю, - прошептал мне судетец, который в принципе шел впереди меня. - Передай остальным.

Один за другим мы покинули последние немецкие позиции и поползли по теплой земле, находившейся на ничейной территории. Я не отрывал глаз от подбитых гвоздями сапог судетца, пытаясь не выпускать его из виду. Время от времени передо мной возникал силуэт товарища, которому приходилось перелезать через какое-то препятствие. Иногда же носки сапог солдата, который полз передо мной, неожиданно останавливались в сантиметре от моего носа. Тогда меня охватывал ужас: а вдруг судетец потерял из виду идущего впереди. Но через мгновение он уже снова пускался в путь, и ко мне возвращалась уверенность: ведь я был не один.

В такие минуты даже у тех, кто склонен к размышлению, все мысли из головы улетучиваются. Кажется, что нет ничего важнее, чем сухая палка, которая врезалась тебе в живот и которую ты должен отбросить, не произведя шума. Чувства до предела обостряются, а сердце бьется так, что вот-вот выскочит из груди.

Мы, как черепахи, продвигались по успевшей нам изрядно надоесть русской земле

Нам пришлось проползти по полосе песка, на которой нас можно было прекрасно заметить. Мы подмяли под себя колючие вьющиеся стебли, которые сначала приняли за протянутую русскими проволоку. Затем подошли к заболоченному оврагу и здесь остановились. Фельдфебель, который прекрасно ориентировался на местности, еще раз прокрутил в голове пройденный нами путь, пытаясь понять, где мы [213] находимся в данный момент. Запах в овраге был как в чумном бараке. Когда мы снова отправились в путь, я с ужасом увидел две неподвижные фигуры, лежавшие на песке в двух метрах справа от нас. Я толкнул под локоть ветерана и указал на них, но тот посмотрел и равнодушно отвернулся. С ужасом я понял, что перед нами два трупа, и мы оставим их гнить, пока они не будут захоронены в братской могиле.

У меня возникло впечатление, что мы ползем в Китай. Прошло полчаса с тех пор, как мы отправились в путь, когда на глаза нам впервые попалась протянутая русскими проволока. Каждый из нас с сжавшимся сердцем ждал, когда передовой разведчик откроет нам путь. Всякий раз, слыша, как перекусывают проволоку, мы ожидали, что вот-вот взорвется мина и появится облако дыма. По нашим лицам, покрытым сажей, струился пот. Пока мы пробирались под советской проволокой, делая не более пятнадцати метров в час, постарели, наверное, на несколько лет.

Мы на минуту остановились и собрались вместе С передовых позиций русских доносились какие-то звуки. Мы посмотрели друг на друга и поняли, что каждый из нас испытывает одни и те же чувства. Еще двадцать метров мы проползли по низкому кустарнику и по траве. Послышались голоса. Теперь сомнений не оставалось: мы добрались до первой линии русских.

Неожиданно показалась едва заметная фигура - советский разведчик, склонившийся над окопом, где находились его товарищи. Мы затаили дыхание и медленно подняли оружие, глядя на фельдфебеля, который застыл в напряжении, и друг на друга. Этот взгляд было трудно объяснить. Русский пошел в нашем направлении, затем вернулся. Фельдфебель достал из-за пояса нож. На мгновение сверкнуло его лезвие, а затем он медленно воткнул его в землю перед Гумперсом, указывая пальцем на русского.

Гренадер широко раскрыл глаза и с ужасом переводил взгляд с ножа на фельдфебеля. Тот нетерпеливо взмахнул рукой, и Гумперс дрожащей рукой схватился за рукоять кинжала. С немой мольбой гренадер пополз [214] вперед. Мы со страхом следили за его движениями и покрепче сжали зубы, чтобы не закричать. Затем он исчез в темноте.

Русский продолжал мирно беседовать с друзьями, как будто война шла в тысяче километров от него. Он сделал еще несколько шагов. В отдалении послышались новые голоса. На несколько секунд, показавшихся вечностью, каждый из нас, казалось, забыл о своем существовании. Русский пошел туда, где затаился Гумперс, и повернулся. В этот момент за ним возникла вторая фигура. Это был Гумперс, одним прыжком преодолевший четыре-пять метров, отделявших его от жертвы. Русский развернулся. Мы услыхали приглушенный крик и звуки борьбы. Из окопа, находившегося чуть поодаль, донеслись голоса русских. Затем мы увидели фигуру нашего гренадера, который катился по земле, и услышали его крик:

- Друзья, на помощь!

Русский отпрыгнул в сторону. Ночь прорезал звук пулемета. Слева от меня начал стрельбу еще один пулемет, его пули настигли русского, который свалился в окоп.

Донеслись испуганные голоса:

- Немцы! Немцы!

Совершив бросок, на который, как я думал, он даже и не был способен, ветеран бросил правой рукой гранату. На две-три секунды она исчезла в темноте. Затем в окопе вспыхнул яркий свет и послышалось несколько вскриков. Вновь наступила тишина.

Мы как можно быстрее отошли, держась параллельно проволоке. Позади послышался шум. Рискуя нарваться на мину или на пулю, укрылись за холмом и, еле переводя дух, попытались занять оборонительную позицию.

- Идиоты! - закричал фельдфебель на Крауса и ветерана. - Разве я давал приказ открывать огонь? Теперь мы отсюда не выберемся.

Он боялся не меньше остальных.

- Но Гумперс просил о помощи, фельдфебель, - оправдывался Краус. - Он попал в переплет. [215]

Через мгновение от вспышек трассирующих пуль и осветительных ракет вокруг стало светло: русские стреляли непрерывно и наугад бросали гранаты.

- С нами покончено.

Юный Линдберг чуть не плакал.

- Быстро, достаньте лопаты! - закричал судетец. - Надо окопаться, или они перебьют нас.

- Никому не двигаться! - скомандовал ветеран. Мы так боялись, что повиновались ему, ни говоря не слова. В его голосе звучало больше уверенности, чем у фельдфебеля. Мы совершенно застыли, даже боялись моргнуть. Снова вспышка. Каждому, кто не лежал лицом к земле, стали видны мельчайшие подробности на поле боя. Перед нами распростерлись трупы Гумперса и русского, еще пять или шесть линий окопов располагались перед клинообразными позициями пехоты. От других вспышек осветился край леса, откуда мы пришли. К счастью, русские, которые находились ближе всего от нас, ничего не заметили за прикрывавшим нас холмом Но солдаты, расположенные на дальних позициях, которые мы заметили при вспышке, могли нас увидеть. И они действительно стали швырять гранаты, что получалось у русских совсем неплохо.

- Господи, - сказал ветеран. - Если они попадут в нас, с нами покончено.

- Давайте выроем окоп, - распустил сопли Линдберг.

- Да заткнись ты. Можешь копать животом, если уж так хочется, но оставь лопаты в покое. Если прикинемся мертвыми, может, они решат, что так оно и есть.

На другой стороне холма что-то упало с глухим звуком. С вершины на нас посыпалась земля. Новых вспышек не было, а уже упавшие осветительные ракеты затухали. Русские выкрикивали какие-то проклятия Где-то слева разорвалась еще одна граната, мы услыхали сквозь шум взрыва, как разлетаются осколки. Рядом с ветераном раздался стон.

- Тихо. Держись! - проговорил он сквозь зубы своему напарнику. - Если они услышат хоть один звук, с нами будет покончено. [216]

Парень схватился за лицо, перекошенное от боли. Его руки дрожали.

- Молчи. - Ветеран положил руку на локоть солдата. - Будь мужчиной.

Повсюду вокруг рвались гранаты. Напарник ветерана сжал кулаки, глаза его наполнились слезами. Он шмыгал носом.

- Тихо, - снова прошептал ветеран.

Ракеты на земле догорели, вокруг нас снова стало темно. Русские обнаружили севернее нас еще один немецкий отряд. Теперь пришла его очередь получить свою порцию пуль и гранат.

Параллельно нашей позиции проползли несколько русских солдат. По нашим спинам заструился холодный пот. Ветеран держал гранату в десяти сантиметрах от моего носа. Мы застыли. Русские добрались до самой проволоки, а затем повернули обратно.

Мы снова вздохнули. Раненый солдат зарылся лицом в землю, чтобы приглушить стоны.

- Трясутся не меньше нашего, - произнес ветеран. - Им приказывают ползти сюда и выяснить обстановку. Они пройдут немного, а затем со всех ног несутся обратно, и докладывают, что ничего не видели.

- Уже почти рассвело, - прошептал фельдфебель. - Думаю, нам лучше остаться здесь.

- А я так не думаю, фельдфебель. Нам лучше убраться отсюда подобру-поздорову.

- Может, вы и правы. Ты. - Фельдфебель указал на Гальса. - Метрах в двадцати отсюда окоп, рядом с проволокой. Быстро туда.

Гальс и Линдберг заскользили по-пластунски в указанном направлении.

- Куда попало? - спросил ветеран у раненого, тронув его за плечо.

Мальчишка поднял лицо, вымазанное грязью и слезами.

- Я не могу пошевелиться, - сказал он. - Болит здесь. - Он дотронулся до бедра.

- Задело осколком. Не двигайся. Мы пришлем тебе помощь. [217]

- Хорошо, - сказал парень и снова уткнулся в грязь.

- Наши войска должны быгь здесь через десять - пятнадцать минут, если все пройдет хорошо, - сказал фельдфебель, посмотрев на часы.

На горизонте замаячил рассвет. Вскоре встанет солнце. Мы лихорадочно ждали.

- Разве вначале не будет артподготовки?

- Нам повезет, если ее не будет, - произнес ветеран. - Нам от нее будет не легче, чем Иванам.

