Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Часть третья

Глава I

Алжир. Октябрь 1943 года. Дождь заливает аэродром. Полночь. Черное небо наполнено гулом транспортных самолетов и бомбардировщиков, спешащих на свои базы в Тунисе и Сардинии. Пятнадцать французских летчиков, составляющих первую группу пополнения «Нормандии», только что разместились в американском четырехмоторном самолете.

Все молчат, только Фельдзер говорит, как бы продолжая разговор, который вел сам с собой в минуты долгого раздумья:

— Они обрадуются, что мы вовремя идем к ним на помощь... Командир «Нормандии» Тюлян погиб... Большая часть летного состава вышла из строя... В России, очевидно, чертовски холодно, но мне становится жарко при мысли о наших потерях...

Я хочу сказать, но он кладет руку. мне на плечо. Дорогой Фельдзер, душа нашей группы! Где бы мы были без него? Он глядит на меня и коротко бросает:

— Спи... Скоро будем в Каире. Но первым засыпает он сам, уронив голову на грудь. За бортом самолета свирепствует буря. Мы прекрасно устроились в роскошных креслах. Ровный шум моторов убаюкивает нас. Раскаты грома не нарушают приятного ощущения покоя и умиротворения, царящего в кабине. Чтобы обойти район бури, самолет меняет курс. Из окон больше не видно морских просторов, самолет [75] летит над ливийской пустыней. Утром нас встречают яркое солнце, ослепительное небо, ослепительный песок и там, вдали, на границе зеленеющего оазиса, зажатого между двумя полосками пустыни, — Каир, порт на Ниле, в центре плодородной нильской долины.

На аэродроме Хелиополис летчиков заключает в свои объятия один из старейших ветеранов иностранного легиона Аревиан. Он предоставляет в наше полное распоряжение принадлежащие ему клуб и ресторан.

В Каире мы попадаем в уголок довоенного мира: ни затемнения, ни патрулей, ни слежки. Всюду жизнь, бьющая ключом. Ирибарн — мой старый товарищ и коллега по летной школе, аккуратист Вердье, Баньер, весельчак Карбон, де Фалетан, Лебра, сумевший беспрепятственно пересечь всю Испанию, гастроном и большой лакомка Дуар, группа «африканцев» — Фельдзер, Марши, Делэн, Андре, Роже и Жан Соваж, Казанев, Кюффо, Амарже, Дешане, де Сейн, де Сэн-Марсо, Бриэ, Пенверн и я — все мы, ошеломленные, бродим по улицам, то и дело липнем носами к витринам, пьяные от музыки и ослепленные неоном.

Нас чествовали так, как будто мы служили в «Нормандии» с первого дня ее существования. Слава, окружавшая наших товарищей, доставалась и нам. В Тегеран мы вылетели с полным желудком и тяжелой головой.

Там нам пришлось пробыть около двух месяцев. Немало беспокойства причиняли всем пресловутые визы, которые мы долгое время не могли получить. Наша жизнь здесь почти ничем не отличалась от той, которую вели наши предшественники. Прием следовал за приемом. Однообразие этой жизни, к счастью, нарушалось проделками Карбона. Однажды во время высокопарной, ультрапатриотической речи примерно такого содержания: «Господа летчики! Вы направляетесь в СССР сражаться с тевтонским угнетателем. Мы знаем, что вы будете достойными посланцами вечно живущей Франции и что кровь, которую вы прольете на ледяных просторах степей в этих сражениях титанов, когда вершатся судьбы цивилизации, которая...» — наш Карбон принялся с аппетитом жевать перо, украшавшее шляпу его соседки, супруги иранского министра.[76]

Военный атташе полковник Жувель потом вызвал к себе «проголодавшегося» Карбона и сказал:

— Карбон, получите две недели строгого ареста. Вы отсидите на пересыльном пункте и будете находиться там в распоряжении майора Смита.

Карбон прищелкнул каблуками:

— Слушаюсь, мой полковник.

В течение двух последующих недель из-за Карбона вся французская колония была словно в лихорадке. Появились карбонисты и антикарбонисты. Слухи об этой истории дошли до самого шаха. Начальство боялось, как бы это не переросло в дипломатический инцидент. А в это время на пересыльном пункте Карбон и майор Смит прониклись друг к другу необычайной симпатией на почве глубокого уважения, которое они питали к виски. Когда вышел срок наказания, Карбон не проявил ни малейшего желания покинуть своего нового друга и тюремщика. Приказания не помогали, пришлось прибегнуть к угрозам. И спустя еще долгое время Карбон не раз с любовью вспоминал виски сорта «блэк энд уайт» и майора Смита.

У меня из жизни в Тегеране сохранилось воспоминание об одной охоте на волков на горных склонах Демавенда и о том, как я опоздал во время почетного визита в иранский Сен-Сир. За это я был вызван к полковнику, который сказал:

— Каждое утро вы будете являться на манеж военной школы. Там вы будете получать от дежурного иранского офицера самую норовистую из чистокровных иранских лошадей. Я хочу посмотреть, удастся ли вам ее приручить. Это принесет вам только пользу.

— Но я же летчик, а не кавалерист, — возразил я. — Кроме того, я никогда не ездил верхом. Приручение лошади, возможно, и является наиболее благородным завоеванием человека, но я все же предпочитаю этому виски. Направьте меня лучше на пересыльный пункт...

Полковник нахмурил брови, но не мог удержаться от улыбки.

— Убирайтесь, — проворчал он, — на этот раз я вас прощаю. Но в дальнейшем извольте быть аккуратнее. Франция должна быть всегда точной.[77]

В Тегеране нас представили майору Пуйяду, нашему будущему командиру. Мы познакомились с Матисом, возвратившимся после ранения в Каир. Несколько ночей напролет мы его расспрашивали о России. С тревогой в сердце мы следили за развертыванием событий на конференции, от которой, говорили, зависит наша судьба. Но вот в один из декабрьских дней 1943 года нас сажают в огромный советский самолет, и, следуя по пути пионеров «Нормандии», мы направляемся в Россию.

Баку. Здесь наш первый русский обед: котлеты, картошка, блины, которые мы запиваем чаем и молоком.

— Обжоры, поторопитесь, — бросает Вердье, держа в руке словарь. — Вылетаем.

