Содержание
«Военная Литература»
Военная история

2. Первый Крестовый поход

2.1. Призыв к войне и отклики на него. Формирование идеологии Крестового похода

В ноябре 1095 г. римский папа Урбан II, перейдя до этого через Альпы, созвал собор духовенства во французском городе Клермоне. Папа прибыл во Францию не только с тем, чтобы урегулировать здесь церковные дела. Вступив на французские земли, он оповестил знать, что в его намерения входит оказание помощи восточным братьям-христианам. Вероятно, папа уже заблаговременно выработал какой-то план действий, быть может еще не вполне оформленный, но более или менее ясный по своим целям и общему смыслу. Понадобилось, однако, несколько месяцев, чтобы этот план приобрел достаточно четкие очертания.

Прибыв во Францию, Урбан II начал одно за другим объезжать клюнийские аббатства на юге страны (в свое время он ведь сам был приором Клюни). Там-то и велись предварительные переговоры о будущей войне, которая по своим масштабам должна была намного превзойти недавние экспедиции французских рыцарей за Пиренеи. С кем же, как не с клюнийскими монахами, мог советоваться папа о своем проекте и путях его реализации? Клюнийцы не только лучше, чем кто-нибудь другой, понимали необходимость кардинальных мер, способных устранить опасную для крупного землевладения смуту на Западе. Они яснее кого бы то ни было представляли себе и те практические средства, которые могут быть использованы ради достижения этой цели. У них уже был накоплен изрядный опыт проповеди священных войн и паломничеств. Они многое могли подсказать Урбану II и, что еще важнее, быть деятельно полезными ему при осуществлении задуманного.

Урбан II не удовольствовался посещением лишь монастырей клюнийской конгрегации. Священная война, готовившаяся апостольским престолом, нуждалась, разумеется, в проповедниках с благословляющим крестом в руках, но в первую очередь ей требовались ратники, владеющие мечом и копьем, а также авторитетные предводители. Это впоследствии Урбан II провозгласит события, развернувшиеся после Клермонского собора, «делом Господа Бога» — такие слова вложит в уста папе хронист Фульхерий из Шартра. Возможно, что папа и действительно произнес эти слова, вероятно, он даже верил в их истинность. Однако выученик Григория VII был достаточно проницательным политиком, чтобы понимать элементарную житейскую истину: было бы несовместимым с интересами папского престижа, более того, безрассудным пускаться в предприятие, не имея заранее уверенности в том, что это предприятие с самого начала поддержат хотя бы наиболее влиятельные светские и церковные сеньоры. И папа постарался заручиться их поддержкой.

По пути в Клермон он нанес два важных визита. В августе 1095 г. Урбан II встретился в г. Пюи с видным церковным сановником — епископом Адемаром Монтейльским. По-видимому, папа сумел договориться с ним, чтобы почтенный прелат по поручению апостольского престола принял на себя миссию духовного главы крестоносцев. Урбан II навестил также графа Раймунда IV Тулузского в его главной резиденции — замке Сен-Жилль. В результате переговоров этот сеньор, один из крупнейших в Южной Европе, согласился участвовать в походе. Раймунд IV охотно пошел навстречу пожеланиям папы: война, которую затевал Рим, вполне соответствовала собственным интересам графа.

Если Адемар из Пюи и Раймунд Сен-Жилль были посвящены в замыслы папы, то другие феодалы, надо полагать, догадывались, что Урбан II приехал во Францию с более значительными целями, чем только решение внутрицерковных дел. Смутное предчувствие каких-то серьезных событий, связанных с прибытием апостолика (так называют порой хронисты папу), ощущалось и в народных низах, вконец измученных бедствиями последних лет.