- Артподготовки не будет, - объяснил сержант. - Первые отряды должны неожиданно напасть на противника. Нас же послали нейтрализовать его оборону.

- Но наши солдаты могут принять нас за русских и перерезать глотки.

- Не исключено, - усмехнулся ветеран. До нас доносились голоса русских. Слышимость была такая, что казалось, мы сидим рядом с ними в траншее.

- Они-то уж не беспокоятся, - заметил чех.

- А что толку беспокоиться? Через час мы все равно будем на том свете, - произнес ветеран так, будто думал вслух.

Быстро светало. Мы уже различали пехоту русских, находившуюся на прицеле пулемета ветерана, а ниже слева неподвижную серую массу: это затаились Гальс, Линдберг и пулемет.

- Ты, парень, - обратился ко мне ветеран. - Заменишь моего напарника. Давай сюда, ложись слева от меня.

- Сейчас, - сказал я и пополз в указанном направлении, уткнувшись через минуту носом в ленту пулемета.

Теперь мы могли как следует рассмотреть позиции русских, находившиеся в ста метрах от нас. С нашего холма, расположенного прямо напротив противника, мы видели серые, испачканные лица. Теперь я сам удивляюсь, как это русские не захватили наш холм. Однако повсюду вокруг были такие же возвышенности, и занять их все противнику не представлялось возможным. Фельдфебель указал нам на что-то происходившее слева от нас. [218]

- Глядите! - Он едва не закричал.

Мы осторожно повернулись. По земле ползли немецкие солдаты, они прорывались через защитную проволоку русских. Повсюду, насколько хватало глаз, виднелись распластанные на земле фигуры.

- Наши! - произнес ветеран. На его лице появилась слабая улыбка.

- Приготовьтесь стрелять, как только противник пошевелится, - добавил фельдфебель.

Неожиданно по моему телу прошла дрожь, которую я был не в силах остановить. Я дрожал не от страха: просто теперь, когда наша задача близилась к завершению, страх и напряжение, которые я до сих пор держал в себе, вырывались наружу. Мне удалось открыть затвор магазина и при помощи ветерана запихнуть туда пулеметную ленту. Чтобы затвор не щелкнул, я не до конца закрыл его.

Слева начался бал, достойный музыки Сен-Санса. Он будет продолжаться несколько дней. Через секунду кто-то из немецких солдат задел проволоку, прикрепленную к минам. Все вокруг - позиция русских, тела Гумперса и его противника, наш холмик и даже наши сердца - сотрясли взрывы, напоминавшие раскаты грома. Нам показалось, что ползущих солдат разнесло на куски. Но воины гитлерюгенда - ведь это они ползли в нашем направлении - поднялись и рванули через проволоку. Гальс открыл огонь. Ветеран защелкнул затвор и прислонил пулемет к плечу.

- Огонь! - скомандовал фельдфебель. - Сотрите их с лица земли.

Русские бросились в окопы. По моим рукам со страшной быстротой прошла лента патронов калибра 7,7; грохот пулемета оглушил меня.

Сквозь дымку от выстрелов я с трудом наблюдал за происходящим. Пулемет подпрыгивал на станине, вместе с ним трясся и ветеран. Его стрельба поставила окончательную точку в завязавшейся схватке. Вдалеке за нами палила из всех орудий немецкая артиллерия, обстреливавшая вторую линию окопов неприятеля Русские, не ожидавшие нападения, отчаянно пытались организовать [219] оборону, но отовсюду из темноты выпрыгивали на них «молодые львы». Они разносили на куски и солдат, и оружие. Повсюду в долине слышался оглушительный грохот тысяч взрывов.

Впереди, за позициями русских, немецкая авиация бомбила довольно крупный город. От огромных пожарищ по земле на расстоянии пятидесяти метров стелился дым. Я заправил в магазин пулемета вторую ленту. Ветеран безостановочно палил по живым и мертвым людям, укрывшимся в передовых окопах советских войск. Тут, среди всего этого грохота, мы ясно различили рокот танков.

- Наши идут! - радостно закричал чех.

Гальс с Линдбергом оставили свою позицию и вприпрыжку побежали к нам; мы даже подумали, что кого-то из них ранило. Они ушли вовремя. Секунду спустя по земле, на которой они только что лежали, прошел танк, который подмял гусеницами проволоку. Развороченная земля сотрясалась от взрыва мин, останавливавших танки или осыпавших осколками пехотинцев. Танк, а за ним еще два подошли близко к нам, направляясь к позициям врага, которые мы уже обстреливали в течение нескольких минут. И вот танк уже переходит траншею, в которой полно трупов русских солдат. Через кровавое месиво проходит второй, а затем и третий танк. К их гусеницам пристали остатки человеческих тел, от вида которых наш фельдфебель непроизвольно вскрикнул. Молодые солдаты, которые до сих пор знали только удовольствия казарменной жизни, поняли наконец, какова действительность. Мы услышали, как кто-то закричал от ужаса, а затем раздался победный клич: первая волна немецкого наступления продолжала продвигаться вперед. Из лесов позади появлялись новые танки. Они подминали под себя молодые деревца и кусты и шли прямо на отряды пехоты. Пехотинцы разбегались, освобождая им путь. Если где-то на земле лежали раненые, значит, им крупно не повезло.

Первый этап атаки намечалось пройти молниеносно: ничто не должно задерживать продвижение танков. К нам присоединился отряд пехоты. Их фельдфебель [220] разговаривал с нашим, когда танк пошел прямо на нас. Все разбежались. К танку побежал солдат. Он махал танкистам, чтобы они остановились, но танк, будто ослепшее чудище, продолжал ползти по земле, пройдя в паре метров от нашего холма. В спешке я зацепился за станину пулемета и растянулся на противоположной стороне холма. Чудовищная машина прошла по линии нашей обороны; ко мне с угрожающей быстротою приближались ее гусеницы.

Что было дальше, я почти ничего не помню. Лишь отдельные моменты всплывают в моей памяти. Трудно вспомнить, что происходит, когда ты ни о чем не думаешь, не пытаешься что-либо предвидеть или понять, когда под стальной каской одна пустая голова и пара глаз, остекленевших, как глаза животного, столкнувшегося со смертельной опасностью. В голове звучат взрывы: одни ближе, другие дальше, одни сильнее, другие слабее, слышатся крики обезумевших людей, которые затем, в зависимости от исхода битвы, будут названы криками героев или безжалостных убийц. Слышатся и стоны раненых, тех, кто умирает в муках, взирая на свое изувеченное тело, панические крики солдат, которые бегут, не разбирая дороги. Мелькают в сознании наводящие ужас зрелища: внутренности, которые тянутся от одного мертвеца к другому среди развалин; дымящиеся орудия, напоминающие разделанных животных; деревья, поваленные на землю; окна домов, превратившихся в пыль... Офицеры и фельдфебели среди всего этого ужаса проводят перегруппировку взводов и рот.

Вот так мне впервые пришлось участвовать в немецком наступлении к северу от Белгорода; под приказы, еле доносящиеся из-за шума и облаков пыли, идя за танками. Сопротивление неприятеля было сломлено; снова все или попало в руки немцев, или было уничтожено. Полчища русских солдат отступили в глубину своей огромной страны.

Помню и то, что мы захватили тысячи военнопленных. Среди них были те, кто перешел на нашу сторону и тут же передал нашим солдатам, которым было на все наплевать, списки тех, кого следовало расстрелять в [221] первую очередь. Мне вспоминаются русские грузовики, в которых укрылось две-три тысячи солдат противника, намеренные во что бы то ни стало остановить наше наступление, и пулемет, который мы с ветераном непрерывно подпитывали патронами, пулемет Гальса, а также 10-й роты, которая была переформирована. Солдаты 10-й роты стреляли и смеялись: они мстили за павших товарищей. Мы обстреляли танки врага противотанковыми снарядами и слышали вопли русских, которые уже не отваживались двигаться, сдаваться или перейти в наступление. А затем все поглотил огонь. Жар стал настолько сильным, что мы отошли.

К полудню советские войска попытались перейти в наступление. Они осыпали градом снарядов новые волны «молодых львов». Но ничто не могло их задержать даже на мгновение. К исходу второго дня выжженные останки Белгорода перешли в руки победителей.

Обезумев от успеха, мы без передышки продолжали наступление, увеличивая клин, которым врезались в центральный фронт советских войск. Как утверждали наши так называемые информационные службы, против нас сражалось 150 тысяч солдат. На самом деле их было скорее 400-500 тысяч; их сопротивление смогли сломить 60 тысяч немцев.

К вечеру третьего дня непрерывного боя, во время которого нам удалось сомкнуть глаза лишь на полчаса, не более, мы совершенно обезумели: нам казалось, что мы способны на все. Из нашего взвода выбыли чех и фельдфебель, которые либо погибли, либо были ранены и остались лежать среди развалин; в наши ряды влилось два гренадера, оторвавшиеся от своих частей. Теперь мы разделились на три группы - среди них был одиннадцатый взвод, в котором сражался Оленсгейм, и семнадцатый, снова влившийся в наши ряды. Ими командовал лейтенант. Нам было приказано уничтожить очаги сопротивления на развалинах деревни. Там еще продолжались бои, хотя отступающие советские войска уже оставили эти позиции.