Над Кавказом идет снег. Холод нам кажется ужасным. А мы так легко одеты.

Погода не улучшается. Наш маршрут изменен. Вместо того чтобы сделать посадку на сталинградском аэродроме, мы поворачиваем к Каспийскому морю и застреваем в Астрахани. Волга уже скована льдом. Соваж так окоченел, что не может даже открыть рта, чтобы сказать несколько слов. Мои полуботинки из черного шевро на тонкой подошве имеют жалкий вид. Я пытаюсь согреть ноги, пританцовывая на месте, проклинаю снег и холод, что довольно странно для бывшего чемпиона Франции по лыжам среди студентов университетов.

Нам предлагают открытый грузовик для ознакомительной поездки в Астрахань. Предложение принимается. Мы никак не можем двинуться с места. Дует ледяной ветер. Наш водитель, засунув голову под крышку капота, кажется, изучает свой мотор, как воскресный ребус.

Наконец мотор затрещал. И вот мы, проголодавшиеся, стуча зубами, шмыгая носами, дурачась, трясемся в автомашине по дороге к гостинице «Интурист». В первый же вечер мы решили познакомиться с русским кафе. Марши, Соваж и я идем наудачу, навстречу мелкому колючему снегу. Неожиданно вдали свет и шум.

Я говорю:

— Мне кажется, это должно быть кафе. Ускоряем шаг. Подходим. Толкаем дверь. Сидящие за столиками не были бы более ошеломлены, если бы увидели входящих марсиан. Мы поворачиваем назад и бродим по улицам.[78]

Из громадных рупоров доносятся ставшие впоследствии такими знакомыми слова: «Говорит Москва». О! Это радио на улицах, это «говорит Москва», металлический и чистый бой Кремлевских курантов! Кто из нас не вспоминает об этом? И кто из нас может сказать, что эти звуки до сих пор не стоят в наших ушах?

Так маленькая группа французских летчиков провела свою первую ночь на советской земле, в устье величественной Волги, в центре города, называющегося Астраханью.

На следующий день через пять часов полета мы уже в Москве. Огромный заснеженный город кажется нам прекрасным. Мы смотрим на новый для нас мир широко раскрытыми глазами. Самые разговорчивые словно онемели. Не хватает слов, чтобы выразить наши ощущения. Лишь учащенное биение пульса выдает силу наших чувств и нашего возбуждения.

Краткие приветствия. Рукопожатия. Нам предоставлена гостиница «Савой» — одна из гостиниц для иностранцев. Можно доехать автомашиной или метро. Я предпочитаю метро. Ведь о нем столько говорили! Мне не терпится сравнить его с нашим, парижским.

Зрелище совершенно необычайное! Какие станции! Белый, красный и розовый мрамор и порфир. Все кругом горит, сверкает, переливается, а спешащая толпа безразлична к этой красоте, которую она видит ежедневно.

Так нас встречает Москва.

Соваж, Марши и я получаем в «Савое» общий номер. Гостиница шикарная. В комнатах очень тепло. К нам снова возвращается уверенность в своих силах. Звонит телефон:

— Давай, Марши, отвечай; — обращаюсь я к товарищу.

— А что говорить?

— Назови хотя бы номер комнаты...

— Какой?

— 17-й.

— Но как это произнести по-русски?

— Сем-над-цать...

— Сем-над-цать, — говорит в трубку Марши. Из трубки доносится молодой, приятный женский голос, выговаривающий какие-то непонятные фразы, Марши начинает выписывать ногой круги. Он несколько [79] раз повторяет; «Сем-над-цать», придавая своему голосу самые убедительные интонации. Через десять минут раздается стук в дверь. Мы спешим открыть. Входят две очаровательные русские девушки, улыбающиеся, жизнерадостные, ненапудренные и довольно скромно одетые, Мы не можем подыскать нужных слов, даже прибегая к помощи нашего «словаря». Все настолько неожиданно. Девушки заразительно смеются и с трудом дают нам понять, что они — наши гиды и что им поручено познакомить нас с Москвой.

— Пойдемте в Парк культуры, — предлагают они тут же.

Это, наверное, классический маршрут, напоминающий парижский треугольник: Эйфелева башня — Триумфальная арка — музей Гревэна.

Парк культуры немного напоминает и Гайд-парк и Булонский лес. Он тянется вдоль берега Москвы-реки. Между деревьями выставлены военные трофеи: немецкие танки, пушки, самолеты, стрелковое вооружение, обмундирование.

В Парке культуры я познакомился с одной продавщицей пива. На следующий день она пригласила меня к себе. Меня интересовала только кружка пива, которое нелегко было найти в 1943 году, во-первых, и порция водки — во-вторых. Вот так я и очутился в первый раз в моей жизни в русской квартире. Но что удивительно даже сегодня — это, каким образом после выпитого пива и водки я сумел, не зная ни одного слова по-русски, не зная адреса, добраться с самой окраины Москвы до желанной гостиницы «Савой»!..

После осмотра Парка культуры нам предложили пойти в Большой театр и посмотреть восхитительный балет. Кругом зима, война, все живое и неживое, казалось, напряглось в нечеловеческом усилии, но в театре мы увидели покой и великодушие, очарование и свет, сверканье люстр, игру красок, красоту движений и поз — словом, картину того мира, который, казалось, навсегда отошел в прошлое.

Итак, в течение нескольких дней мы совершали прогулки по Москве, посетили музей Ленина, ходили в кино, на приемы в военной миссии, встречались с оставшимися в живых летчиками из «Нормандии», которые [80] самыми простыми словами рассказывали нам о только что пережитой ими героической эпопее.

Комфорт, тепло, привольная жизнь — все это, казалось, никогда не кончится. Но вот однажды вечером мы услышали:

— Соваж, Марши, де Жоффр и все остальные, приготовьте свои чемоданы. В 19 часов поездом отправляемся в Тулу.

Мы встречаем это не без некоторого сожаления. Кончилась наша жизнь туристов. Какими веселыми и интересными были вечера, проведенные вместе с депутатом Марти, журналистом Шампенуа, писателем Эренбургом, де Сейном, де ля Пуапом, Сэн-Марсо, де Панжем, сбежавшим из Эль-Аламейна, и другими товарищами! Прощайте, московские друзья! Прощай, передышка, приют, привал на этом пути к смерти! Ведь мы приехали сюда не по билетам «Интуриста».

