Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Глава 6.

Первая кровь

В конце марта 1940 года стало очевидно: что-то непременно должно вскоре произойти. Все наши подводные лодки были собраны для боевых патрулирований и пополнены. Все операции и передвижения наших субмарин строго засекретили. Мы не знали, где будем патрулировать, пока не выходили в море.

Макс К. Хортон, командующий подводными силами ВМФ Великобритании, умел с точностью оценивать положение на военном театре и имел большой авторитет среди подводников. Но даже он в то время не мог получить от правительства разрешения ведения неограниченной подводной войны. Мы вздохнули с облегчением, когда нам разрешили топить любые вражеские транспорты. Нейтральным торговым судам разрешалось проходить свободно только после досмотра.

Наши лодки должны были быть сконцентрированы в проливе Скагеррак и у входа в пролив Каттегат, где проходит самый узкий участок между Данией и Швецией, но «Силайон» была направлена вниз от южной оконечности Каттегата к проливам Бельт и Зунд патрулировать вход в Балтийское море. Нам не было известно, собираются ли немцы нападать на Швецию или Норвегию, и нас послали в этот район на тот случай, если они попытаются высадиться на юго-западном берегу Швеции. Ничего не скажешь — почетная миссия, хотя вряд ли это было то, чего мы ожидали.

1 апреля 1940 года третья подводная флотилия, в которую входили все лодки типа «S», отошла от нашей плавучей базы, «Циклопа», такого же старого, как первые подводные лодки, и отправилась [121] в канал Ист-Кост, который надо было охранять. Субмарины других флотилий восточного побережья Англии поступили таким же образом. Обычно наши минные тральщики ограждали побережье, а конвой противника доверяли встречать нам, и мы всегда надеялись на хорошую охоту. Противник из-за этого должен был заботиться об охране своих конвоев.

Около банки Смита «Силайон» впервые встретилась с вражеским кораблем, который шел в полной темноте. Мы находились в наших водах, поэтому корабль мог быть как своим, так и вражеским. Как только мы осветили неизвестный корабль прожектором, в ответ он стал быстро уходить. Неопознанный корабль был небольшим и намного превосходил нашу подводную лодку в скорости, вследствие чего очень быстро исчез. Корабль, очевидно, был минным заградителем. Мы сразу же послали об этом донесение, и вражеские мины были протралены раньше, чем смогли причинить какой-либо вред нашим судам. Утром 7 апреля, пройдя через Северное море и Скагеррак, мы подошли к северной оконечности Дании, мысу Скаген. Никогда не забуду того ясного весеннего воскресенья, когда, лавируя между мелководьем у Нидегенского маяка, я понял, что мы оказались на войне; возможно, в следующий раз пройти через этот канал будет не так просто.

Мы медленно продвигались на юг вдоль западного края канала, в то время как под нашем килем было всего лишь несколько фатомов{8} воды, а в воздухе находился вражеский самолет, патрулирующий этот район. [122]

По другой стороне канала под нейтральными флагами постоянно курсировали торговые суда Балтийских и Скандинавских стран. На север в Норвегию шли большие немецкие танкеры, тяжело нагруженные суда, представляющие для нас легкую мишень, так как их, за исключением противолодочных кораблей, патрулирующих канал, никто не сопровождал. Но были ли они транспортными судами? Для меня транспортом могло быть и пассажирское судно, тот же лайнер с солдатами на верхней палубе. Откуда я мог знать, размещены ли в его трюмах германские солдаты. Проходя по узким проливам через Балтийское море, немцы скрывали свои намерения как от датчан и шведов, так и от нас. Я все еще был связан по рукам и ногам Гаагской конвенцией и, какие бы ни имел подозрения, ничего не мог сделать. Несмотря на нашу обеспокоенность, немецкое вторжение в Норвегию проходило без каких-либо помех. Мне приходилось повиноваться приказам Макса К. Хортона.