Перед нами открылось зрелище, которое напоминало судный день. Впрочем, возможность уснуть в тихом [222] углу занимала нас больше, чем шальная пуля русских. От взрывов, раздававшихся с переднего края наступления, содрогался воздух, засоряя наши ослабевшие легкие. Все молчали, лишь изредка слышались команды: «Стой!», «Смирно!», и мы бросались на горящую землю. Мы настолько устали, что поднимались лишь тогда, когда полностью подавляли очередной очаг сопротивления - оставшихся без подкрепления солдат, засевших в каком-нибудь окопе. Иногда из укрытия появлялись солдаты с поднятыми руками: те, кто желал сдаться в плен. И каждый раз повторялась одна и та же трагедия. Краус по приказу лейтенанта пристрелил четверых капитулировавших, судетец двух, а солдаты из 17-й роты девятерых. Юный Линдберг, который с самого начала наступления пребывал в состоянии панического ужаса (он или рыдал, или хохотал), взял у Крауса пулемет и уложил двух большевиков. Двое убитых были намного старше парня и до последнего момента молили о пощаде. Еще долго мы слышали их крики. Но Линдберг, которого охватил приступ гнева, стрелял, пока крики не затихли.

Помню еще «хлебный дом». Мы его так назвали, потому что, перебив всех, кто в нем засел, нашли несколько буханок хлеба и расправились с ними в качестве вознаграждения за ужасы, которые свалились на нашу голову. От страха и усталости мы обезумели. Нервы наши были напряжены до предела. Мы с трудом повиновались приказам и крикам, предупреждающим об опасности, которые сыпались непрерывной чередой. Брать пленных нам было запрещено. Мы знали, что и русские не берут в плен, поэтому, как ни хотелось нам спать, приходилось поддерживать себя в полусонном состоянии, зная, что где-то поблизости бродят большевики. Или они, или мы - вот почему и я, и мой друг Гальс кинули в «хлебный дом» гранаты, хотя русские выставили там белый флаг.

Когда наше бесконечное наступление подошло к концу, мы растянулись на дне воронки и долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Мы все словно онемели. Кители наши были расстегнуты, изорваны в клочья, а от приставшей к ним грязи сливались с цветом [223] земли. В воздухе по-прежнему грохотали взрывы и ощущался запах гари. Погибло еще четверо наших, а с собой мы несли пять-шесть раненых, среди которых был и Оленсгейм. В окопе нас собралось человек двадцать. Мы пытались привести в порядок мысли, но невидящий взор блуждал по выгоревшей окрестности, а в головах было пусто.

По радио объявили, что наступление под Белгородом увенчалось успехом. С него должно было начаться дальнейшее продвижение немецких войск на восток.

На четвертый или пятый день мы прошли через Белгород, не останавливаясь в городе. Солдаты, участвовавшие в наступлении, собирались с силами. На обочинах дороги спали бесчисленные пехотинцы. Вскоре нас погрузили в грузовик и привезли на новую позицию. Я не понимаю, в чем заключалось стратегическое значение полуразрушенной деревни, но, вероятно, с нее должно было начаться следующее наступление. Красивый ландшафт - сады крепких деревьев и ручьи, по берегам которых росли ивы, - напомнил мне почему-то Нормандию. Повсюду виднелись оборонительные сооружения и сборные пункты наступательных немецких подразделений.

Среди развалин деревенских изб мы начали сооружать позицию. Прежде всего надо было избавиться от трупов тридцати большевиков, лежавших среди руин. Мы сбросили их в небольшом садике, за которым когда-то, по-видимому, тщательно ухаживали. Стояла невыносимая жара. От ярких лучей солнца мы жмурились, и складки на наших лицах обозначались еще более резко. Свет лился и на лица убитых русских, остановившиеся зрачки которых были неестественно расширены. Я смотрел на них, и внутри у меня все переворачивалось.

- Разве не удивительно, - спокойно заметил судетец, - как быстро растет борода у мертвецов. Ты только посмотри. - Он ногой перевернул труп. В рубашке мертвеца зияло семь-восемь отверстий, вокруг которых запеклась кровь - Небось вчера побрился, как раз перед тем, как его пристрелили. Посмотри на него. У него [224] борода, которую, будь он жив, пришлось бы отращивать неделю.

- А вот гляньте на этого, - засмеялся другой солдат. Он расчищал здание, в которое попал тяжелый минометный снаряд. У русского солдата, которого он с собой притащил, не было головы.

- Ты лучше пойди да сам побрейся, а то, когда завтра настанет твоя очередь, тебя никто и не узнает. От твоих глупостей тошно становится. Можно подумать, ты такое впервые увидел. - Ветеран присел на кучу обломков и открыл котелок.

Мы обнаружили подвал, из которого вышел отличный оборонительный пункт, и втащили туда оба наших пулемета. Мы прорыли вентиляционное отверстие, которое засыпало, когда дом обрушился, и даже расширили его. На несколько минут прервали работу и смотрели на пролетающий немецкий самолет. Где-то неподалеку на иванов посыпался целый дождь бомб.

Гальс пробил в каменной стене дыру, соображая, как лучше устроить бойницы. Линдберг, который тоже участвовал в сооружении убежища, радовался до безумия. Все, что работало в нашу пользу, приводило его в жуткий восторг. А он только плакал от страха и мочился в штаны. Мы с ветераном пытались скобами закрепить вентиляционное отверстие, но дело не ладилось. При каждом движении наши каски бились о низкий потолок. За нами Краус с двумя гренадерами убирали камни и прочий мусор, валявшийся на полу. Один поднял пустую бутылку и, по гражданской привычке, поставил ее у стены.

Как я уже говорил, мы потеряли фельдфебеля. Командование нашим взводом взял на себя ветеран, получивший звание обер-ефрейтора. Но мы по-прежнему подчинялись приказам другого толстого фельдфебеля, который погиб через два дня. Этот мерзавец дотошно проверял нашу работу: он заставлял доделывать то одно, то другое, и даже не знал, что жить ему осталось всего два дня.

Целый день мы наблюдали за тем, как мимо проходят солдаты, с которых ручьем льет пот. А в отдалении [225] раздавались взрывы и вспыхивали огни осветительных ракет.

Именно тогда начались наши новые мучения. Придя потихоньку в себя, мы стали осознавать, что же, собственно, с нами произошло. Нам вдруг пришло в голову, что с нами рядом больше нет ни фельдфебеля, ни Гумперса, ни чеха, ни раненого парня, предоставленного своей участи. Мы пытались стереть из памяти воспоминания о русской траншее, которую сами же обстреляли из пулемета, и о танках, кативших прямо по человеческим телам, о деревне, переполненной трупами большевиков, о разрывах снарядов вражеской артиллерии на узких улочках, напичканных солдатами гитлерюгенда, - пытались забыть о всем, что нас пугало и вызывало отвращение. Нас внезапно охватил ужас, от которого по коже бежали мурашки, а волосы вставали дыбом. Я больше не мог ощущать внешний мир: было такое впечатление, будто я раздвоился. Я знал, что не способен такое вынести - не потому, что я лучше других, а потому, что такое не должно происходить с молодым человеком, который живет нормальной жизнью, как другие люди.

Три гренадера стояли у лестницы. Ветеран, расположившийся в одиночестве у вентиляционного отверстия, через которое заглядывало в комнату солнце, шарил по карманам и раскладывал свои припасы на гладком камне. Гальс свернулся на скамье и молчал, а Линдберг и судетец молча смотрели в дыры, пробитые в стене, хотя мысли их были явно далеко отсюда. Я подошел к Гальсу и лег рядом. Несколько минут мы смотрели друг на друга, не в силах произнести слова.

- Какого дьявола нам здесь понадобилось? - наконец произнес Гальс. Черты его лица со времен нашего пребывания в белостокских казармах ужесточились.

Я ограничился жестом, давая понять, что и сам не знаю.

- Спать хочется, да не могу заснуть, - произнес он.

- Да уж. Здесь такая же жарища, как снаружи.

- Может, все-таки пойдем прогуляемся? Мы выбрались наружу и сделали несколько шагов по освещенному солнцем дворику. [226]

- Может, хоть там холодная вода. - Я указал на сад, перед которым тек ручеек

- Я пить не хочу - и есть тоже, - к моему изумлению, ответил Гальс

А я-то привык к его прожорливости!

- Ты что, заболел?

- Да нет, просто тошно. Я чертовски устал, а как посмотрю вон на тех парней, становится совсем паршиво. - Он кивком указал на тридцать трупов, разлагавшихся в садике.

- Что поделать. Теперь они нам не страшны, - ответил я тоном, которму удивляюсь до сих пор.

- Наших подобрали еще до того, как мы сюда пришли, - продолжал Гальс. - В деревне свежевскопанная земля. Не знаю, сколько они туда впихнули. А скольких мы застрелили!

Несколько минут прошли в молчании.

- Как знать, может, скоро нас сменят.

- Да уж, - сказал Гальс. - Хотелось бы. Когда мы расстреляли иванов в «хлебном доме», то вели себя как последние подлецы.

Ему явно не давали покоя те же мысли, что и мне.

- Но теперь с «хлебным домом» покончено, и тут уж ничего не поделаешь, - отвечал я.

Я до сих пор ощущаю, как бегут по моим рукам пулеметные ленты, вижу, как из дула пулемета при каждом выстреле вылетает со вспышкой смертоносный свинец, сила отдачи ранит мне лицо и руки, а в грохоте пальбы раздаются отчаянные крики: «Помогите! Помогите!» Что-то страшное и отвратительное вселилось в наши души, не желает выходить и преследует нас.

Солнце светило ярко, но мы понятия не имели, который час. Еще утро или уже наступил день? Да какая разница: ели и пили мы, когда хотели, спали, когда могли, а думать пытались, когда снимали каску. Просто удивительно, как каска мешает думать...

Еще стоял день, когда в сады ворвался грохот заградительного огня противника; но пострадали от него прежде всего наши войска, которые вели наступление. Мы же забрались в убежище, в подвал, и со страхом [227] взирали на потолок, с которого при каждом разрыве сыпалась штукатурка.