Нам понадобилось пять часов, чтобы попасть из Астрахани в Москву. Поездка же от Москвы до Тулы заняла двенадцать часов. Поезд почти не двигался. В вагоне, обогреваемом железной печкой, мы дремали на деревянных полках. Было холодно. На улице стоял, по крайней мере, 25-градусный мороз, а мы были в легких туфлях.

Тула. На перроне пустынного вокзала гуляет ледяной ветер. Выходим из вагона и начинаем приплясывать от холода. Наконец переводчик Эйхенбаум объявляет:

— Садимся в этот грузовик. В нескольких километрах отсюда аэродром, где нас разместят, там и обогреемся.

Славный человек этот Эйхенбаум! В прошлом механик по вооружению, он был переведен с Мадагаскара в Джибути по причинам «дисциплинарного порядка», то есть за симпатии к де Голлю. Оттуда он убежал на «Потезе», который пилотировал его друг, тоже механик. Самолет приземлился в Аддис-Абебе. Оттуда Эйхенбаум перебрался в Британское Сомали, затем в Южную Африку, потом в Англию, снова возвратился на Средний Восток и уже оттуда направился в Советский Союз. Отличное знание им русского и немецкого языков было для нас очень кстати. В течение двух лет он приходил па помощь каждому из нас, улаживал недоразумения, [81] отводил все удары. Не было случая, чтобы он отказался помочь.

Карабкаемся по бортам в грузовик, открытый для всех ветров России, в котором дорогой буквально превращаемся в сосульки. Господи, какой холод! Какой чертовский холод! Наконец аэродром. Жестокие страдания окончены. Нас встречает Альбер:

— Привет, ребята! Ну как, все еще прогуливаетесь? Как кто-то сказал, настоящее свадебное путешествие... Поистине медовый месяц!.. Прогуливаются, бездельничают, убивают время и, когда их не ждешь, все-таки прибывают. Привет! Очень рад. О чем говорят в Каире? Что творится в Алжире? Какие новости из Тегерана? Есть ли почта?

Подходит руанец Лефевр, уже имеющий на своем боевом счету десять сбитых вражеских самолетов, за ним Риссо, первыми словами которого были: «Эй, парни! Нет ли среди вас кого-нибудь из Марселя?»

А вот и де ля Пуап, которого в шутку зовут виконтом, весь он — сплошная улыбка.

Не успели мы поздороваться с первыми встречающими, как раздается громовое «хорошо». Это — Бертран, носящий прозвища «старый вояка» и «бургиньонец» — один из ранее прибывшего пополнения.

— Привет, друзья! Вы все еще живы? Как вам нравится: русский язык — и я!

Чертов Бертран! Он был не очень-то способен к языкам. За восемь месяцев он выучил только одно слово «хорошо». Но зато каким он был преданным другом!

Итак, контакт установлен. Нас приняли. Жизнь продолжается. Война тоже.

— Ну, друзья, теперь наш черед, — произнес я вслух то, о чем думал каждый.

Глава II

Представьте себе пятьдесят парней с самыми различными характерами, самыми разнообразными — хорошими и плохими — качествами и привычками, людей, которые в течение шести месяцев отрезаны от мира в домике, занесенном снегом, — и вы получите представление о том, какова была наша жизнь в Туле с 25 декабря 1943 года по 25 мая 1944 года.[82]

Из окон нашего маленького тесного жилища была видна необозримая белая равнина с редкими березовыми рощицами. На юге дымила трубами Тула с ее Домом Красной Армии, где есть клуб, ресторан, театр, биллиард и своя библиотека, предназначенная только для военнослужащих.

Под Тулой мы интенсивно занимались тренировочными полетами на истребителях. Все думали только об одном: «Скорее на фронт и затем — домой, если посчастливится вернуться». И старались перед боями как можно лучше провести время.

Как и следовало ожидать, приключения начались с первыми же полетами. Лорану и Риссо поручили перегнать два «яка» на завод в Москву. Риссо добирается благополучно, а Лоран из-за повреждения бензопровода садится с убранным шасси на снежное поле под Москвой. При посадке он сильно ударяется о приборную доску и теряет сознание. Его приводят в чувство и доставляют в московский госпиталь. Но Москва далеко от Тулы, где живет Рита, та самая, по которой тоскует сердце Лорана. Чуть окрепнув, он убегает из госпиталя к нам. Он был не в состоянии больше переносить разлуку со своей возлюбленной. В дальнейшем Рита стала мадам Лоран и по окончании войны уехала с мужем во Францию.

12 января. Идет небольшой снег. Обучение в разгаре.

— Де Жоффр, приготовиться. Сделаем парочку кругов, — говорит мне уже знаменитый в то время Лефевр.

Я надеваю унты, летную куртку на меху и кожаный шлем с двойной фетровой подкладкой.

Подходим к двухместному учебному самолету Як-7 с двойным управлением.

— Остерегайся снега, — предупреждает Лефевр. — Он очень обманчив.

Через минуту машина отрывается от летной полосы, постоянно укатываемой катками, оставляя позади себя снежный вихрь.

Морозно. Мотор работает отлично. Я не слышу ни слова из того, что мне говорит Лефевр. Через десять минут полета я полностью теряю ориентировку.

Пошел густой, липкий снег. Лефевр рукой показывает мне, что пора возвращаться, и как можно скорее. Начинается буран. По-прежнему веду самолет вслепую.[83]

Кое-как с помощью Лефевра отыскиваю посадочную площадку и начинаю снижаться. Я приближаюсь к белой ровной, но обманчивой поверхности, совершенно ослепленный падающим снегом. И в ту секунду, когда самолет касается земли и начинает подпрыгивать, я замечаю впереди какую-то серую массу. Но уже поздно. Авария неминуема.

Столкновение произошло на скорости более ста километров в час. Как метеор, я врезался в истребитель Ла-5, который в это время выруливал на старт. Винт моего «яка» вгрызся в фюзеляж Ла-5. Два самолета, сцепившись, неподвижно застывают в густом облаке снега. Мой винт замер совсем рядом с кабиной летчика. Еще какая-то доля секунды, и летчик был бы обезглавлен. К счастью, он остался целым и невредимым, так же как и мы. Лефевр взбешен:

— Хорошо же ты начинаешь...