Немецкий флот вначале не пользовался каналом, чтобы скрыть свое вторжение. А когда мы достигли южного края Каттегата, им снова пришлось отказаться от прохождения по нему. Мы могли одновременно закрыть только один из выходов из Балтийского моря, поэтому пространство, по которому передвигался противник, всегда оставалось открытым. Оглядываясь теперь назад, я думаю, что много жизней можно было спасти, если бы мы в то время действовали иначе. Несомненно, наше вторжение началось удачно. Через пару дней Берти Пизи одним залпом в Скагерраке отправил на дно судно с 8000 вражеских солдат. Но дальше дела наши пошли не так уж хорошо. Немецкий флот находился южнее нас [123] и не был готов к действиям, имея малые шансы ускользнуть через узкие северные каналы.

Вскоре на юге нас подстерегли новые неприятности. Из-за таяния снегов вода в Балтийском море и Каттегате становилась все более пресной{9}, в результате чего мы становились все «тяжелее». В конце концов нам пришлось, чтобы не утонуть, постоянно продувать балластные цистерны. Мы прибыли в Зунд и заняли нашу боевую позицию, охраняя восточный вход в Балтийское море. Мелководье, спокойное море и постоянное дежурство в воздухе вражеских ВВС, способных заметить нас, — худшие условия для подводного плавания. В целях безопасности той же ночью, войдя в пролив, мы сожгли всю секретную документацию, за исключением нескольких необходимых сигнальных книг. Если бы нас потопили, вражеские водолазы легко смогли бы достать все наши бумаги.

Нам не приходилось скучать. Казалось, все рыболовецкие суда Дании и Швеции собрались в Бельте и Зунде. Днем мы находились в постоянной опасности быть ими протараненными, ночью же, поскольку поднимались на поверхность и через бинокль искали немецкие военные корабли, старались не попасться им на глаза, чтобы они не могли сообщить о нашем присутствии противнику. К счастью, я имел дополнительного офицера, Джорджа Сальта, недавно сдавшего экзамен на командира подлодки, но еще не получившего нового назначения на собственную субмарину. Джордж был веселым парнем, никто не мог предположить, что он выигрывал чемпионат военно-морского флота по сквошу в течение нескольких [124] лет. Его присутствие причинило в итоге много беспокойства в Нортвейсе — штабе подводных лодок, поскольку он попал на лодку прежде, чем мы узнали, куда отправляемся. Шансов на то, что «Силайон» вернется, было немного, а Макс Хортон ни за что не желал терять сразу двух командиров. Джордж не погиб во время нашего плавания, ему суждено было погибнуть чуть позже, на своей подлодке во время средиземноморской кампании.

Тем временем мы мучались ожиданием. При той спокойной погоде и безветрии, вкупе с постоянным дежурством ВВС и фатомом под килем, наши возможности были слишком ограниченны.

Палубы не мылись, и к тому же в коридорах стояли санитарные ведра. На субмарине пользование гальюном дело весьма непростое. Если вы выполнили все операции в правильном порядке, то сливали отходы за борт, если же нарушали порядок, то все отходы выливались на вас. Но даже когда отходы спускали правильно, при этом шли пузыри, и существовала вероятность того, что в тихую погоду вас по ним сможет засечь вражеский самолет. Помню смешной случай, свидетелем которого стал, когда при всплытии на поверхность однажды ночью подводник, выносивший санитарные ведра, поскользнулся и выплеснул их содержимое на моряков, наблюдавших за ним.

Наконец, 11 апреля, спустя четыре дня после того, как вошли в Каттегат, мы встретили немецкий корабль. Теперь ограничения в действиях подлодок, наложенные на нас Черчиллем, были сняты.