Не приходится удивляться тому, что в Клермон съехались тысячи рыцарей, множество лиц духовного звания, собрались несметные толпы простонародья. Вся эта масса людей не могла разместиться в городе, где происходил собор. Хотя на нем в течение недели (18–25 ноября 1095 г.) обсуждались обычные для совещаний такого рода темы — в первую очередь о «Божьем мире», собор был на редкость многолюдным. По некоторым сведениям, здесь присутствовало свыше 200 (а по другим сообщениям, более 300) епископов и 400 аббатов. Впрочем, точный состав его участников неизвестен: цифры, приводимые на этот счет Фульхерием Шартрским, Гвибертом Ножанским и иными хронистами, расходятся между собой, документы же, в которых значились бы имена всех священнослужителей, съехавшихся в Клермон, не сохранились. Дошедшие до нас официальные материалы не дают исчерпывающего представления о численности соборян. Например, один из таких документов, утвержденных собором, подписан 12 архиепископами, 80 епископами и 90 аббатами, но существуют и другие данные. Во всяком случае, Клермонский собор отличался представительностью и пышностью.

По окончании его официальных заседаний, после того, как, по словам хрониста, «все присутствующие, как клир, так и миряне... обещали верно соблюдать постановления собора», 26 ноября 1095 г. Урбан II выступил с торжественной речью прямо под открытым небом перед скопищем людей, собравшихся на равнине близ города. Речь эта была хорошо продумана — она отнюдь не представляла собой «боговдохновенного» экспромта. Папа призвал католиков взяться за оружие для войны против «персидского племени турок... которые добрались до Средиземного моря... поубивали и позабирали в полон многих христиан, разрушили церкви, опустошили царство Богово [Имелась в виду Византийская империя. — М. З. ]». Иначе говоря, в Клермоне был брошен клич, призвавший Запад к Крестовому походу на Восток.

Урбан II постарался представить войну, к которой он побуждал «верных», предприятием, осуществляемым ради освобождения Гроба Господня в Иерусалиме и во спасение «братьев, проживающих на Востоке», т.е. восточных христиан. Папа взывал к слушателям именем всевышнего: «Я говорю это присутствующим, поручаю сообщить отсутствующим, — так повелевает Христос».

В условиях, когда религия владела умами и душами, когда рыцари денно и нощно только и думали о том, где бы найти применение своей воинственности, благочестивый призыв Урбана II не мог не встретить и на самом деле встретил сочувственный отклик в обширной аудитории, внимавшей ему. К тому же Урбан II, опять-таки именем господа, обещал участникам Крестового похода, «борцам за веру», отпущение грехов, а воинам, которые падут в боях с «неверными», — вечную награду на небесах. Это обещание придавало словам папы особый вес в глазах той бесчисленной массы сеньоров и их оруженосцев, что, по словам бретонского хрониста, очевидца клермонского сборища{123} Бодри Дольского, сошлась со всех концов страны на овернской равнине. Многие из них уже предпринимали паломничества во искупление грехов и бились в священных войнах с сарацинами. Освобождение Гроба Господня, выдвинутое папой в качестве цели войны, обеспечивало наверняка прощение всех ранее совершенных ими преступлений: это само по себе было слишком заманчиво, чтобы оставить рыцарей равнодушными к благочестивой фразеологии Урбана II. Не могли не подействовать на них и укоры папы, воззвавшего к их религиозным чувствам и к их воинской доблести. Монах Роберт из Реймса, участвовавший в Клермонском соборе, вложил в уста Урбана II еще и лесть по отношению к рыцарству.

В речи папы прозвучали, впрочем, и иные мотивы. Тех, кто примет обет идти в Святую землю, ожидает не только спасение на небесах — победа над «неверными» принесет и ощутимые земные выгоды. Здесь, на Западе, говорил Урбан II, земля, не обильная богатствами. Там, на Востоке, она течет медом и млеком, а «Иерусалим — это пуп земли, край, плодоноснейший по сравнению с другими... второй рай». И, вероятно, наиболее сильным доводом в речи папы явилась посула. «Кто здесь горестны и бедны, — так передает соответствующее место папской речи Фульхерий Шартрский, перефразируя евангельские сентенции, — там будут радостны и богаты!» Как рассказывает Роберт Реймсский, в этом месте выступление Урбана II прервали громкие возгласы: «Так хочет Бог! Так хочет Бог!» Быть может, они были заранее инспирированы, но не исключено, что эти возгласы явились стихийной реакцией слушателей, настроившихся на соответствующий лад.