Возразить нечего.

Долго потом Лефевр злился на меня. Но когда мы уезжали на фронт, он взял меня в свое звено, вероятно желая показать этим не только то, что все уже забыто, но и что именно меня он хотел бы иметь рядом в бою.

Пребывание в Туле явилось для нас периодом выжидания, предисловием к большой книге, при чтении которой каждый старался познать сердца и души других. У каждого, безусловно, есть о чем рассказать в этой книге.

Спустя несколько недель после моей аварии в Тулу прибыли новые летчики: сначала Бриэ и Пьерро, а через несколько дней Ле Мартело, мой друг Ирибарн, Лебра, Бурдье, Баньер и Муане.

Андрэ Муане со временем станет моим командиром звена на период обучения. Смелый, опытный, энергичный летчик, он был одним из тех, кто добился наиболее хороших результатов во время летней и осенней кампании 1944 года. Уже в чине лейтенанта он прибыл в «Нормандию» из Англии, куда перелетел 14 июля 1940 года, когда ему было девятнадцать лет. Андрэ Муане был одним из самых молодых летчиков военно-воздушных сил Сражающейся Франции. Вместе с полковником де Мармье в 1940 году он едет в Браззавиль и затем участвует в африканских кампаниях в Камеруне, Чаде и Эритрее. Он был одним из первых, кто [84] создавал группу «Эльзас» во Французской Экваториальной Африке. Затем Муане возвращается в Англию, в группу «Иль-де-Франс», в составе которой участвует во многих воздушных сражениях и одерживает несколько побед. Муане заканчивает войну в чине капитана. Он награжден орденами Почетного Легиона и Крестом за освобождение, а позднее избирается депутатом в Национальное собрание.

Баньер в свое время был заключен в тюрьму на юго-востоке Франции за то, что слишком громко высказывал свое мнение о политике правительства Виши. Но вскоре он убежал из тюрьмы и перебрался через Пиренеи. Этот парень заставил нас немало похохотать, рассказывая, как однажды он был вынужден следовать за гробом в центре похоронной процессии, чтобы ускользнуть от жандармов. От ареста в Испании его спас французский консул, и Баньер перебрался сначала в Гибралтар, а затем в Англию, где записался добровольцем в Россию. К тому времени он налетал всего лишь несколько часов и совершенно не имел опыта в пилотировании истребителей.

Лебра прибыл в Россию из эскадрильи в Ниме{19}. По своему характеру он был страшно неуживчив и не мог удержаться от того, чтобы кого-нибудь не лягнуть. Он все время возмущался и сердился, вступал в пререкания со старшими. Он не признавал поражений и не терпел безразличия, с которым некоторые их принимают. Хитрый, решительный, идущий на любой риск, Лебра быстро пересек Испанию, избегая полицейских постов и потешаясь над всевозможными агентами, и, наконец, достиг Алжира.

Ирибарн присоединился к нам в Мекнесе{20}. Когда я говорю об Ирибарне, во мне оживает целый мир воспоминаний. Товарищ в работе и в бою, в спорте и в развлечениях, друг по духу, с которым нас объединяли общие достоинства и недостатки, Ирибарн погиб в одно холодное зимнее утро в небе над Кенигсбергом. Дорогой Ирибарн! Отвага и верность делу увлекли его вместе с тремя другими летчиками «Нормандии» в ожесточенное [85] преследование. Из этого боя Ирибарну не суждено было вернуться.

Лютый мороз не прекращается. Снег скрипит под ногами. Время от времени украдкой смотрим на термометр: выше отметки минус 25 градусов температура не поднимается, но часто падает до минус 30. Опускаем наушники меховых шапок, как можно меньше стараемся выходить на улицу. 15 февраля, в одиннадцать часов утра, мы все выстраиваемся у маленькой березовой рощи, около сверкающих под бледными лучами февральского солнца только что прибывших замечательных машин Як-9 с 37-миллиметровой пушкой. Серая окраска фюзеляжа, алая кровь советских звезд, окрашенная в три цвета французского флага носовая часть самолета — все это удивительно контрастирует с ослепительной белизной снежной равнины.

В безоблачном небе слышится шум мотора: это летит «Дуглас» из Москвы. Самолет садится на нашем аэродроме, из него выходят русские генералы Шиманов и Левандович и французский генерал Пети. Через некоторое время начинается торжественное построение и церемония вручения орденов. Командир толка Пуйяд, капитан Бегэн, лейтенанты Альбер, Лефевр и де ля Пуап награждаются советскими орденами Боевого Красного Знамени. Младшим лейтенантам вручают ордена Отечественной войны I степени. Фуко, Жанель и Матис, которые в это время находились в госпитале, награждены орденами Отечественной войны II степени. Посмертно этим же орденом и французским орденом Почетного Легиона награждены погибшие: Леон, Бальку, Дени, Бон и Ларжо.

В морозном воздухе звучит Марсельеза, затем новый русский гимн, величавый и мужественный, с ярким патетическим звучанием. На мачте развеваются французский и русский флаги. Их цвета резко выделяются над окружающей нас белой равниной. Официальная церемония окончена. Предстоит дружеское празднество. Взяв меня под руку, Марши говорит:

— Вечером едем в Тулу. В Доме Красной Армии будет бал.

— А на чем поедем?

— На попутных...[86]

Такой способ передвижения мне не особенно нравится. Однажды я забрался в кузов попутного грузовика и оказался в соседстве с гробом. Везли покойника на кладбище. Это несколько испортило мне настроение в тот вечер.