Нам приказали с запада перехватить поврежденный линейный корабль «Шеер», торпедированный лодкой «Спеарфиш» и теперь буксируемый [125] на юг. Позиция была крайне неудобная, поскольку пролив в этом районе был очень мелководным. Наша «Силайон» опустилась на перископную глубину (приблизительно восемь фатомов), в то время как под нашем килем осталось не более фатома. Но «Шеер» так и не прошел мимо нас. В тот период германское вторжение в Норвегию главным образом проходило в стороне от нас, и шансов встретить вражеское судно было очень мало. Мы уже почти окончательно отчаялись вступить в войну, когда заметили транспорт. Судно не имело кормового флага, но я смог прочитать название. Мы принялись лихорадочно искать названия немецких военных кораблей и судов в специальной книге, где имелись фотографии и были приведены тактико-технические данные кораблей. «Оттебурга» в этом списке не оказалось. Мы разрешили ему следовать дальше.

Вскоре мы заметили другое судно, шедшее вдалеке от нас, и должны были использовать полный ход, чтобы сблизиться с ним, потому что наша лодка слишком плохо управлялась в мелководном фарватере. Наконец мы подошли ближе. Судно оказалось датским, но из-за быстрого хода нас заметили вражеские корабли, и нам пришлось быстро скрыться в морской пучине.

В тот же день мы заметили мостик другого судна, показавшегося на горизонте, и еще раз приготовились к атаке. Однако снова заметили вражеские противолодочные корабли и сбавили ход. Мы заметили флаг на корме судна, но из-за безветрия не смогли определить его принадлежность, поскольку он висел на флагштоке без всяких признаков жизни. Все, что мы заметили, так это красный цвет. Но такую окраску имели советские, датские и норвежские кормовые флаги. [126]

Судно стало медленно уходить из поля нашего зрения. Ситуация с каждой минутой становилась для нас все более угнетающей.

И вдруг, за несколько мгновений до того, как судно должно было скрыться, подул небольшой ветерок. Кормовой флаг на судне развернулся, и мы отчетливо увидели свастику.

С большого, почти 3000 ярдов расстояния мы выпустили две торпеды.

Противолодочные корабли, которые беспокоили нас ранее, недавно скрылись за горизонтом, а вражеские самолеты улетели на север. Это был один из тех редких для субмарины случаев, когда можно было наблюдать за выстрелом. Обычно после пуска торпеды лодка сразу уходит на глубину, чтобы не попасть под вражеский огонь. В нашем положении уйти на глубину было нельзя, и мы могли остаться на перископной глубине.

В нетерпении мы отсчитывали секунды. При 45 узлах торпеде требовалось около двух минут, чтобы поразить цель. Командир минно-торпедной боевой части считал секунды. Прошло две минуты, но немецкое судно продолжало путь.

Ужасное чувство отчаяния переполняло меня; после долгих месяцев ожидания мы получили шанс атаковать и промахнулись.

Внезапно взмыл в небо огромный столб воды. Корма неприятельского судна стала уходить под воду, а нос медленно подниматься. Судно уходило под воду в вертикальном положении, а так как глубина была небольшая, мостик, мачты и труба остались над водой. Команда «Силайон» наблюдала в перископ первую жертву своей атаки.

Действия подводников часто сравниваются со звериной игрой, но подводники не более звери, чем кто-либо еще. Никто не вправе критиковать [127] подводников, если не испытал на себе состояния, когда на него охотятся.

Я помню моториста, который, после того как посмотрел в перископ, с тревогой спросил меня:

— С командой все будет в порядке, сэр?

Я ответил, что, поскольку на море штиль и земля недалеко, они доберутся до берега на своих шлюпках в целости и сохранности. Он был счастлив, получив такой ответ.

Через несколько боевых походов, когда нам действительно пришлось очень трудно и мы торпедировали судно, помню, когда уходили, тот же самый моторист спросил:

— Какая погода наверху, сэр?

— Отличная. Полный штиль, — ответил я.

— О черт! — воскликнул он. — Боюсь, эти ублюдки уйдут.