Урбан II обращался прежде всего к расплодившейся рыцарской голытьбе: «Да не привлекает вас к себе какое-нибудь достояние в да не беспокоят какие-нибудь семейные дела, ибо земля эта, которую вы населяете, сдавлена отовсюду морем и горными хребтами, она стеснена вашей многочисленностью [курсив наш. — М. З. ]... Отсюда проистекает то, что вы друг друга кусаете и пожираете, ведете войны и наносите друг другу множество смертельных ран». Папа звал рыцарство прекратить усобицы и двинуться на завоевание восточных стран: «Становитесь на стезю Святого Гроба (так называли тогда путь паломников в Иерусалим), исторгните землю эту у нечестивого народа, покорите ее себе!» Хотя прямолинейность Урбана II кажется на первый взгляд несколько странной в устах верховного христианского пастыря, словно позабывшего евангельскую заповедь о любви к врагам, однако эта прямолинейность совсем не удивительна, если принять во внимание, что папа хорошо знал, с кем имеет дело.

Церкви не приходилось ожидать ничего хорошего от благородных разбойников — в этом Урбан II лишний раз мог удостовериться во время своего пребывания во Франции. Почти накануне созыва Клермонского собора он вынужден был заняться делом одного из таких бесчинствовавших рыцарей, некоего Гарнье Тренельского, который захватил в плен епископа Ламберта Аррасского. Достопочтенный прелат как раз направлялся в Клермон, когда неожиданно для себя близ г. Провэна был похищен рыцарем, рассчитывавшим получить приличный выкуп за своего жирного пленника. Лишь вмешательство папы, пригрозившего святотатцу отлучением, заставило Гарнье выпустить добычу не солоно хлебавши.

Вот таких-то молодчиков, которые «прежде за малую мзду были наемниками», в первую очередь и имел в виду Урбан II, выступая в Клермоне, а им, конечно, мало было вечного блаженства в раю небесном — они жаждали и поместий, и звонкой монеты, и прочих земных благ. То же самое относится к владетельным сеньорам, которым становилось тесно в своих доменах и которые любой ценой стремились их расширить. В своей речи Урбан II обращался и к таким феодальным магнатам, льстиво называя их «могущественнейшими воинами и отпрысками непобедимых предков».

Некоторые современные западные историки полагают, что, организуя поход на Восток, папство якобы больше всего хлопотало о мире в Европе, выступая носителем некоей отвлеченной, христианской по своей сущности и происхождению идеи мира. На самом деле в основе папской проповеди Крестового похода (предполагавшего, конечно, в качестве обязательного условия замирение внутри господствующего класса на Западе) лежали вполне определенные социально-политические потребности феодалов. Католическая церковь хотела направить на далекий Восток алчные устремления рыцарской вольницы, чтобы удовлетворить ее жажду земельных приобретений и грабежей, но сделав это за пределами Европы. Тем самым Крестовый поход упрочил и расширил бы власть и самой католической церкви, причем не только на Западе, но и за счет стран Востока.

В этом, собственно, и заключались, с точки зрения папства, задачи похода, провозглашенного на Клермонской равнине. Недаром Урбан II подчеркивал необходимость прекращения файд, наносивших серьезный урон церковному землевладению: «Пусть же прекратится меж вами ненависть, пусть смолкнет вражда, утихнут войны и уснут всяческие распри и раздоры!»

Речь Урбана II нашла живой отклик у собравшихся. Программа похода на Восток получила одобрении феодалов.