Вечера в тульском Доме Красной Армии были очень приятны. Расположенный в центре Тулы — города с населением более трехсот тысяч человек, — ДКА привлекал всю молодежь города и всех военных из гарнизонов, расположенных в черте города и его окрестностях. Почти каждый вечер .начиная с семи часов перед входом собирается большая толпа. В вестибюле оставляют пальто, шинели, перчатки, кашне, галоши и валенки. На первом этаже расположены зрительный зал и зал для танцев. В буфете можно выпить пива, а иногда и водки. Здесь бывают спектакли, концерты, выступают певцы и народные ансамбли. Сюда не раз приезжала знаменитая московская балерина Лепешинская, которая исполняла адажио из балета Чайковского «Лебединое озеро». Мы часто слушали здесь выступления ансамбля песни и пляски Красной Армии. Советское командование всегда уделяло много внимания досугу солдат как на фронте, так и в тылу. После представления обычно начинались танцы под аккордеон. Танцевали больше вальсы. Когда не хватало девушек, нередко можно было видеть танцующих парами солдат. Для каждого русского танец является занятием важным и значительным. Гражданский или военный, мужчина или женщина, юноша или пожилой человек — все кружатся в быстром ритме.

В этот вечер «Нормандия» имеет определенный успех. — Пошли, твоя очередь, — обращаюсь я к одному из стоящих рядом со мной летчиков. — Видишь, в углу стоит молодая женщина, военврач... Танцует она изумительно.

Летчик спешит туда. Я же попробую пригласить на танец стоящую у стены высокую брюнетку. Только бы она согласилась... Иногда из-за застенчивости девушки отказываются. Именно здесь во время одного из этих танцев Лоран познакомился с очаровательной Ритой, с которой он потом обручился за десять минут до своего отлета в Париж.

А эти чудесные беседы со студентками, многие из которых прекрасно знают Золя, Бальзака и Ромэна [87] Роллана. Они нередко ставили меня в тупик. Французская литература здесь в почете.

Если вечера были очень приятны, то возвращения были совсем не из приятных. Часто мы опаздывали на предоставленную нам машину и приходилось добираться пешком по мрачному, нескончаемому бульвару, который тянется через весь город с севера на юг. Перебирались через реку по льду. Проходили мимо монументальных ворот оружейного завода, который работал днем и ночью и производил, в частности, армейские пистолеты ТТ.

Обычно нужно было шагать добрых два часа, чтобы добраться до будки нашего часового. Укутанный в длинный тулуп, он обычно встречал нас громким возгласом:

«Кто идет?»

— «Нормандия», полк, французский летчик, — старались мы отвечать как можно быстрее, потому что в России часовые не медлят и стреляют...

В один из вечеров со мной произошел трагикомический случай, который мог бы окончиться для меня весьма печально. На следующий день по этому поводу меня вызвал Пуйяд:

— Я слышал, что вчера с вами приключилась забавная история...

— Да, мой командир. И если бы мне попался тот балбес, тот хулиган, которому хватило остроумия снять крышку люка канализационной трубы в самом центре бульвара, то ему бы не сдобровать... И я рассказал командиру, как было дело.

Было особенно досадным то, что, проходя днем, я видел эту проклятую дыру. Я даже сказал Соважу, что, мол, ночью надо поостеречься, чтобы не угодить туда...

И надо же случиться как раз тому, чего я опасался. Словно бездна разверзлась под моими ногами. К счастью, я успел развести руки и уцепиться за край люка. Иначе я свернул бы себе шею. Умереть не при исполнении служебного долга, а в колодце с нечистотами, тогда как мы приехали стать героями, — надо признаться, что в этом не было ничего возвышенного.

Командир полка покатился со смеху:

— Учтите, де Жоффр, — сказал он мне, немного отдышавшись, — в России, как и повсюду, всегда надо знать, куда ставить ногу...[88]

А затем, повернувшись к Бертрану, начал расспрашивать его:

— Ну, а вы? Кажется, и с вами произошло что-то забавное?

У Бертрана перехватило дыхание. Он покраснел. Бедный малый начал нервно жестикулировать, а затем, не выдержав, взорвался:

— Да, мой командир. Сделать такую пакость мне, настоящему бургиньонцу, старому вояке! Пошли мы с Мартэном в город, просто так, чтобы немного встряхнуться. Вы понимаете, о чем я говорю... Прогуливаемся... Болтаем... Под конец мы запутались в лабиринте маленьких улочек на одной из тульских окраин. Толчемся на снегу и не знаем толком, куда повернуть, что-бы возвратиться в лагерь. Вдруг как из-под земли появляется группа людей в шинелях. Черт их разберет, кто это был! Была такая темень, что вряд ли можно было узнать родную сестру... Они подходят к нам вплотную. Ослепляют нас электрическим фонариком... Я говорю Мартэну, что они, наверное, хотят проверить наши удостоверения личности,

Вынимаем документы. Суем им под нос. Но, черт бы их всех подрал, их самих и всех их предков! Чтоб их черти жарили на том свете на сковородке! Они незаметно стянули мой ТТ и начали хохотать. И удрали... Вы можете себе представить, мой командир, какую они сыграли шутку со мной!

В течение многих дней, каждый раз, когда Бертран собирался идти в город, находился какой-нибудь остряк, который небрежно говорил ему:

— Ты идешь в Тулу? Не забудь про свой ТТ. Может быть, ты встретишь того, кому его одолжил...

И каждый раз наш добряк Бертран краснел до ушей и, выкатив глаза на лоб, принимался ругаться на своем образном бургиньонском наречии.

Жизнь шла своим чередом. Дни стали прибавляться, но по-прежнему было холодно. Злой рок тяготел над нами: мы ломали у машины все, что только возможно, от винтов до шасси. 18 марта эти неудачи приняли печальный оборот. Около одиннадцати часов в небо, затянутое тяжелыми тучами, для тренировочного полета поднялись Жуар и Бурдье. Жуар — ведущий. Бурдье [89] следует за ним. Жуар входит в одну из огромных низких туч и передает по радио:

— Подтянись, Бурдье... Иначе потеряешься.

Бурдье подтягивается. Крыло в крыло пара исчезает в серой вате облаков, и там на скорости более четырехсот километров в час машины сталкиваются. Словно два паяца с вывихнутыми суставами, они, кувыркаясь, падают вниз. Жуар делает последние усилия и выпрыгивает. Его парашют раскрывается. Но спастись ему не суждено. Падающий самолет крылом задевает за шелковый купол парашюта. Он вспыхивает, как факел. Жуар падает на землю вместе с горящими обломками своего «яка» в нескольких метрах от врезавшейся в землю машины товарища. Бурдье был убит еще при столкновении. Когда нашли тело Жуара, он лежал, как живой. Он улыбался, лицо его было спокойным и казалось почти счастливым. Какая ужасная судьба! Неудача всегда настигала его в самую последнюю минуту на всех поворотах жизни. Именно в этот день спустя час после вылета Жуара пришло известие о присвоении ему звания младшего лейтенанта. И я не могу заставить себя не думать о том, что если бы это повышение, ожидаемое всеми уже несколько недель, было получено хотя бы днем раньше, Жуара, возможно, освободили бы от полетов 18 марта. И, возможно, он был бы жив и сейчас. Его отец, потерявший ранее еще одного сына, умер от горя год спустя после возвращения во Францию нашего полка.