Мы потопили наше первое судно, но это дало нам немного удовлетворения. Мы получали сообщения, что наши лодки, действующие на севере, в Скагерраке, топят суда направо и налево. Мы же торчали на этом мелководье, напичканном траулерами, в то время как главный театр военных действий был вдалеке от нас. Наступало новолуние, и при таком «освещении» наши действия были крайне ограниченны.

Когда наступила ночь, мы уже на протяжении семнадцати с половиной часов находились под водой. Санитарные ведра были наполнены, мы пережили охоту и атаку. Стало трудно дышать. В штатной ситуации экипаж работает в три вахты, и обычно, если нет рутинной работы, две трети команды всегда отдыхает. Это состояние, когда вахту несет только треть команды, называется «вахтой погружения», и всякий, кто фактически не занят работой, сидит или лежит, чтобы не тратить [128] такой необходимый кислород. Мы находились под водой около суток, поэтому израсходовали почти весь воздух. За последние месяцы мы привыкли к постоянной нехватке кислорода. Мы всплыли, проветрили лодку и зарядили аккумуляторные батареи.

Наконец я получил команду идти на север; это очень облегчило наше положение. Я не представлял себе, что мы могли действовать в новолуние.

Той же ночью ко мне пришел старшина и доложил о нарушителе дисциплины. С нарушителями обычно разбирался первый помощник, и только если того требовали обстоятельства — командир. Но в тот момент мой помощник стоял на вахте, поэтому нарушителя привели ко мне. Нарушения дисциплины на подводных лодках были очень редки. Я помню только один подобный случай на «Силайон» до этого. Однако субмарина, находящаяся на задании, не то место, чтобы придумывать особое наказание. Жизнь на субмарине сама по себе гораздо сложней любого официального наказания.

Добронравные люди, наказывающие за жестокость заключением под стражу, забывают, что для матроса на небольшом корабле камеры, хотя условия в них и намного суровее, чем на суше, не такое уж страшное наказание. К таким наказаниям всегда относились с иронией. Постоянная пища, бесперебойный сон, безопасность, теплое и сухое жилое помещение — всего этого у моряка никогда не было.

И все-таки нарушитель дисциплины был, причем им, к моему удивлению, оказался наш кок. Я спросил старшину, в чем же виноват этот человек, и тот попросил меня посмотреть на его руки. Посмотрев, я увидел, что они очень чистые. Я [129] поглядел на руки старшины и на свои собственные, покрытые грязью. Нарушение кока было очевидным.

Я потребовал объяснений, и кок смущенно ответил, что рук не мыл. Внезапно он что-то вспомнил и сказал:

— О! Я знаю, сэр, почему они такие чистые. Я же катал для команды фрикадельки.

В ту же ночь после того, как луна исчезла, наша самонадеянная атака на скрытое тьмой судно едва не обернулась для нас трагедией. В темноте определить на глаз расстояние очень трудно. Глядя на одно и то же судно, можно посчитать, что оно большое и находится вдалеке или небольшое и идет рядом с вами. Мы подошли почти к самому противолодочному кораблю, когда я понял свою ошибку и прошел незамеченным под его кормой. Урок был выучен. И в следующий раз, атакуя ночью, мы проявляли большую осторожность.

На другой день Каттегат был пуст. И, что привело нас в бешенство, Макс Хортон наконец-то дал нам свободу действий. Мы могли атаковать во вражеских водах любое судно, которое заметим. Для «Силайон» время было потеряно, все ушли на север, и не было видно ни одного судна.

Но рыболовецкие суда тоже исчезли, и впервые с тех пор, как мы пришли в Каттегат, я мог получить небольшой отдых.