- Надо было его укрепить, - сказал ветеран. - Если рядом разорвется бомба, нас погребет под развалинами.

Обстрел продолжался не менее двух часов. Несколько снарядов упало поблизости от нас, но рассчитаны они были явно для немецких войск, которые вели наступление. На пальбу орудий противника отвечали огнем наши пушки, и грохот от артиллерийских снарядов был столь силен, что больше практически ничего было слышно Русские гаубицы стреляли на расстоянии всего лишь тридцати метров. К тому же над нами пролетали снаряды наших гаубиц, и вероятность того, что потолок обрушится от них, была ничуть не меньше.

Во время обстрела мы чувствовали огромное напряжение. Пытались делать предсказания, но события опровергали только что сделанные прогнозы. Ветеран с беспокойством курил одну сигарету за другой и без конца требовал, чтобы мы заткнулись. Краус забился в угол и там бурчал себе что-то по нос, наверное, молился.

Вечером у нас побывал взвод, участвовавший в контратаке; солдаты установили поблизости противотанковое орудие. Немного позднее появился полковник, который проинспектировал подпорки, поставленные нами, чтобы крыша совсем не обрушилась.

- Молодцы, - произнес полковник. Он обошел наш взвод, предложил каждому сигарету и затем направился в дивизию «Великая Германия», расположенную еще ближе к фронту.

Темнело. На фоне сломанных деревьев вспыхивали огни. Битва продолжалось, и напряжение становилось невыносимым. Нам пришлось выставить снаружи караул, так что никто из нашего отряда как следует не выспался. На рассвете нас подняли и приказали оставить обжитое убежище и продвигаться в глубь советской территории. Немецкое наступление продолжалось.

Мы своими глазами увидели целое поле мертвых солдат гитлерюгенда: они погибли во время вчерашнего артиллерийского налета. С каждым шагом мы понимали, что может произойти и с нашей презренной плотью. [228]

- Хоть бы закопали их, нам бы не пришлось на это смотреть, - пробурчал Гальс.

Все засмеялись, словно он пошутил.

Участок, по которому мы шли, представлял собой сплошные воронки. Как кто-то смог выжить здесь, просто удивительно. За насыпью располагался полевой госпиталь: по крикам и стонам, доносившимся из него, можно было подумать, что там скотобойня. Увиденное нас потрясло. Я чуть не упал в обморок, а Линдберг от страха разрыдался. Пройдя за загородку, мы уставились в небо. Перед нами будто во сне проходили молодые солдаты с оторванными руками, гноящимися ранами, торчащими из животов кишками, прикрытыми простынями.

Пройдя госпиталь, мы форсировали канал. Вода доходила нам до груди; но ее прохлада привела нас в чувство. На дальнем берегу поросший травой дерн был покрыт трупами русских. Черный от гари, стоял русский танк; позади его виднелось орудие и тела танкистов, которых разнесло на куски. Слева еще с большей яростью кипел бой. Нам показалось, что один из русских пулеметчиков, лежащий на поле боя, застонал. Мы подошли к нему. Кто-то из солдат откупорил фляжку и поднял его окровавленную голову. Русский уставился на нас широко распахнутыми глазами, в которых сквозил страх. Он вскрикнул, и его голова упала на колесо орудия. Пулеметчик был мертв.

Мы миновали лесистые холмы, сменявшие друг друга. Здесь в тени деревьев перегруппировывались и отдыхали войска, вернувшиеся с линии фронта. Многие солдаты были перевязаны. Белые бинты резко выделялись на фоне их лиц, посеревших от грязи и усталости. В нашем взводе провели перекличку и всех направили в назначенные пункты.

Гренадеров из нашего взвода направили в другую часть, а в наши ряды влились два солдата из дезорганизованных подразделений. К несчастью, возглавил наш взвод фельдфебель, о котором уже шла речь; теперь ему оставалось жить всего один день. Как и было приказано, мы на танках добрались до громадного плато, уходившего в бесконечную даль... [229]

Спрыгнув с танков, которые остановились, мы оказались среди солдат, лежавших ничком на дне траншеи. Выстрелы из пятидесятимиллиметровой артиллерии противника показали нам, что здесь уже передовые позиции. Танки развернулись и скрылись за деревьями, расположенными в пятидесяти метрах позади нас.

Мы протиснулись сквозь толпу солдат, набившихся в окоп. Наше появление они восприняли без особого восторга. Артиллерия неприятеля вела огонь по движущимся танкам: по мере того как они удалялись в лес, стихали и звуки разрывов. Тупица фельдфебель забеспокоился, что вокруг только и делают, что стреляют, и стал обсуждать создавшееся положение с молодым лейтенантом. Вскоре тот подал знак своим подчиненным. Согнувшись в три погибели, они направились в лес. Иваны, от которых не скрылось происходящее, дали по ним пять-шесть очередей. Вокруг нас засвистели пули.

И снова мы оказались одни в окопе: нас было девятеро, а прямо перед нами - позиции русских. В небе ярко светило солнце.

- Хватит прохлаждаться, за работу, надо установить пулемет, - рявкнул фельдфебель голосом, который больше подходил для воинского смотра.

Как и было приказано, мы принялись ворошить кирками пыльную землю Украины. Времени на разговоры не хватало: солнце палило так, что едва хватало сил работать руками.

- Нас и пристрелить не успеют, - сказал Гальс. - Мы раньше загнемся от усталости.

- Голова раскалывается, - тяжело вздохнул я.

Но фельдфебель не желал давать нам поблажки. Он с тревогой вглядывался в даль: сколько хватало глаз, там простиралась пустыня, на которой не росло ни травинки.

Едва мы поставили пулемет, как раздался грохот танков, отчего нас бросило в дрожь. В этот превосходный денек невесть откуда возникли танки; они направились на восток. Позади них, согнувшись, скрытые облаками пыли, шли немецкие солдаты. Минут через [230] пять русские начали жесточайший обстрел. Все вокруг покрылось дымом, за огненными вспышками не стало видно солнца. Едва заметные за облаком пыли, вдалеке, метрах в восьмидесяти-ста, мерцали всполохи. Никогда раньше я не видел, чтобы так трескалась земля. От обстрела в лесу начался пожар. Мы готовы были кричать от ужаса, но горло пересохло, и не удавалось выдавить ни звука. Все полетело в тартарары. В воздухе носились осколки снарядов и огненные искры. Первый же вал поглотил Крауса и новеньких солдат, прежде чем они успели опомниться. Я забился в самый дальний угол окопа и безумными глазами смотрел, как на нас движется смерч. Обезумев от страха, я взвыл. Голова Гальса уткнулась в мою, наши каски ударились друг о друга, как будто стукнулись две кастрюли. Лицо друга исказил ужас.

- Нам конец, - еле просипел он. Его слова перекрывал грохот разрывов, от которого захватывало дух.

Вдруг в наш окоп, будто с неба, свалился кто-то. Затем навалилось еще чье-то тело. Это были два новобранца из нашего взвода. Задыхаясь, один из них прокричал:

- Вся наша рота погибла!

Он осторожно высунул голову, и в тот же миг прогремело сразу несколько взрывов, от которых солдату снесло каску, а вместе с ней и часть черепа, упавшую Гальсу прямо в руки. Мы оба перемазались кровью и останками человеческой плоти. Со всех сил Гальс отшвырнул кровавые мозги и зарылся лицом в грязь. Взрывы были столь сильны, что нам показалось - началось землетрясение. Тут по дну окопа прошла мощнейшая вспышка. Сверху вместе с землей на нас обрушился один из пулеметов. Те, кто от страха были еще в состоянии шевелить губами, кричали:

- Нам конец!

- Мама!

- Нет! Нет!

- Нас погребет заживо!

- На помощь!

Но никакие слова не могли остановить обрушившийся на нас ураган... [231]

В окоп завалилось еще около тридцати солдат. Они без стеснения стали нас распихивать: каждому хотелось забраться поглубже. Шансов выжить у тех, кто остался снаружи, не было. Вся земля покрылась воронками от снарядов. Доносился топот солдат, бегущих в укрытие. Но обстрел не прекращался, и погибали те, кто уже решил, что спасся.

Раздался рев истребителей. Мы закричали «Ура!» пилотам люфтваффе. Прошло несколько секунд, и обстрел прекратился. Оставшиеся в живых офицеры подавали сигналы к отступлению. Из окопа, как кролики из норы, преследуемые удавом, стали выползать солдаты. Мы уже было влезли, но тут раздался рык фельдфебеля (он был еще жив):

- А вы куда? Мы обязаны остановить контрнаступление русских. Приготовьте пулемет к бою.

На дне окопа, который теперь было не узнать, лежало шесть трупов солдат из гитлерюгенда. Из ямы, образовавшейся слева, торчали сапоги Крауса. А гренадера засыпало полностью.

При помощи ветерана, лицо которого было залито кровью, нам удалось установить на место пулемет. Местность перед нами изменилась до неузнаваемости: повсюду виднелись ямы, как будто тут поработал мощный экскаватор. Везде нашим взорам представлялась одна и та же картина: дым, пламя, трупы. Вдали, через завесу из пыли и дыма, проглядывали огненные гейзеры: это наши «мессершмиты» сбросили бомбы на русскую артиллерию; похоже, они подожгли склады с боеприпасами. От взрывов со страшной силой сотрясался воздух и все вокруг горело.

- Ублюдки! - кричал ефрейтор. - Наконец-то они получили по заслугам.

Наши истребители повернули на запад, и русская артиллерия снова открыла огонь. Главной мишенью ее стали танки: они беспорядочно отступали, треть их была уничтожена.