Тела двух друзей были погребены около аэродрома в небольшой роще. Выла снежная вьюга. Ветер пригибал к земле тонкие березы. Когда я смотрел, как опускали в мертвую, промерзшую землю жалкие гробы из простых досок, я только тогда по-настоящему понял истинное значение слов «расставание» и «родная земля».

А ведь день 18 марта мог бы стать для нас замечательным. Из Москвы в этот день приехала новая группа летчиков во главе с капитаном Дельфино. Он был намечен с согласия Пуйяда и советского командования на должность командира нового французского авиаполка «Париж», который хотели создать по образцу «Нормандии». Капитан Дельфино был испытанным летчиком-истребителем, пережившим 1940 год. Впоследствии он возглавит «Нормандию» во время операций в [90] Восточной Пруссии и закончит войну, имея на своем боевом счету 16 сбитых вражеских самолетов. Личные качества этого летчика, и особенно его сильный и энергичный характер, были залогом успешной деятельности полка. Но по организационным причинам этот полк так и не был создан, а все вновь прибывшие летчики были включены в состав «Нормандии».

Среди них были мои старые товарищи по службе:

Женес, Пинон, Лемар, Эмоне, два брата Шалль, Перрэн, Мансо, Керне, Меню, Микель, Гастон, Табюре. Свою службу в полку «Нормандия» им пришлось начать с участия в похоронах.

За катастрофой 18 марта следует ряд других неудач. Эмоне садится левее полосы и повреждает два самолета. Шик, наш переводчик, которому только что разрешили вылеты на истребителе, несмотря на недостаточное количество налетанных часов, приземляется, забыв всего-навсего выпустить шасси. А 30 марта в присутствии генерала Захарова, писателя Ильи Эренбурга и бывшего министра Пьера Кота произошел довольно необычный случай, виновником которого, или, если хотите, удачливым героем, на этот раз оказался аспирант Монье.

Учебные полеты были в полном разгаре. Лефевр вызвал летчиков 3-й эскадрильи, в которую входил Монье, и сказал:

— Господа, сегодня выполняем упражнение на полет звеньями в сомкнутом строю, затем одиночный пилотаж и, наконец, перестроение над Сталиногорском. В заключение пройдем всей эскадрильей над аэродромом в парадном строю. По самолетам! Взлет через пять минут. Действуйте так, чтобы наши гости видели, на что мы способны!..

3-я эскадрилья взлетает звено за звеном. Последнее время погода стояла отвратительная, но сегодня на небе ни единого облачка. Упражнения, рассчитанные по минутам, следуют одно за другим. Они выполняются точно, быстро и ловко.

Перестроение происходит над Сталиногорским металлургическим комбинатом, высокие трубы которого выплевывали в прозрачную синеву неба клубы черного дыма. Машины проходят над группой наших гостей безупречно. Представление окончено. Один за другим [91] самолеты садятся. И вдруг разыгрывается драма. Монье, который садился последним, по радио сообщает тревожную весть: отказал мотор, так как прекратилась подача топлива. Летчик еще может выпрыгнуть с парашютом, но он хочет любой ценой спасти самолет. Он решает сесть с остановившимся двигателем. Молниеносно очищается посадочная полоса. Считая секунды, мы сладим за посадкой. По мере приближения самолета я ловлю себя на том, что говорю вслух:

— Маловато высоты... Очень мало... Слишком мало... Самолет идет на снижение. Остается какая-нибудь сотня метров до посадочной полосы, а до нее сплошная стена деревьев. Я стискиваю зубы, закрываю глаза и чувствую, как меня прошибает холодный пот. Машина задевает верхушки деревьев. Со страшным грохотом, как при ударе гигантского молота по наковальне, она падает на землю, подскакивает и вновь падает, разваливаясь на куски. Все бросаются к месту падения. Я подбегаю одним из первых. Что с Монье? Невероятно! Он приподнимается среди обломков, встает и даже делает несколько шагов. Мы замираем. Монье улыбается. Он жив. Из продолговатой раны на правой щеке струится кровь. Монье держит руки на пояснице, как-будто у него приступ радикулита. Его подхватывают. Увозят на медпункт. Он все-таки успевает сказать нам:

— На этот раз пока еще не конец.

Это ужасное испытание было четвертым в жизни Монье.

В Англии в 1941 году он врезался в дом, пролетев перед этим под проводами высокого напряжения. В 1942 году во время высотного полета он потерял сознание. Предоставленный самому себе «харрикейн» завертелся в воздухе, выполняя такие акробатические фигуры, от которых даже у самых бесстрашных встали волосы дыбом. В тот момент, когда самолет вот-вот должен был врезаться в землю на глазах у охваченных ужасом людей, ожидавших неминуемой катастрофы, Монье пришел в себя и сумел посадить самолет так, как будто бы ничего не произошло. В Палестине в 1943 году неисправность мотора заставила его приземлиться, вернее «приводниться», на озеро Тибериад. И хотя самолет при этом скапотировал, Монье все же удалось выбраться из полузатонувшего самолета и добраться до берега.[92]

Наконец, пятую отсрочку у смерти он получил позже в Антоново, когда ему пришлось возвращаться одному после исключительно тяжелого бреющего полета и приземлиться с абсолютно сухими баками.

Да! Можно сказать, что Монье, наш «победитель смерти», еще не раз заставит нас постареть на десять лет за несколько секунд. Одаренный необычайной силой, Монье не мог жить без приключений. После войны он по-прежнему продолжал играть с судьбой, испытывая реактивные самолеты «Ураган» производства фирмы Дассо.