В это время я обнаружил очень важную особенность своего организма. В экстремальной ситуации человеческий организм, оказывается, проявляет невиданные способности. Перед лицом опасности все чувства обостряются и организм почти не нуждается в отдыхе. Двадцать минут сна здесь, пятнадцать там — вот и все, что вам необходимо. [130] Вы выходите из кратковременного, но глубокого сна в полной боевой готовности и сохраняете кристально чистый ум. Я уверен, что сон продолжительностью более семи часов не так уж необходим и полезен. Такой сон можно позволить себе только в мирное время и при постоянном режиме. Если же вы позволите себе длительный сон на море, то выйдете из него сонливым и с притупленным сознанием.

Большинство животных засыпают после еды. Слышал, что для людей это вредно, но в нашей жизни это было широко распространено, и я полагаю, для человека естественно спать после еды. Но сон, по моему мнению, должен быть глубоким и коротким. Как только научитесь спать таким образом, будете чувствовать себя после сна бодрым и готовым к любой работе. При мирных условиях на суше военный моряк, прикорнувший за рабочим столом минут на двадцать, достоин порицания.

В то время шумно обсуждался вопрос относительно того, можно ли командиру подводной лодки использовать бензедрин или другой возбуждающий препарат, наподобие тех, которые давали в немецких парашютно-десантных войсках. Идея была привлекательна. Во время длительного боевого патрулирования командир на лодке единственный может принимать решения и руководить всей работой лодки, поэтому, когда подступала усталость, бодрствующий препарат мог продлить его работоспособность. Трудность заключалось в том, что рано или поздно действие его заканчивалось, и человек снова хотел спать, и, ко всему прочему, наступало полное истощение организма, восстановить силы после которого можно было только через месяцы. [131]

Макс К. Хортон не разрешил принимать эти препараты и оказался совершенно прав. Я никогда не слышал о том, чтобы этот вопрос ставили на обсуждение позже. Возможно, эта проблема получила обсуждение лишь потому, что весной и летом 1940 года мы находились в ужасном положении, практически на краю гибели.

Итак, этой же ночью нам приказали возвратиться, и, к счастью, мы шли на север.

Так как наш путь пролегал через узкие каналы, ночью мы всплыли и шли в надводном положении, и надо же такому случиться, что забарахлил наш главный мотор. Старший механик и его команда пытались устранить неполадки. Один из двигателей вышел из строя, и на оставшийся приходилась двойная нагрузка. Наша маневренность в результате этого была отчасти утрачена. Наступило 13 апреля 1940 года. Внезапно нас осветило несколько прожекторов. Неподалеку, прямо по курсу, мы увидели выстроившиеся в строй фронта восемь противолодочных кораблей, перегородивших канал. Мы должны были срочно погрузиться, поскольку они неслись к нам, и застыть на дне, чтобы не дать себя засечь. Это означало отключить гирокомпас и остаться с магнитным компасом, который не исключал ошибок. Размагничивающее устройство было в то время еще несовершенно, и, размагнитив корпус, чтобы защититься от магнитных мин, мы размагнитили и наш магнитный компас, который стал работать неточно.

Экипаж обернул гаечные ключи тряпками, чтобы при работе не создавать шума и не дать себя обнаружить. Мы медленно повернули назад, слушая по гидроакустической станции наших противников, и, хотя один корабль прошел прямо над нами, нас не заметили. [132]

Слышать шум винтов проходящего над вами судна очень неприятно. Оператор гидроакустической станции, который может услышать эти звуки на более дальнем расстоянии, сообщает о движении «охотника». Но когда тот подходит близко, вы можете слышать его и без гидрофонов. Если он проходит над вами наверху, это означает, что глубинные бомбы, возможно, были сброшены, и вам осталось жить считаные секунды. Вам остается молиться о том, чтобы они оказались установлены на неправильную глубину. В мелководном фарватере Каттегата нельзя скрыться на глубине. К тому же ваша глубина известна противнику.