Не будем упрощать историю: рыцарство не оставалось безразлично и к религиозным лозунгам похода, сформулированным папой. Реальные, т.е. грабительские, цели войны большинству феодалов представлялись окутанными религиозным покровом. В воображении сеньора спасение христианских святынь символизировало подвиг, в котором высшие, религиозные цели сливались с вполне посюсторонними, сугубо захватническими устремлениями. Согласно средневековым представлениям, в такой слитности, казалось бы, несовместимых начал, в действительности не было никакого противоречия. Крестовый поход рисовался рыцарству продолжением паломничеств, иначе говоря, своего рода вооруженным паломничеством. В нем воплощались и самоотречение во имя высших целей, связанное с отказом от земных сует и от привычных ценностей — ради наинадежнейшего спасения души, и акт покаяния, искупления грехов, причем сами рыцари мнили себя — именно в таких терминах выражают их самосознание хроники и иные свидетельства современников — «бедняками Христовыми», «из любви ко Христу» пренебрегающими низменными практическими интересами. Вместе с тем Крестовый поход олицетворял и заслугу его участников перед Всевышним, который вознаградит преданных ему чад, даровав им победу, а с нею и добычу, и богатство, и земли, который выкажет им свое благоволение, продемонстрирует им богоизбранность «верных», готовых положить за него, Господа, «живот свой».

С конца XI в., в особенности со времени выступления Урбана II, постепенно складывалась своеобразная крестоносная вера, которой преисполнялось рыцарство: она совмещала религиозное самоотвержение с помыслами о щедрой земной награде — ею Бог возместит ратные усилия своих возлюбленных сынов. Такими двойственными мотивами была пронизана речь Урбана II в Клермоне, они же звучат во всех хрониках и в других текстах, сохранившихся от времени Первого Крестового похода. Спасение души и земное обогащение не противостояли друг другу, а дополняли одно другое. «Пусть увенчает двойная награда тех, кто (раньше) не щадил себя в ущерб своей плоти и душе», — говорил папа, приглашая рыцарей, вчерашних грабителей с большой дороги, овладеть богатствами врагов, иерусалимской землей, текущей медом и Млеком, даруя отпущение грехов и гарантируя небесное блаженство будущим ратоборцам христовым.

Современный итальянский ученый Дж. Микколи, анализируя сплетение религиозных и завоевательных, сопряженных с надеждой на реальное обогащение побуждений рыцарей, метко и остроумно характеризует это сочетание как бином крестоносной религии. Точнее было бы говорить о биноме крестоносной идеологии, поскольку в основе ценностных представлений крестоносцев лежали хотя и трансформированные применительно к условиям завоевательных войн на Востоке, но в конечном счете все же общехристианские воззрения, христианская идеология.

Свое полное развитие эта крестоносная идеология, т.е. совокупность взглядов, выработанных церковью и усвоенных воинами христовыми, относительно целей и содержания Крестовых походов, получит уже в XII–XIII вв., в процессе развертывания военно-колонизационного движения в Восточное Средиземноморье, осененного религиозными стягами. Тогда все пестрые компоненты этой идеологии превратятся в четкие ценностные стандарты, совокупность которых образует идейный арсенал церковной пропаганды всех Крестовых походов. Тут сольются воедино различные представления. С одной стороны, фантастическое, опиравшееся на «Откровение Иоанна» и писания отцов церкви (главным образом Августина Блаженного), учение о небесном Иерусалиме, или граде Божьем, достичь которого — высшее призвание истинного христианина (причем в глазах невежественного рыцаря небесный Иерусалим будет идентифицироваться с реальным, палестинским Иерусалимом). С другой стороны, к этому учению присоединится теория заслуг перед церковью, обеспечивающих милосердие Божье, которое отвращает кары Небес и, напротив, дает вечное спасение. Сюда добавится еще идея мученической, святой смерти в бою с «неверными» как вернейшего способа слияния души христианина с Богом и многое другое.