В этот же памятный день Бертрана пригласили выступить по московскому радио. Ему предстояло сказать несколько слов землякам. Передача получается необычайно комичной. Бертран тщательно подготовил внушительную речь. Вот он четким шагом подходит к микрофону. И вдруг мы видим, как оратор бледнеет. Он ищет свои записи, но не находит их. Оператор волнуется. Бертрану остается только импровизировать. И вот на своем бургиньонском наречии, сочным, густым голосом старина Бертран говорит то, что у него лежит на сердце:

— Алло... Алло... Говорит Москва! Алло... С вами говорит Бертран. Бургиньонцы, братья! Бургиньонцы, друзья! Не беспокойтесь, очень скоро я вернусь к вам, и тогда мы все соберемся вместе и выпьем добрый бокал вина... Ну, пока! До скорого свидания, братья!

Выступление закончено. Побагровевший от напряжения, но счастливый Бертран возвращается к нам. Мы буквально покатываемся от смеха. У него гордый и радостный вид. Он невозмутимо восклицает:

— Ну как, ребята?.. Слышали, как я здорово выкрутился?

Водка тоже начинает играть с нами злые шутки. Как-то утром, когда нас особенно одолевала скука, которая, казалось, падала с небес вместе с колючим снегом, когда завывал сердитый, ветер, когда нос примерзал к покрытому инеем оконному стеклу, через которое мы пристально и молчаливо всматривались в огромную белую равнину, неподвижную и безмолвную, когда в глубине души начинался приступ невыносимой тоски, уныния, томления, мой друг Гастон попытался найти в этом зелье утешение для души и столь необходимое тепло для тела. Все видели, как в этот день он частенько прикладывался [93] к своей объемистой фляжке, что в то время никому не казалось удивительным. Мы не обращали на него никакого внимания до тех пор, пока он не упал на пол в самом разгаре наших воспоминаний о прошлых временах. Весь день Гастон пролежал в беспамятстве. Я не отходил от него ни на минуту, и временами мне казалось, что он все больше и больше коченеет. Ночь прошла ужасно — для меня, по крайней мере. Однако на следующий день, когда солнце стояло уже высоко в небе, Гастон, поднявшись раньше меня, распевал во все горло модное в то время танго «Татьяна», как будто с ним ничего не произошло.

16 апреля 1944 года русское командование поручило «Нормандии» воздушную оборону Тулы. Это была высокая честь, оказанная нам. Триста тысяч жителей, оружейные заводы и юные посетительницы Дома Красной Армии — вот чью безопасность мы должны были обеспечить.

В ожидании возможного нападения немцев учеба продолжается. 21 апреля, около полудня, лейтенант Фуко выполнял «замедленную бочку», заканчивая свой утренний вылет. Чтобы исполнить эту классическую фигуру высшего пилотажа, он на большой скорости начал переворачиваться на спину. Высота 100 метров. Внезапно машина резко пикирует. Четверть секунды, и страшный взрыв потряс лагерь. Пламя... Дым... Ничего не осталось ни от Фуко, ни от его самолета.

— Может быть, он недостаточно оправился от тяжелого ранения, полученного им в прошлом году, — в сильном волнении говорит нам Лефевр. — У Фуко получилось уплотнение позвоночника. Из-за этого он чувствовал головокружения, иногда даже терял сознание.

Мы не отвечаем.

Бедный Фуко! Только это мы и можем произнести, провожая его останки в маленькую березовую рощу, которую мы, увы, начинаем посещать слишком часто.

Глава III

— Господа летчики «Нормандии»! Я заверяю вас, что через месяц мы будем на фронте. Наберитесь терпения, ждите, готовьтесь. Я жду еще пятерых летчиков: капитана Матраса, лейтенанта де ля Салля и [94] аспирантов Бейссада, Версини и Лорийона, которые должны прибыть через несколько дней. Будет сформирована еще одна эскадрилья — «Канская»{21}. Мне также сообщили, что в первых числах мая к нам поступит новая партия самолетов — двадцать истребителей Як-9, вооруженных 37-миллиметровой пушкой. Не рвите удила. Серьезные испытания не заставят себя ждать. Очень скоро мы приступим к выполнению боевых заданий.

Этими ободряющими словами открывает совещание командир полка Пуйяд, собрав всех нас в своем штабе. Наше настроение было не на высоте. Раздражало бесконечное ожидание. Нам казалось, что учиться больше нечему, что мы полностью подготовлены, чтобы идти колошматить немцев. «Довольно проигрывать гаммы! Мы желаем большого концерта!» — рассуждали мы. Но сейчас эта нервозность, эта неудовлетворенность исчезают в мгновение ока: их как рукой снимает обещание командира полка Пуйяда.

И, будто для того чтобы придать этим обещаниям больше веса, на нашем тульском аэродроме развертывается лихорадочная деятельность. Беспрерывно прилетают и садятся истребители Як-9, Ла-5, штурмовики Ил-2, бомбардировщики Пе-2 и американские самолеты «Аэрокобра» и «Бостон». Их пилотируют советские летчики с обветренными, загорелыми лицами. Частенько прилетают По-2, пилотируемые молодыми летчицами. Мы ведем нескончаемые разговоры с прибывшими летчиками о различных методах обучения. Понемногу я начинаю понимать, каким образом Советское правительство смогло поднять весь русский народ, такую многонациональную страну на борьбу против агрессора. В Советском Союзе, может быть, больше, чем где бы то ни было, смелость и героизм почитаются как высшая добродетель человека. Смелость и героизм воспевают поэты, прославляют писатели. Портреты героев помещаются во всех журналах и во всех газетах. Как-то я увидел на фюзеляже одного самолета написанную большими красными буквами фамилию: «Матросов».

— Кто это? — заинтересовался я.

Все страшно удивились, что я ничего не знаю о подвиге этого простого русского солдата, удостоенного посмертно звания Героя Советского Союза. Закрыв грудью амбразуру немецкого дота, он дал возможность своей роте продвинуться вперед.

Из советских летчиков больше всего говорят об Иване Кожедубе, асе из асов, сбившем в войну 62 вражеских самолета. Однажды он сбил шесть самолетов за четыре часа.