Нечего было надеяться и на то, чтобы попытаться пройти мимо противолодочных кораблей незамеченными в подводном положении с неисправным двигателем и на одном винте. Мы должны были выйти в более глубокие водные просторы. Вражеские суда стали постепенно отдаляться, но вскоре появились снова. Эти часы были для нас самыми беспокойными. Рано или поздно мы должны были всплыть для зарядки аккумуляторной батареи. Вскоре должен был наступить день, а запас электроэнергии заканчивался.

Шумы кораблей противника становились все слабее и вскоре стихли. Мы все еще видели патруль, перекрывший канал. Не было никакой надежды миновать их строй ночью. Нельзя было также предположить, что на следующую ночь их там не будет. Они знали, что мы находимся южнее и должны снова попытаться прорваться.

Но глубоководный канал не был единственным выходом. Через него можно было пройти как в погруженном положении, так и в надводном. Глубокую часть канала охраняли немцы, мы же решили [133] попытаться пройти через мели Коббер-Грунда на датской стороне.

Ожидали они от нас такого отчаянного шага? У нас не осталось бы шансов на спасение, если бы они засекли нас. Но выбора не было. К следующей ночи наша батарея почти совсем разрядится, а луна будет светить еще ярче.

«Силайон» двинулась поперек песчаной отмели на одном винте и с сомнительным компасом. Мы вышли до рассвета, оставляя противника с запада. Противолодочные суда постепенно исчезли из нашего поля зрения, только теперь мы видели свет их прожекторов, направленных на канал. Мы не заряжали батареи, поскольку должны были идти на максимальной скорости. Но наконец из машинного отделения раздался долгожданный и радостный голос старшего механика, который сообщил нам по переговорной трубе, что они починили двигатель. Теперь мы могли позволить себе зарядить батареи, которые были нам необходимы на следующий день.

Когда закончился день 13 апреля, мы снова ушли под воду, и перед нами было открытое море. Идти через узкий канал было делом нелегким, но мы все же справились со своей задачей.

Мы все еще замечали множество противолодочных кораблей, но впереди нас лежало открытое глубокое море. Сначала мы заметили группу из восьми кораблей, возможно, тех же самых, которые мы встретили ранее. Мы ушли на большую глубину, чтобы пройти мимо них. Один из кораблей, очевидно, услышал шумы и пошел на сближение с нами. Мы прекратили всякую работу и стали ждать действий противника. Хотя и знали, как следует поступать в такой ситуации, но не имели опыта, чтобы проверить приемы на практике. Мы располагали [134] хорошей для своего времени подводной лодкой и обученным экипажем. Нам нужна была только практика. Позднее положение изменилось, мы набрались опыта, нести службу стало легче, но не хватало ощущения новизны.

Мы избавились от преследования и пошли на север, но вскоре на нашем пути стала еще одна группа немецких кораблей. В этот раз их было три. Они все еще прилежно бомбили воображаемого противника в то время, когда мы обходили их стороной, предоставив им играть в свою игру. Они не были единственными кораблями, которые бомбили в Скагерраке. Немцы постоянно сбрасывали противолодочные бомбы, и их рев можно было слышать даже на большом расстоянии. Звук специфическим образом распространяется в воде. Отдаленный взрыв может показаться настолько близким, что вы воображаете, будто попали в вашу лодку.

Приблизительно в то же время нашим флотом была потоплена немецкая подводная лодка, но часть экипажа выбралась на поверхность. Они утверждали, что их бомбили за день или два до этого, и даже указали время. Расследование показало, что в это время действительно происходила атака глубинными бомбами, но достаточно далеко от места нахождения немецкой лодки. Таким образом, получилось, что немецкая субмарина, приняв разрывы глубинных бомб, происходившие вдалеке от нее, за взрывы в непосредственной близости, всплыла.