Когда в наш окоп ворвались обезумевшие от страха солдаты, они чуть не сломали мне руку, но в тот момент я ничего не ощущал. Теперь же я почувствовал зверскую [232] боль, которая никак не желала отступать. Впрочем, дел у меня было по горло, так что слишком сокрушаться о здоровье не приходилось. На севере и на юге продолжался обстрел. Затем нас снова охватил ураган, сея боль и ужас. Солдаты нашего взвода дышали с таким трудом, с каким дышит инвалид, который только что выздоровел и вдруг понял, что у него совсем не осталось сил жить. Мы потеряли дар речи, не находили слов, чтобы выразить то, что чувствовали. В душе тех, кому пришлось пройти через то, через что прошли мы, навечно остается подспудный страх, с которым человек не в силах совладать. С годами этот страх лишь усиливается, и с ним ничего нельзя поделать: даже я, пытаясь выразить пережитое, не могу об этом говорить.

В оцепенении, забытые Богом, в которого многие из нас верили, мы лежали в окопе, напоминавшем теперь гробницу. Время от времени кто-нибудь выглядывал наружу: смотрел, не движется ли на нас с севера, из песчаной пустыни, смерть. Мы потеряли жизненные ориентиры: забыли, что люди созданы не только для войны, что жизнь продолжается, что помимо страха есть надежда, другие человеческие чувства, что иногда встречается настоящая дружба, что человек даже может влюбиться; что в земле можно не только хоронить мертвых, но и выращивать хлеб.

Мы потеряли способность думать, двигались без единой мысли в голове. От пребывания в окопе, битком набитом солдатами, руки и ноги перерастали слушаться: слишком много энергии уходило на то, чтообы растолкать живых и мертвых соседей. Фельдфебель без конца повторял, что мы должны удержать позицию, но каждый новый разрыв все глубже загонял нас на дно траншеи. Мы не успели понять, что уже прошел день и наступила ночь. С нею вернулся наш страх. Линдберг совсем лишился рассудка: он впал в ступор и уже ни на что не обращал внимания. Состояние судетца было немногим лучше. У него начался тик, рвота, которую было невозможно остановить. Весь наш взвод охватило безумие. Будучи в почти бессознательном состоянии, я увидел, как гигант, которого в обычное время я знал под [233] именем Гальс, пробрался в пулемету к открыл пальбу в воздух. Фельдфебель в ярости колотил по земле сжатым кулаком, затем набросился на одного из оставшихся в живых гренадеров. Тот еще сохранял присутствие духа, но после этого происшествия он в трансе уставился на фельдфебеля и разрыдался. Я понял, что вот-вот упаду в обморок, стоял и выкрикивал проклятия. От ярости я совсем обессилел, в голове все закружилось, и я упал на край траншеи. Мой распахнутый рот наполнился грязью. Меня затошнило: я знал, что рвота не прекратится, пока желудок не очистится. Ничего не соображая из-за тошноты, я нащупал руками опору. Вдруг, как в кошмарном сне, в окружавшей нас тьме вспыхнуло яркое пламя. У меня возникло странное чувство, будто я дома, все вокруг мне мерещится, а пламя, спустившееся на нас, - всего лишь падающая звезда.

Мои товарищи стояли, не меняя позы, они словно заснули с открытыми глазами. К полуночи обстрел стих. Но никто даже не пошевелился. Мы настолько обессилели, что любое движение казалось пыткой. Лишь ветеран смог достучаться до нашего сознания:

- Ребята, не время спать: как раз сейчас иваны пойдут в атаку.

Фельдфебель с испугом взглянул на него. Он встал и оперся о стену траншеи. Через несколько мгновений его голова опустилась: он забылся нервным сном.

Ветеран пытался привести нас в чувство, но шестеро оставшихся в живых не обращали на него внимания. Нас не удалось победить орудийным огнем, но сон одолел бойцов. Если бы в этот момент русские пошли в атаку, они бы сберегли жизни множества своих солдат. Немецкие солдаты, на которых была возложена задача не допустить продвижения врага, либо спали, либо были убиты. Хотя крупнокалиберные орудия еще стреляли и было много вспышек, на четыре часа мы полностью отключились от происходящего.

Первым проснулся фельдфебель. Открыв глаза, мы увидели, что он склонился над судетцем, который спал рядом. Во сне судетец вскрикнул, и, видимо, этот крик разбудил фельдфебеля. Наше изнеможение было столь [234] велико, что любое движение давалось с болью. Небо порозовело: при первых лучах солнца нашим глазам снова предстала мертвая долина. Мы неотрывно смотрели на громадное пространство, открывшееся перед нами. Мы достали кое-какие припасы и попытались завязать беседу.

- Молодцы, надо подкрепиться, - пошутил фельдфебель. - Вряд ли дальше будет так тихо.

- Может, и будет, - сказал кто-то. - Как знать, насколько может затянуться бой.

- Вряд ли, - возразил фельдфебель. - Фюрер отдал приказ о продвижении на восток: теперь никому и ничему не удастся остановить наши войска. Как только рассветет, мы начнем наступление.

- А это точно? - Линдберг, услышав, что наша сторона одерживает победу, пришел в возбуждение. - Наши войска покончат с русскими?

- Если опять начнется заваруха, - прошептал мне на ухо Гальс, - я точно свихнусь.

- Или погибнешь, - отвечал я. - Вряд ли сегодня нам так же повезет.

Гальс, не переставая зевать, уставился на меня. Фельдфебель, Линдберг и гренадер продолжали беседовать, мы же с Гальсом обменивались пессимистическими прогнозами. Лишь ветеран молчал. Покрасневшими от бессонницы глазами он смотрел на утреннюю звезду.

- Вы двое, - фельдфебель обращался к нам с Гальсом, - будете внимательно следить за обстановкой, а остальные соснут пару часиков. Но сначала надо избавиться от покойников. - Он указал на восемь изувеченных трупов, от которых уже шло зловоние.

Мы смотрели, как снимают с мертвецов бляхи. Нам хотя бы не пришлось исполнять обязанности гробовщиков: лучше уж в караул. Наверное, те, кто остался в живых, всегда осыпают мертвых одной и той же бранью:

- Вот дерьмо... Этот парень весит целую тонну.

- Господи! Лучше бы они его просто пристрелили, посмотри, что с ним стало.

Наконец раздается металлический звук: бляхи сняты.

- Ба, да он утопает в дерьме! [235]

Мы с безразличием взираем на происходящее. Смерть потеряла для нас привкус драмы - мы к ней привыкли. Пока солдаты возятся с трупами, мы с Гальсом обсуждаем наши шансы остаться в живых.

- Руки и ноги болят, но ничего серьезного.

- Интересно, что там с Оленсгеймом?

- Вроде перелом руки.

- А как твоя рука?

- Плечо жутко болит.

А за нами потели на грязной работе остальные солдаты, обмениваясь впечатлениями:

- Хайнц Феллер, 1925 года рождения, не женат... бедняга.

- Дай-ка посмотрю, что там у тебя с плечом, - сказал Гальс. - Вдруг ты тяжело ранен!

- Вряд ли... просто царапина. - Я расстегнул ремень.

Я уже собрался было обнажить плечо, как в утреннем воздухе раздался грохот. Через мгновение вокруг нас засвистели русские снаряды. Мы снова в ужасе забились на дно окопа.

- Господи, - закричал кто-то. - Опять началось!

Ко мне, пробираясь между сыплющимися камнями, приближался Гальс. Он что-то сказал, но его голос потонул в грохоте разрыва.

- Нам не удастся продержаться, - произнес он. - Надо выбираться отсюда.

Совсем рядом упал снаряд, от разрыва которого все вокруг окрасилось всполохами пламени. Нас окутал густой дым, в окоп посыпались целые тонны земли. Послышались испуганные крики, а затем голос штабс-фельдфебеля:

- Никто не пострадал?

- Боже, - прохрипел ветеран. - Что же молчит наша артиллерия?

Линдберг снова задрожал. И тут обстрел прекратился. Ветеран осторожно высунулся наружу. Еще семь голов показалось следом. В равнине еще не улеглась пыль.

- Значит, снаряды кончились, - усмехнулся фельдфебель. - А то бы они ни за что не остановились. [236]

Ветеран, как обычно, с отсутствующим видом взглянул на него.

- А я-то подумал, что это у нас снаряды кончились. Иначе почему наша артиллерия не стреляла?

- Мы готовимся к наступлению, поэтому орудия молчат. Подождите, скоро появятся наши танки... Ветеран не отрывал взгляда от горизонта.

- Не сомневаюсь, - продолжал разглагольствовать фельдфебель, - в любую минуту немецкие войска перейдут в наступление.

Но мы больше не слушали его: наши взоры были прикованы к ветерану. Его зрачки расширились, он раскрыл рот, словно собирался закричать. Фельдфебель, наконец, замолчал. Мы все посмотрели туда же, куда и ветеран.

Вдалеке растянулась по всему горизонту черная полоса. Она набегала, как волна на берег. Несколько мгновений мы не могли оторвать взор от страшной картины. Войска шли сплоченными рядами, которые казались нереальными. От крика ветерана у нас душа ушла в пятки:

- Сибиряки! К нам идут сибиряки! Да их миллион!

Он схватился за пулемет и засмеялся сквозь зубы. В отдалении, подобно урагану, разносился рев тысяч глоток: «Ура!»

- Всем занять свои места, - приказал фельдфебель. Он как завороженный смотрел на приближающиеся войска противника.

Мы взялись за винтовки и автоматы и оперлись о насыпь окопа. Гальс весь дрожал, а его напарник, Линдберг, не мог совладать с пулеметной лентой.