К тому времени Ивану Кожедубу было всего двадцать пять лет, но он уже имел звание майора, тогда как начал войну младшим сержантом летного училища. Он родился в крестьянской семье в одной из деревень около города Шостки, Сумской области. Теперь он — депутат Верховного Совета СССР. Уже во время обучения Кожедуб всегда был впереди своих товарищей. В июне 1943 года его направляют на участок фронта под Курском, где он одерживает более двадцати побед.

Его девиз: «Имей горячее сердце и холодный рассудок». Сосредоточивая в бою все внимание на своем противнике, Кожедуб вместе с тем видит все вокруг и успевает вовремя дать совет своему товарищу. Летчики его звена рассказывают, что во время боя они постоянно слышали его голос по радио:

— Королев, «мессершмитт» справа. Иванов, внимание... Смотри назад. Василий, прикрой хвост Иванова. Хорошо, Петр... Ну, теперь «мессершмитт» мой!..

В последний день войны над Берлином он сбил два вражеских самолета. После окончания войны Кожедубу в третий раз присваивается звание Героя Советского Союза.

Другой ас — трижды Герой Советского Союза полковник Покрышкин — сбил за войну 59 вражеских самолетов.

Хорошо известны также имена советских летчиков братьев Глинка. Старший брат уже был знаменит, имея на своем боевом счету 25 сбитых самолетов, когда младший изнывал от нетерпения в летной школе. Он умолял брата взять его с собой на фронт. В ответ старший говорил о порядке, послушании, дисциплине. Однако младший все-таки добился своего, попал на фронт и там пошел по стопам брата. Через шесть месяцев он стал также Героем Советского Союза.

Ниже я подробнее расскажу о моем друге майоре Амет-Хане Султане, применившем знаменитый таран.[96]

Знаете ли вы, что такое таран? Это наивысшее самопожертвование русского летчика, который, израсходовав полностью боеприпасы, устремляется на вражеский самолет и ударяет его своей машиной. В девяноста случаях из ста — это неминуемая гибель. Амету удавалось попасть в число счастливых.

Русские летчики, которых мы часто встречаем в столовой, рассказывают нам об ожесточенных воздушных сражениях под Сталинградом. Может быть, тогда не все отчетливо себе представляли, что Сталинградская битва была самым серьезным испытанием для русской авиации.

Слушая рассказы о сталинградских боях, мы невольно испытывали необычайное возбуждение. Новые самолеты все прибывали. Альбер постоянно увивался около Нины — писаря нашей части, чтобы не прозевать вовремя получить «ультрасекретные сведения». Это он сообщил, что нам якобы отведен участок фронта между Оршей и Витебском, где немецкие летчики будут экзаменаторами для тех из наших аспирантов, которые захотят стать офицерами...

Первые майские дни, однако зима, напрягая последние силы, все еще старается оттеснить весну. Когда всем уже кажется, что весна прочно закрепилась на своих позициях, вдруг начинает падать снег. Но контратаки генерала Зимы, так же как и контратаки немцев, были в конечном счете обречены на неудачу. Наступает наш черед познакомиться с прелестью бурной русской весны, которая так очаровала наших товарищей в прошлом году. Кажется, едва только успел стаять снег, как уже зазеленели березы, поднялась трава, сочная и густая, замелькали первые цветы.

В один из вечеров этой сказочной русской весны я послал своей жене письмо. Вот что я писал:

«Моя жена и моя дочурка, Антуанетта и Клодин, здесь наступила весна... Хочется кричать от радости. «Весна» — волшебное слово, заставляющее мечтать! Природа, животные, люди — все чувствуют себя возрожденными. Будущее уже совсем близко, замечательное, с чудесным ароматом цветов, с зелеными листьями, трепещущими на ветвях, с колосящимися хлебами, с небом, в котором сверкает яркое солнце.[97]

Для тебя, Антуанетта, это — еще один шаг, который ведет к нашей встрече. Это радость и счастье быть любимой и любить, это наша любовь, это мы, это горячие поцелуи, что мы дарили друг другу, и те, что ждут нас впереди.

Для меня весна — это великая битва, в которую я бросаюсь вместе с природой, пробуждающейся, как и люди, от своего кошмара. Это заря прекрасной, лучезарной победы, первые шаги по пути к дому, это месть, сверкающий меч, который сразит нацистских захватчиков».

Но время было не подходящим ни для эпистолярных излияний, ни для стилистических упражнений. После нескольких тренировочных стрельб обучение объявили законченным. Ненужные вещи отправили в Москву в сопровождении верного Эйхенбаума. Теперь с минуты на минуту мог поступить приказ, Приказ с большой буквы, и тогда шестьдесят «яков» поднимутся в воздух и покинут Тулу. На фронт!

В ожидании отлета мы — Марши, Ирибарн и я — прогуливаемся по окрестным деревням.

Мы вникаем во все, как самые настоящие репортеры, а если чего-нибудь не понимаем, то спрашиваем еще и еще раз. Так постепенно мы начинаем представлять себе настоящую картину жизни русской деревни.

Во время наших прогулок мы нередко находим винтовки, патроны, немецкие каски — следы наступления вермахта, которое докатилось почти до Тулы.

Однажды мы совершили поездку на автобусе за тридцать километров к югу от Тулы, в Ясную Поляну, где находится усадьба Льва Толстого. Она варварски разрушена нацистами. В центре березовой рощи — могила Толстого — простой холмик земли без надгробия и надписей, покрытый только полевыми цветами, — так пожелал писатель. Рядом с оскверненной фашистами могилой великого писателя зарыто около восьмидесяти солдат вермахта, убитых в бою вблизи дома писателя.

По возвращении из поездки узнаем долгожданную новость: наконец-то мы вылетаем на фронт. Прибыла сверхсекретная телеграмма. Кто-то знает ее содержание. Кто-то о ней слышал. Возбуждение растет, охватывает [98] весь лагерь, достигает города. Русские спешат поздравить нас и выпить за наши будущие успехи.

Скоро становится известным, что 20 мая нас будет инспектировать генерал Пети. Последуют резолюции: «к отправке на фронт готовы», «для участия в боях годны». Будет выпита последняя стопка водки, и 25 мая, точно в десять часов, шестьдесят «яков» «Нормандии» покинут тульский аэродром, чтобы приземлиться в Дубровке. Начнется вторая кампания «Нормандии».

Дальше