Страны «Оси», борясь с подводными лодками противника, использовали такую тактику: постоянно сбрасывали глубинные бомбы, иногда просто для того, чтобы напугать неприятеля. Шум на расстоянии мало чем отличается от рева разъяренного льва и часто приводит в оцепенение. Когда [135] глубинная бомба взрывается в непосредственной близости, разрыв производит очень сильный шум, но реальное испытание наступает, когда лодку начинает качать, гаснет освещение, осыпается краска и т. д. Среди широкого выбора оборудования, которое позже мы имели на американских подводных лодках, было устройство, определяющее координаты разорвавшейся неподалеку от вас глубинной бомбы.

Я так и не понял, зачем нужно знать, на какой глубине произошел взрыв, ведь гораздо интереснее знать, где взорвется следующая бомба. Это было сложное оборудование с кучей всяких проводов и разноцветных лампочек, точно на рождественской елке. Я знал только одного командира, который научился управлять этим сложным оборудованием. Когда я спросил, как же действует устройство, он ответил, что во время одного из взрывов лампочки замигали как бешеные и вдруг одна из них взорвалась, напугав нас больше, чем взрыв глубинной бомбы.

Я лично считал это оборудование бесполезным, но каждый командир питает слабость к каким-нибудь безделушкам, без которых, как он считает, не выживет в войне. Я также не был исключением и, как любой моряк, трепетно относился к суевериям. Всегда считал, что, если вам жизненно необходима та или иная вещь, всегда берите ее с собой. Именно поэтому я с пониманием относился к тем командирам, которые пользовались этим оборудованием и считали его необходимым.

Грохот глубинных бомб был настолько част в Скагерраке, что, казалось, ни на минуту не прекращался. Иногда действительно кого-то бомбили, но в большинстве случаев бомбили просто для устрашения. [136]

По сравнению с Каттегатом Скагеррак оказался очень безопасным местом. Наконец мы имели под килем достаточную глубину и жаждали крови. Но пока шли домой, нам так никто и не попался.

Странно то, что мы были ближе всего к тому, чтобы нас потопили почти у самых Британских островов, а не где-то вдали от родины. Мы шли в надводном положении днем, потому что были в своих водах и из-за плохой видимости не хотели терять времени, блуждая под водой. Находясь в своих водах, мы чувствовали себя в безопасности, считая, что небо уже очистили от противника наши самолеты. Облачность была низкая, но я заметил в облаках самолет, который принял за наш «ансон». Мы дали опознавательный сигнал, чтобы показать, [137] что мы англичане, но на всякий случай погрузились. Как оказалось, поступили очень разумно, поскольку сразу же после погружения услышали грохот рвущихся бомб, которые только благодаря нашей предусмотрительности нас не задели.

На каждом корабле, на котором я служил, всегда был человек, постоянно дающий повод посмеяться над собой. Был такой и на «Силайон». Он-то и стал единственным пострадавшим при этом налете. Поддон стоял под гидравлическим компрессором, наполненным маслом. Поврежденный взрывом механизм облил его маслом. Интересно узнать, что сказал бы летчик, если бы ему сообщили, что чего он добился, так это рассмешил нашу команду.

Когда мы наконец достигли Гарвича, единственным человеком, который был очень счастлив, оказался Джордж Сальт, который, когда мы проходили Каттегат, узнал, что стал отцом — у него родилась дочь. Мы были единственной лодкой, пришедшей в порт, но не слишком важными, чтобы нас приветствовали. Поэтому я был очень удивлен потрясающим приемом Рукерса. Он разрешил Марджори встречать нас, и она сказала мне, что четырьмя днями ранее Рукерс позвонил ей и сказал:

— Все в порядке, Марджори. Все в порядке. Мы получили известие от него.

Она конечно же не знала, где мы находимся и что с нами происходит. Вообще же, как я понял, наши шансы вернуться из Каттегата никто всерьез ни принимал.

Другие не были столь удачливы. У наших субмарин тогда наконец появилась возможность наказать противника, но за это приходилось дорого платить. Третья флотилия потеряла более чем [138] половину своих подводных лодок. Другим флотилиям также пришлось нелегко.