Эта идеология с самого начала являлась весьма могущественным фактором, облекавшим в религиозный покров действительные, вполне земные устремления рыцарей. Она окружала завоевательные побуждения ореолом святости в глазах самого рыцарства, конституировала Крестовый поход в качестве душеспасительного и в то же время захватнического предприятия. Рыцарям словно предлагалась убедительная мотивировка их действий, представлявшая собой своеобразную, по выражению австралийской исследовательницы-католички Морин Перселл (и, как она считает, неотразимую), «комбинацию духовного и мирского вознаграждения»: первое папа дарует, второе — захват — санкционирует. По мнению этой ученой дамы из ордена св. Анны, идея Крестового похода в ее столь двойственном обличье якобы стала «одной из плодотворнейших в истории человечества». С такой оценкой, конечно, нельзя согласиться, и мы увидим далее, каковы были истинные плоды развития и применения крестоносной идеологии. Верно в рассуждении М. Перселл лишь то, что психологически папство в лице Урбана II в самом деле сумело найти подход к феодалам, сумело затронуть струны, заставившие их сердца вздрогнуть, а тех, кто, по словам папы, «в былые времена сражался против братьев и сородичей», схватиться за меч, обратив его к цели, казавшейся исполненной великодушия и благородства.

Однако зажигательной речи Урбана II внимали не только рыцари и сеньоры. Ее слушал также изможденный от голода и исстрадавшийся в крепостной неволе деревенский люд. Нищие мужики больше всего хотели освободиться от гнета феодалов и именно потому мечтали об искупительном подвиге. Папа, желал он того или нет, в сущности, прямо указывал им теперь, в чем же должен заключаться этот подвиг. Разве не на их тяготы он намекал, говоря, что эта земля «едва прокармливает тех, кто ее обрабатывает»? Обещанием вечного спасения «мучеников», борцов за святое дело, а еще больше — разглагольствованиями о сказочном крае, текущем млеком и медом, папа взбудоражил и крестьянскую бедноту. Земля и воля — вот что чудилось в его речи обездоленным хлебопашцам и виноградарям. То и другое казалось им вполне достижимым: ведь папа, стремясь ускорить выступление рыцарей, чьи разбойничьи подвиги грозили благополучию и спокойствию крупных феодальных собственников, уверял будущих крестоносцев, что путь к Иерусалиму не длинен и достигнуть святого града не составит сколько-нибудь серьезных трудов. Быть может, он так думал и в самом деле: ведь представления об азиатских странах в Европе были в те времена еще очень смутными и в общем превратными; быть может, однако, папа умышленно преуменьшал перед еще менее, чем он сам, осведомленными слушателями тяготы предстоящего похода, понимая, что тысячам «безземельных» и бедняков-крестьян, которых теперь толкают на стезю Господню, грозит неизбежная гибель.

Как бы то ни было, клермонская речь Урбана II возымела действие, значительно превзошедшее его собственные ожидания и в какой-то мере даже не вполне соответствовавшее интересам феодальных инициаторов Крестового похода. О том, что возможность такого резонанса не исключена, догадывался, видимо, и сам папа, иначе он не стал бы увещевать слабых людей, не владеющих оружием, оставаться на месте: эти люди, говорил он, являются больше помехой, чем подкреплением, и представляют скорее бремя, нежели приносят пользу. Удержать бедноту, однако, было невозможно.

Что касается рыцарей и сеньоров, то здесь клич об освобождении Святой земли брошен был вполне удачно. Предшествующие события полностью подготовили феодалов к тому, чтобы подхватить его и ринуться на завоевание заморских стран с тем большим пылом, что, как постановил Клермонский собор, на крестоносцев, которые вернутся из похода, распространялись — сроком на три года (или даже на все время их отсутствия на родине) — условия «Божьего перемирия». Это означало, что церковь берет на себя защиту их семей и имущества. Таким образом, рыцари могли отправиться в путь, не испытывая волнения за своих домочадцев и достояние.

2.2. Поход бедноты

Тысячеустая молва быстро разнесла по всему Западу вплоть до морских островов вести о Клермонском соборе и предстоящем походе на Иерусалим. Сборы начались в первую очередь во Франции, поскольку именно там царила особо насыщенная религиозным возбуждением атмосфера. Ее накалу во многом содействовала проповедническая активность церковников. На другой день после произнесения своей речи папа Урбан II созвал епископов и поручил им «со всей душой и силой» развернуть проповедь Крестового похода у себя в церквах. Несколько позже подобного же рода миссию он специально возложил па некоторых наиболее влиятельных епископов и аббатов: одному поручалось проповедовать в долине Луары, другому — в Нормандии и т.д.