- Ко мне, быстро, - рявкнул Гальс. - Ко мне, или я пристрелю тебя!

Лицо Линдберга задергалось: он готов был расплакаться. Ветеран больше не кричал. Он опер пулемет о плечо, взвел курок и со всех сил сжал зубы. Крики советских солдат становились все громче, их раскаты долго не затихали.

Застыв от ужаса, мы даже не могли представить себе, сколь велика мощь противника. Подобно мыши, застывшей [237] при виде змеи, нас парализовал страх. Линдберг сломался. Он плакал и кричал, затем бросился на дно окопа:

- Они нас убьют, убьют. Нас всех прикончат!

- Вставай! - рявкнул фельдфебель. - Вернись на пост, или я сам прикончу тебя!

Он с силой поднял Линдберга на ноги, но тот с рыданием опять сполз на землю.

- Подлец! - крикнул Гальс. - Ну и черт с тобой, подыхай! Я и без тебя обойдусь.

Крики русских раздавались вполне отчетливо, вновь прозвучало мощнейшее «Ура!».

«Мама, - подумал я. - Мамочка!»

- Ура! Ура, победа, - передразнил русских ветеран. - Только подойдите!..

Масса солдат была от нас всего в ста метрах. Тут до нас донесся рев двигателей. В утреннем небе показалось три самолета.

- Бомбардировщики! - закричал судетец. Но мы и без него их заметили.

Мы оторвали взгляд от орды русских. Самолеты, не снижая скорости, спускались на солдат.

- «Мессершмиты»! - крикнул фельдфебель. - Вот это да!

- Ура! - закричали мы. - Да здравствует люфтваффе!

Три самолета парили над русской армией и поливали ее смертоносным огнем. Обстрел с неба послужил сигналом нашим пушкам, скрытым в лесу: они тоже открыли огонь по противнику. Застрочили и уцелевшие во время бомбежки пулеметы. Самолеты летели прямо над головами наступающих и вдохнули в наших солдат волю к победе. Через мои руки бежала лента пулемета. Одна закончилась, и мы заправили вторую. Открыли огонь и крупнокалиберные орудия вермахта. Они нанесли по большевикам, шедшим в атаку, как во времена Наполеона, смертельный удар.

Но русские солдаты продолжали двигаться. Но теперь смерть нас больше не пугала. Я не отрывал взора от раскалившегося дула пулемета, который удерживал ветеран. [238]

- Приготовить гранаты! - приказал фельдфебель, стрелявший из «люгера» с левого плеча.

- Бесполезно! - еще громче крикнул ветеран. - У нас не хватит боезапаса. Нам их не остановить. Фельдфебель, отдавайте приказ об отступлении, пока еще не слишком поздно.

Мы переводили взгляд с фельдфебеля на ветерана. Все громче и громче становились крики русских:

-Ура!

Они стреляли с бедра, прямо на бегу. Вокруг засвистели пули.

- Ты спятил, - упирался фельдфебель. - Отсюда не уйдешь. В любую минуту появятся наши войска. Так что, ради бога, стреляйте, не останавливайтесь.

Ветеран зарядил последний магазин.

- Сам ты спятил. «В любую минуту»... Да пошел ты к черту! Сиди здесь! Помирай, если хочешь!

- Вернитесь! - заорал фельдфебель.

Ветеран выбрался из окопа и, пригнувшись как можно ниже, со всех ног бросился в лес. Не останавливаясь, он крикнул:

- За мной!

Мы в спешке похватали оружие.

- Бежим! - закричал судетец.

И весь взвод побежал за ним. От страха мы обезумели. Сломя голову, задыхаясь, неслись к зарослям. Вокруг свистели русские пули. Как ни странно, мы бежали все семеро: фельдфебель, не прекращая выкрикивать ругательства, оказался рядом с нами:

- Подонки! Отстреливайтесь! Вы же погибнете! Лучше умереть в бою!

Но мы не останавливались.

- Стоять! - орал фельдфебель. - Стойте, "свиньи! Мы поравнялись с ветераном, который остановился перевести дух у покореженного дерева.

- Ах ты, ублюдок! - не унимался фельдфебель. - Ну, я о тебе доложу!

- Плевать, - рассмеялся ему в лицо ветеран. - Лучше штрафбат, чем русский штык. [239]

Мы снова бросились бежать. Принялись карабкаться на горку. Снарядами вырвало с корнем все деревья.

- Быстрей! - заорал ветеран, услышав, как вокруг свистят русские пули. - Скорей, фельдфебель, чего застрял! - прокричал он нашему командиру. - Вот увидишь, как только доберемся до своих, мы дадим русским понюхать пороху...

Ветеран не успел закончить. Фельдфебель вскрикнул и замер, комично взмахнув руками, затем покатился с горки вниз и остался лежать на земле.

- Придурок, - выругался ветеран. - Говорил же ему, нечего мешкать.

Наш отряд, уже во второй раз лишившись командира, продолжал продираться через заросли, сгибаясь под тяжестью оружия.

- Сделаем привал, - предложил я. - Я еле дышу.

Гальс опустился на землю. За нами слышался грохот орудий и свист немецких снарядов, выпущенных в сторону противника.

- Этим ивана не остановить! - проговорил ветеран. - Неужто они не понимают! Ребята, не останавливайтесь. Сейчас не время расслабляться.

- Слава богу, вы были с нами, - поблагодарил ветерана Гальс. - А то бы нам конец.

- Это уж точно. Ну, хватит, отдохнули - и в путь.

Мы опять побежали, хотя от усталости я перестал что-либо соображать. К нам присоседились еще три пехотинца.

- Ну, вы нас и напугали, - сказал один. - Мы уж решили, что вы большевики.

Мы подошли к небольшой прогалине. Здесь находился разбомбленный полевой склад, в который вчера попал русский снаряд. Меж ветвей упавшего дерева лежал почерневший труп. Неожиданно нас окружила целая рота солдат, готовых броситься в атаку. Навстречу вышел высокий лейтенант.

- Где фельдфебель? - спросил он, не тратя времени на церемонии.

- Погиб, - отвечал ветеран, вытянувшись по стойке «смирно». [240]

- Проклятье! Откуда вы? Какая рота?

- Восьмой взвод пятой роты: войска перехвата дивизии «Великая Германия», господин лейтенант.

- Двадцать первый взвод, третья рота, - отрекомендовались трое солдат, которые только что влились в наши ряды. - Мы единственные, кто остался в живых.

Офицер взглянул на нас, но смолчал. Слышался грохот орудий и крики сибиряков.

- Где неприятель? - спросил лейтенант.

- Перед вами, господин лейтенант, повсюду в долине, их там тысячи.

- Продолжайте отступление. Мы не относимся к «Великой Германии». Когда встретите один из своих полков, присоединитесь к нему.

Приказ повторять не было нужды. Мы вернулись в пролесок, а офицер подошел к солдатам и отдал им какой-то приказ. Таким образом мы миновали множество подразделений, готовых к атаке. Наконец мы прибыли в деревню, в которой незадолго до этого устраивали оборонительный пост. Здесь мы и остановились: в деревне находился отряд из нашей дивизии, но о пятой роте никто и знать не знал. Сначала офицер, а затем солдаты забросали нас кучей вопросов. Но зато и позволили передохнуть под крышей, и даже принесли попить. Повсюду кипела работа: солдаты сооружали оборонительные укрепления и занимались маскировкой. К полудню вновь открыла огонь русская артиллерия. Мы бросились в уже знакомый подвал. Там, невзирая на взрывы, от которых тряслась земля, пел и танцевал толстяк - ветеран «Великой Германии». Присутствующие не обращали на него ни малейшего внимания.

- Очумел, что ли? - Гальс остановился в недоумении

- Он уже тут бесился, когда мы пришли, - объяснил кто-то.

Вскоре мы перестали смотреть на сумасшедшего толстяка. Теперь он исполнял французский канкан.

- Это уж слишком, - пробурчал Гальс. Но спятивший солдат лишь взмахивал руками. К вечеру навстречу русским выехали пять-шесть танков, позади них шло несколько рот гренадер. Издалека [241] доносились звуки боя, которые не утихали уже час. Затем гренадеры вернулись, за ними двигались солдаты дезорганизованных частей. Деревья окрасились вспышками пламени. Вокруг со свистом пролетали пули. Отступающие тащили за собой раненых товарищей.

Мы поняли, что вскоре снова окажемся на линии фронта. Боевые действия приближались: еще громче становились разрывы. От их грохота нас снова охватил ужас. Контратаки полков, мимо расположения которых мы проходили, захлебнулись в бескрайней русской массе, не боявшейся потерь.

Наша деревня превратилась в важный стратегический пункт: здесь было полным-полно пулеметов, минометов и даже противотанковых орудий. Именно этому мы и были обязаны тем, что пришлось пережить в следующие полтора суток. На расстоянии шестидесяти метров были укрыты два пулемета, у которых стояли Гальс и ветеран. Справа от нас, под прикрытием развалин, поставили миномет, приготовленный к бою. У остальных солдат были винтовки, пулеметы, гранатометы; все они скрывались за развалинами пяти или шести изб, за дровами или за изгородями. Немного поодаль, за низкой стеной поставили солдат из отступавших частей. Их перегруппировали и заставили копать новые траншеи. Слева, за домом, который уцелел, располагался взвод минометчиков, который также пополнился дезорганизованными отрядами пехотинцев. Немного позади над дорогой, проходившей через деревню, стояло пятидесятимиллиметровое противотанковое орудие, защищенное чем-то вроде бункера. Его дуло было нацелено на сады. За ним, чуть пониже, рядом с трактором, остановились грузовики радиосвязи.