Хотя позже я и воевал на субмаринах различных классов, это случилось после того, как ход войны изменился и наши потери стали меньше. В начале войны они были очень велики. Командующие соединениями беспокоились за свои экипажи едва ли не больше, чем сами эти экипажи опасались за свою жизнь. Эти же чувства испытывали их жены и матери. Война всегда сильнее всего отражается на женщинах.

Несмотря на значительный успех наших подводных лодок, норвежское вторжение прошло для немцев очень удачно. Целей в Скагерраке стало меньше, а дни длиннее. В Каттегат нас больше не посылали. Там остались только тральщики. Вскоре Скагеррак вышел из сферы нашего патрулирования. С наступлением коротких ночей наши действия в тех районах стали не эффективны. Лодки отозвали, чтобы задействовать их ближе к Атлантическому побережью Норвегии. В следующий раз «Силайон» вместе с «Санфиш» (капитан-лейтенант Джек Слоггер, кавалер ордена «За боевые заслуги») по приказу Макса Хортона послали в разведку к берегам Южной Норвегии.

«Санфиш» и «Силайон» снова появились в Скагерраке в конце апреля. В то время года ночи были не такие длинные и прикрытием служили сомнительным. Но чтобы зарядить батареи, всплыть нам было необходимо, и в темное время суток мы всплыли. Воздушное патрулирование противника усилилось, и нам чаще приходилось погружаться. К счастью, видимость была хорошей, и обычно мы замечали противника намного раньше, чем он обнаруживал нас. Если вражеские самолеты пикировали на нас или разворачивались [139] для бомбежки, мы немедленно уходили под воду. Это было тяжелым испытанием, но, так или иначе, у нас со временем развилось шестое чувство, с помощью которого мы узнавали о приближении самолета. Из-за частого воздушного патрулирования и курсирования противолодочных кораблей нам потребовалось очень много времени, чтобы добраться до края Скагеррака, и, когда мы добрались до него, было трудно найти корабли. Мы произвели только одну атаку, и, хотя торпеда попала в цель, судно не утонуло, скорее всего, повреждение оказалось незначительным. Фактически наши действия были до того ограничены действиями вражеского дозора, что у нас постоянно не хватало кислорода и мощностей батарей, поэтому наши шансы на успех в охоте были практически равны нулю. «Сил» сумела проникнуть в Каттегат. Но когда на лодке закончился воздух, ей пришлось всплыть и сдаться неприятелю. Война есть война{10}.

По прибытии на базу я отправился в Нортвейс (штаб подводных сил ВМФ Великобритании), чтобы отчитаться о выполнении задания. Сообщил, что поход был сложным, но сделано все возможное. Макс Хортон потребовал от меня полный отчет о походе, и я подготовил доклад, упустив лишь описание одного дня.

Но с таким опытным человеком, как Макс Хортон, хитрость не прошла. В конце моего выступления он сказал:

— Ну ладно, все хорошо, а как насчет четверга? [140]

Пришлось признаться, что в тот день мы ушли из опасной зоны, легли на дно и выспались. Даже командиру подводной лодки требуется выспаться, что я тогда и сделал. Но я не был уверен, что для Макса, великого командира Первой мировой войны, это послужит оправданием.

К моему удивлению, он улыбнулся и сказал:

— Вот и правильно, я сам всегда так делал.

Во время следующего похода у нас хватало времени, чтобы отдохнуть. Боевые позиции наших подводных лодок были проложены поперек Северного моря, прикрывая дюнкеркскую эвакуацию. Мы видели пожары, происходившие на берегу, но не совсем понимали, что там происходит. Было разумно предположить, что немецкие корабли выйдут, чтобы помешать эвакуации, но они предпочли укрыться в гаванях. Мы смотрели на их робость со смешанным чувством. Мы конечно же хотели, чтобы эвакуация прошла успешно, но разгрома немецкого флота наши подводники желали еще сильнее.

Дальше