Сам Урбан II тоже остался во Франции, притом на целых восемь месяцев. За это время он побывал в Лиможе, Анжере, держал речи на церковных соборах в Type и Ниме, призывая к Крестовому походу. «Где бы он ни был, — пишет французский хронист, — везде он предписывал изготовлять кресты и отправляться к Иерусалиму, чтобы освободить его от турок [т.е. сельджуков. — М. З. ]». Послания с такими же призывами были разосланы папой во Фландрию и в города Италии — Болонью и Геную.

Наряду с высокопоставленными церковными иерархами в пользу Крестового похода ратовали появившиеся в разных местах фанатически настроенные проповедники из монашеской братии и просто юродивые, звавшие слушателей в бой за христианские святыни. Крестовый поход, по их словам, Божеское, а не человеческое предприятие, в доказательство чего рассказывались всевозможные небылицы — о пророческих сновидениях, явлениях Христа, девы Марии, апостолов и святых, о небесных знамениях, якобы предвещавших грядущую битву христиан с поборниками ислама. Писавший в начале XII в., уже после Крестового похода, немецкий аббат-хронист Эккехард из Ауры, искренне убежденный в том, что иерусалимская война «предопределена была не столько людьми, сколько божественным соизволением», что она осуществилась в соответствии с библейскими предсказаниями, в десятой главе своего сочинения («Об угнетении, освобождении и восстановлении святой Иерусалимской церкви») приводит длинный перечень чудес, случившихся в 1096 г., накануне похода. В этом своеобразном каталоге фигурируют и плывшие с запада на восток, а затем столкнувшиеся между собою кроваво-красные облака, и пятна, появившиеся на солнце, и стремглав пролетавшие кометы. Некий кюре сообщал пастве, будто лицезрел в небе двух сражающихся рыцарей; победил тот, который бился с большим крестом в руках. Толковали о слышавшемся в небесах грохоте битвы, о привидевшемся кому-то небесном граде, который, конечно, есть не что иное, как Иерусалим.

Широкое распространение получили якобы падавшие с неба грамоты, посредством которых господь изъявлял намерение взять под защиту ратников Божьих. По уверению Эккехарда Аурского, он сам держал в своих руках копию такого небесного послания (подлинник же его будто бы хранился в иерусалимской церкви Святого Гроба). Некоторые люди, писал аббат-хронист, «показывали знак креста, сам собою, божественным образом отпечатавшийся на их лбах или одежде или какой-нибудь части тела», что, по общему мнению, являлось указанием Господа Бога: надлежит приступать к войне против нехристей. Любые необычные явления в природе и в человеческой жизни вроде преждевременных родов у женщин интерпретировались как свидетельства приближения грозных событий.

Если проповеди епископов и аббатов рассчитаны были на рыцарство и феодальную знать, то монахи и юродивые обращались к простолюдинам. Высшие иерархи церкви — а ведь иные из них запятнали себя в глазах бедняков откровенным стяжательством (епископы нередко покупали за деньги свою доходную должность) — не внушали доверия низам. Идеальный пастырь рисовался им в образе человека, подражающего Христу и его апостолам, которые не владели никакими богатствами. Вот почему наибольшую популярность в массах приобрели тогда монахи Робер д'Арбриссель и в особенности пикардиец Петр Пустынник, фанатические проповедники священной войны, выступавшие зимой 1095–1096 г. главным образом в Северо-Восточной Франции и в Лотарингии, а Петр (несколько позднее) и в прирейнских городах Германии. Тот и другой, по всей видимости, действовали во исполнение поручений Урбана II.