Из убежища в подвале непрерывно сыпались приказы. Офицеры спешно производили перегруппировку отступивших солдат, создавали из них отряды особого назначения. Таким образом расширялась линия обороны поселка, где, очевидно, располагался командный пост. Случайные пули вынуждали то один, то другой отряд бросаться на землю. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что пришлось нам испытать вчера: сейчас нам казалось, что мы находимся на отдыхе. [242] Лишь вдалеке, на расстоянии двух километров, не прекращались схватки между последними отрядами отступающих немецких войск и русской армией.

Ветеран, который вслушивался в доносившийся спереди и сзади гул, кивнул

- Похоже, - повторял он, - им взбрело в голову устроить еще одну «линию Зигфрида». Неужели эти дураки всерьез думают, что так удастся остановить русских? Вы, поп, - обратился он к священнику, - может, помолитесь Господу, чтобы Он послал молнию. Она как нельзя кстати: от артиллерии толку мало.

Раздался всеобщий смех. Засмеялся и священник: он своими глазами видел, как без малейших угрызений совести рвут друг друга на куски Божьи твари, и теперь уже не так был уверен в том, что проповедовал

В убежище заглянул фельдфебель:

- Это что еще за сборище9

- Отряд перехвата номер восемь, пятая рота, фельдфебель, - отрапортовал ветеран, имея в виду шестерых солдат. - Остальные напросились в гости.

- Ладно, - смилостивился фельдфебель - Оставайтесь на месте. Посторонние пусть идут на свои позиции. У нас полно пустых окопов.

Чужаки, ворча, стали подниматься.

- Фельдфебель, - обратился к нему ветеран - Оставьте нам кой-какой резерв на случай, если погибнет кто-нибудь из наших нам же нужно удержать позиции.

- Так и быть.

Фельдфебель еще не успел принять решение, как перед ним возник сумасшедший толстяк:

- Под Москвой я служил пулеметчиком, господин фельдфебель.

- Отлично: тогда вы и тот парень остаетесь здесь. Остальные - за мной.

Так в нашем отряде оказался толстяк, которого мы прозвали «Французский Канкан», и тощий унылого вида солдат.

- Примите мои извинения, - обратился к нам Канкан. - Надеюсь, вы не очень сердитесь, что я к вам [243] навязался. Все дело в том, что не так-то просто вырыть окоп, в котором я помещусь.

Канкан ни на секунду не закрывал рот. Он болтал первое, что взбредет в голову. Лишь разрывы заставляли его умолкнуть, но, как только опасность оставалась позади, он снова начинал блистать красноречием.

- Можешь быть спокоен: места в земле тебе хватит, - без улыбки произнес ветеран. - Несколько глыб на твоем пузе, раздувшемся от пива, - и хватит с тебя.

- Я не слишком люблю пиво, - озадаченно сообщил Французский Канкан. Его прервал Гальс.

- Снаружи как в аду, - сказал он. - Глядите: вон возвращаются два наших танка.

- Наши, держи карман шире, - усмехнулся ветеран. - Это «Т-34». Надеюсь, парни из противотанковой бригады их заметили.

Мы вперились глазами в чудищ, которые двигались прямо на нас.

- Остается уповать на Бога, - сказал Гальс. - Мы с нашими пулеметами тут бессильны.

Но он все же открыл огонь из крупнокалиберного пулемета. На танки словно посыпался град камней. На орудийных башнях показались всполохи, но других повреждений не было заметно. Пушки танков вращались, как хоботы. Взрывом нас бросило на пол. Над нами просвистел русский снаряд. Он взорвался где-то за деревней. Танки замедлили ход. Один из них начал разворачиваться. Наш миномет стал непрерывно палить по танкам. Те дали задний ход. По левой стене здания ударил еще один русский снаряд. Подвал ходил ходуном.

Последовало еще несколько взрывов, но мы больше не отваживались высовываться наружу. Затем послышался победный крик, и мы увидели, как в один из танков попал снаряд противотанковых орудий. Танк медленно отступал, выписывая одной гусеницей зигзаги. Он врезался в другой танк, который зашатался от удара, и подставил фланг нашему миномету. Через несколько минут, окутанный густым облаком дыма, он ушел, вместе с ним отступил и другой танк. Из первого [244] валил черный дым. Было ясно, что ему не удастся уйти далеко. Мы услыхали победные крики немцев.

- Видали! - воскликнул ветеран. - Вот как можно обратить ивана в бегство.

Все мы, кроме тощего темноволосого парня, засмеялись.

- Ты что такой мрачный? - спросил его Гальс.

- Я болен, - ответил тот.

- Хочешь сказать, до смерти перепуган, - произнес судетец. - Но мы все боимся.

- Естественно, я боюсь, но к тому же я еще болен. Во время испражнения у меня течет кровь.

- Так тебе надо в госпиталь, - заметил ветеран.

- Я пытался туда попасть, да вот майор мне не верит. Он же не видит, что со мной.

- Да уж. Вот если б у тебя оторвало руку или череп пробило, было бы легче.

- Попытайся уснуть, - сказал ветеран. - Пока мы и без тебя обойдемся.

В деревню прибыла полевая кухня. Тем, кому хватило смелости выйти наружу, наполнили котелок. Одно то, что нас кормят, вернуло нам уверенности: все-таки мы не совсем оторваны от мира. Но с наступлением ночи вернулся и наш страх.

Бой возобновился с новой силой. Теснимые русскими силами, отступали остатки немецкой армии. Русские успели появиться еще до того, как отошли последние наши пехотинцы. Повсюду на фоне садов виднелись группы наступающих. Они с криками бежали к нам, но их голоса утопали в грохоте орудий. Началась кровавая резня.

Воздух в подвале наполнился дымом двух пулеметов. Дышать стало совсем невозможно. От стрельбы противотанковых орудий, раскалившихся до предела, в потолке появлялись все новые трещины. Штукатурка дождем сыпалась нам на голову.

- Будем стрелять по очереди, - прокричал Гальсу ветеран. - Иначе пулеметы расплавятся.

Лицо Линдберга стало серее шинели. Он заткнул уши грязью, чтобы ничего не слышать. Через мои израненные [245] пальцы шла уже пятая пулеметная лента. Пулемет раскалился, но ветеран продолжал стрелять.

Пулемет Гальса снесло гранатой. Ветеран же продолжал стрелять, сея смерть в рядах русских, которые наступали устрашающим дефиле. Несмотря на отчаянные попытки неприятеля совершить прорыв, под огнем немецких минометов и пулеметов гибли тысячи русских солдат. Что происходило за пределами нашего поля зрения, мы понятия не имели. Прямо же перед нами враг нес ужасные потери.

Через трещину в стене к нам влетело несколько осколков шрапнели. Каким-то чудом все остались целы.

Затем раздался мощнейший грохот. Вражеские солдаты бросились на землю. В темноте живых и мертвых осветили сотни вспышек. И тут раздался крик.

- Наша артиллерия!

- Слава богу, - сказал ветеран. - А я уже потерял всякую надежду. Что ж, ребятки, на этот раз мы выстояли. Иваны не пройдут.

Части вермахта произвели перегруппировку и обрушили на противника смертоносный огонь. На наших лицах проглянула надежда.

- Вот это по-нашему! - орал Канкан - Глядите, что творится с русскими. Так им и надо. Браво!

Перед нами взлетала в воздух земля. Линдберг, обезумев от радости, во всю глотку орал: «Зиг хайль!» Как и мы накануне, русские не смогли устоять перед орудийным обстрелом.

Орудия перенесли огонь на дальние позиции русских Повсюду раздавались предсмертные вопли. Мы решили, что деревня спасена.

- Выпьем, - предложил ветеран, - нам есть что отметить. Не видал такой резни с тех пор, как попал в Россию. Теперь вздохнем легче. Ты, - взглянул он на Линдберга. Тот с неохотой выбрался из своего угла. - Вместо того чтобы распускать нюни, иди принеси нам выпить.

Было ясно, что Линдберг окончательно потерял рассудок Он то смеялся, то рыдал.

- Вперед. - Гальсу осточертел Линдберг. - Бегом принеси нам выпить. - Он пнул его под зад. [246]

Линдберг, схватившись за голову, пришел в себя.

- Но где я разыщу выпивку? - спрашивал он.

- Это уж твое дело. У радистов всегда что-нибудь припрятано. Или еще где. Только не вздумай возвращаться с пустыми руками.

Снаружи наши солдаты также праздновали отступление многотысячной армии Иванов. И у нас в подвале стало весело. Канкан снова пустился в пляс, а мы последовали его примеру.

- А я уж решил, что нам конец. Слава богу, артиллеристы нас спасли.

- «Слава богу», это уж точно, - засмеялся гренадер, который был с нами три дня.

Из наших покрасневших глаз по лицам, черным от сажи, струились слезы радости и облегчения. Мы теперь все верили ветерану. Тем утром он нас спас. Теперь он празднует, значит, и мы можем последовать его примеру. Он знает, чего ожидать от русских, сколько боев пришлось ему пройти! Но на этот раз ветеран ошибся. Ряды русских становились все плотнее. Это были уже не те дивизии, которые мы без труда изгнали из Польши и тысячи километров гнали по России. Снаружи, вдалеке от подвала, деревни и окружавших ее траншей, от тысяч трупов мужиков и горящих лесов, попирая ногами убитых немцев и своих, вступало в бой новое русское войско. Теперь оно было, как никогда прежде, мощным. В распоряжении русских солдат оказались сотни, тысячи орудий. Вскоре наш смех умолкнет; его сменят победные крики русских.

Пять пар испуганных глаз смотрели на сад, освещаемый тысячами огней. Советские войска вот уже три дня пытались прорвать немецкую оборону, и уже три дня мы отчаянно отбивали русское наступление. В перерывах между атаками русские стреляли по пехоте и артиллерии из мощнейших орудий. Наша артиллерия, как могла, палила по противнику. Уже пять часов прошло с тех пор, как умолк наш смех: в наши позиции неумолимо врезались сталинские отряды. Те, кому, как нам, повезло найти [247] хорошее убежище, в беспорядке расстреливали остатки боезапаса В потолке у нас образовались пробоиьы, через них, как через трубу, выходил дым. У пулемета Гальса сменил долговязый парень, страдавший о г дизешерии. Пуля или осколок шрапнели задели Гальса. Он тежал рядом с тремя умирающими, которых принесли нам в укрытие, чтобы дать им умереть спокойно. Пулемет Гальса сделал последние выстрелы и замолчал остался стрелять лишь ветеран, едва державшийся на ногах Ему помогали Канкан, судетец и я.

Когда русские ракеты «катюши» накрыли траншею с минометами, нас охватило отчаяние. Последний миномет убрали, а противотанковые орудия уже давно молчали. Лишь несколько пулеметов и пехотинцы не давали вопящей толпе захватить деревню. В любой момент нас могли окружить и смять.

- Видно, пришло время умирать, - молвил ветеран. - Паршиво, да что делать.

Временами меж вспышек мы различали стук пулеметов, продолжавших героическое сопротивление

Русские не отступали. Как только рассвело, они пустили в ход танки. Погибли те, кто еще оборонялся. Снарядом уничтожило наше укрытие. Мы бросились на пол. Наши крики слились со стонами пулеметчиков и грохотом русских танков, втаптывавших в землю останки двух пулеметчиков.

Целую минуту Гальс не мог оторвать взора от представившегося ему зрелища. Он единственный хорошо видел, что произошло. Позже он рассказал нам, что танки еще долго утрамбовывали землю, смешивая почву и человеческие останки. Танкисты же кричали:

- Гитлер капут!

Нам удалось отступить минут за десять до того, как подошли русские войска. Сомнений не было: армия бросила нас на произвол судьбы. Одному Богу известно, как мы пробрались сквозь горы мертвецов, вспышки, хаос. Голова разламывалась от грохота снарядов, одна мысль о тишине казалась невообразимой. За мной плелся Гальс. Его руки были испачканы кровью, сочившейся из раны на шее. Линдберг молчал. Он шел [248] впереди. Ветеран двигался сзади; он последними словами ругал войну, наших артиллеристов и русских. Бок о бок со мною шагал толстяк; он непрерывно бурчал что-то себе под нос. Шум боя усилился, а солнце поднялось еще выше. Мы бросились бежать.

- Сайер, нам конец! - задыхаясь, прокричал мне Гальс. - Бежать бесполезно.

Голова раскалывалась от грохота снарядов. Вдруг Канкан истошно закричал. Я повернул голову и невидящими глазами посмотрел на него. Мне показалось, что я сплю: я взглянул на него, не испытывая ни малейших ощущений и продолжая еле-еле передвигать ноги.

- Не дай мне упасть, - умолял Канкан. Он обхватил живот руками, как будто держал что-то. Вонь была страшная, как от требухи на скотобойне.

- Держись! - крикнул я, сам не понимая что. Канкан снова вскрикнул и согнулся вдвое.

- Ну же, - зычно произнес судетец. - Мы бессильны ему помочь.

Мы продолжали бегство, но напоминали, скорее всего, каких-то лунатиков. Сзади донесся звук двигателя. Мы обернулись, ожидая новой опасности. К нам приближалось что-то темное. Фары не горели. Собравшись с последними силами, мы пустились наутек. Полугусеничная машина, поравнявшись с нами, озарялась вспышками взрывов.

- Забирайтесь, ребята, - предложили нам братскую помощь.

Мы, спотыкаясь, засеменили к грузовику. Оказалось, что именно он стоял перед нашим убежищем в деревне. Трем солдатам удалось завести его. Мы взгромоздились на узкую площадку, часть которой занимало тяжелое орудие, снятое с позиции. Двигатель зачихал, и мы покатили по полю. Раньше здесь стояло много орудий. Теперь остались лишь пустые ящики из-под боеприпасов. Солдаты махали нам руками.

- Спасайтесь! - крикнул им наш водитель. - Иван уже рядом.

Один из артиллерийских тракторов, видно, ослепил нашего шофера. Так или иначе, мы въехали в глубокую [249] воронку. Всех, кто был в машине, выбросило наружу. Я лежал у переднего колеса грузовика и стонал от боли в плече.

- Какого черта! - выругался кто-то. - Что же ты наделал!

- Да пошел ты! - рыкнул в ответ шофер. - Кажется, я сломал колено.

Я поднялся на ноги. Левая рука онемела.

- У тебя все лицо в крови, - сказал, взглянув на меня, судетец.

- Но болит только плечо.

На земле лежало распростертое тело Гальса. Он и так был ранен, а тут его еще и отбросило на большое расстояние. Может, он потерял сознание, а может, умер.

Я потряс его, произнес имя. Его рука поднялась к шее. Слава богу, жив! Попытка вытащить машину из ямы оказалась безуспешной. Колеса лишь бессильно крутились на холостом ходу. Пришлось нам пешком добираться до следующей артиллерийской позиции, где собирали свой хлам солдаты. Вместе с ним они погрузили в машину и нас. Мы снова отправились в путь.

Вдали алел горизонт.

- Выбрались из этого ада? - обратился один из артиллеристов к ветерану. Тот не ответил: его сморил глубокий сон, в котором не так чувствовалась боль. Прошло несколько минут, и почти все наши спутники погрузились в сон, несмотря на тряску. Лишь мы с Гальсом едва дремали. От жуткой боли в плече я не мог пошевелиться. Надо мной склонилась чья-то фигура. Мое лицо было в крови: осколками ветрового стекла меня всего изранило так, что казалось, кровь сочится из глубокой раны.

- Парню конец, - произнесла фигура.

- Скажешь еще! - крикнул я.

Чуть позже нам оказали первую помощь. От каждого толчка боль в плече становилась невыносимой. В животе все переворачивалось. Меня тошнило. Два солдата провели меня в дом. Здесь на полу расположились раненые. Вместе со мной приковылял и Гальс. У него была окровавлена шея. Хромая на одну ногу, появился водитель. [250]

- Тебе совсем паршиво? - спросил Гальс. - Сайер, ты же ведь не собираешься помирать, правда? Его слова заглушили стоны раненых.

- Я хочу домой, - произнес я, сдерживая рвоту.

- Я тоже, - отвечал Гальс. Он перевернулся на спину и заснул.

Чуть позже нас разбудили санитары, пришедшие отсортировать мертвых от раненых. Холодные пальцы приоткрыли мне веки. Кто-то полез пальцами в глаза.

- Тихо, парень, - произнес санитар. - Где болит?

- Плечо. Не могу пошевелить рукой. Санитар расстегнул лямки. Я взвыл от боли.

- Видимых повреждений нет, господин майор, - сообщил он высокому мужчине в фуражке.

- Ас головой что?

- Все в порядке, - ответил санитар. - Лицо в крови, вот и все. У него что-то с плечом.

Санитар пошевелил моей рукой, я снова вскрикнул от боли. Майор кивнул. Санитар прицепил ко мне записку, затем проделал то же с Гальсом и водителем. Его он повел в госпиталь, заполненный до отказа. Мы с Гальсом остались лежать на полу. К полудню появились еще два санитара. Они занялись теми, кого оставили ждать. С их помощью я поднялся.

- Ничего, - выговорил я. - Я могу идти. Болит только плечо.

Санитары собрали всех, кто мог передвигать ноги, и направили в госпиталь.

- Всем раздеться! - едва мы открыли дверь, рявкнул фельдфебель.

Раздеваясь, от жуткой боли я чуть не упал в обморок. Мне помогли два солдата. Наконец с моего плеча, на котором уже начался отек, удалось снять мундир. Мне сделали укол в бедро. Затем санитары промыли нам раны и приклеили пластырь. За закрытой дверью зашивали шрам солдату: его рана тянулась через всю спину. После каждого прикосновения инструментов раздавался вопль. Пришли два санитара и схватили меня за плечо. Я взвыл от боли и выругался, но они даже не повернулись в мою сторону. Раздался хруст, все тело, с головы [251] до пят, пронзила боль. Санитары вправили мне вывих и пошли дальше.

Снаружи я встретил Гальса. Ему сделали марлевую повязку. Вся шея была обмотана бинтами. Осколок металла попал ему сантиметрах в восьми ниже первой раны, которую он получил под Харьковом.

- В следующий раз поразит прямо в голову, - сказал Гальс.

Немного поодаль мы обнаружили ветерана, судетца, Линдберга и гренадера. Они спали, растянувшись на траве. Мы улеглись рядышком и вскоре тоже погрузились в сон...

Так закончилась битва за Белгород. Немецкие войска утратили земли, с громадными потерями захваченные десятью днями ранее, и отдали многие другие территории. Треть солдат полегла на поле боя. Среди них было много солдат гитлерюгенда.

Что же случилось с юным красавцем с лицом Мадонны, с его другом, у которого был чистый взгляд, и с красноречивым студентом? Возможно, они полегли на русской земле, как гармонист, который пел о том, что хочет вернуться в мирную зеленую долину только затем, чтобы умереть.

Над останками погибших в России немцев нет надгробий. В один день какой-то мужик запашет останки, засыплет их удобрением и засеет пашню подсолнухами. [252]

Дальше