Хронисты и вслед за ними многие историки XIX–XX вв. рисуют Петра Пустынника экзальтированным фанатиком. Он тоже демонстрировал якобы полученное им от Бога послание, в котором Вседержитель требовал освободить Иерусалим. Петр рассказывал собиравшимся вокруг него толпам, как, находясь паломником в Иерусалиме, увидел во сне самого Господа, повелевшего смиренному монаху направить стопы свои к иерусалимскому патриарху и, разузнав у него о бедствиях Святой земли под игом нечестивых, вернуться па Запад, возбудив там «сердца верных к тому, чтобы очистить святые места». И вот теперь он, Петр, с немалыми тревогами переплывший море и передавший Божье веление папе римскому, призывает своих слушателей взяться за оружие.

Надуманность всех этих небылиц давно доказана исследователями. Известно, однако, вместе с тем, что Петр Пустынник (или Петр Амьенский, как его называют иногда по месту рождения) обладал незаурядным ораторским талантом: речи монаха впечатляли не только народ, но и рыцарей. Сам образ жизни Петра Пустынника, его аскетизм, бессребреничество (он ходил, одетый в шерстяные лохмотья, накинутые на голое тело, не ел ни хлеба, ни мяса, питаясь лишь рыбой, и его единственным достоянием был мул) и в то же время его щедрые денежные раздачи бедноте (хронисты не называют источники, из которых он черпал нужные средства) — все это вкупе с зажигательными речами снискало ему большую славу среди крестьян: они видели в нем Божьего человека и толпами шли за ним, словно за святым или пророком. Их привлекала его нищета, его репутация монаха, чуждающегося всякой роскоши, умеющего примирять ссорящихся. «Многие, — повествует Гвиберт Ножанский, — выдергивали шерсть из его мула, чтобы хранить ее как реликвию... Я не припомню никого, кому бы когда-нибудь были оказываемы такие почести».

Цели Крестового похода, провозглашенные папством, народная масса воспринимала по-своему: программа католической церкви перерабатывалась в сознании крестьянства сообразно его интересам, по существу враждебным интересам церковно-феодальных организаторов и вдохновителей Крестового похода. И хотя Петр Амьенский, как и другие подобные ему проповедники, фактически и формально проводил в жизнь планы папы, он в какой-то степени на свой лад выражал вместе с тем и чаяния низов. Урбан II, во всяком случае, едва ли помышлял о том, чтобы снимать с места тружеников, т.е., по существу, содействовать бегству крепостных от сеньоров; в лучшем случае, вероятно, он добивался от народа оказания материальной поддержки рыцарству. Увидев вскоре, какое широкое брожение в низах, прежде всего деревенских, вызвали призывы к Крестовому походу, церковнослужители предприняли попытки задержать сервов, но это оказалось уже невозможным.

Зимой 1095–1096 г. во Франции собрались многотысячные ополчения сельских бедняков, готовых отправиться в дальние края.

Еще могущественнее, чем благочестивые проповеди, действия крестьянской массы обусловливала страшная нужда, испытывавшаяся в то время деревней. Голод заставлял крестьян торопиться, поэтому их сборы протекали в лихорадочной спешке. Бедняки бросали свои лачуги, за бесценок сбывали кому угодно все, что можно было продать. «Никто из них не обращал внимания на скудость доходов, не заботился о надлежащей распродаже домов, виноградников и полей, — вспоминает очевидец происходившего... — Каждый, стараясь всеми средствами собрать сколько-нибудь денег, продавал как будто все, что имел, не по стоимости, а по цене, назначенной покупателями, лишь бы не вступить последним на стезю Господню». Всякий, по словам этого хрониста, «пускал в распродажу лучшую часть имущества за ничтожную цену, как будто он находился в жестоком рабстве или был заключен в темницу и дело шло о скорейшем выкупе».

Гвиберт Ножанский, конечно, не мог до конца понять настоящих побуждений крестьян. У него создавалось впечатление, что бедняки словно умышленно разоряли сами себя: «Все дорого покупали и дешево продавали... Дорого покупали то, что нужно было для пользования в пути, а дешево продавали то, чем следовало покрыть издержки». Они спешили, подчеркивает аббат, и это выражение четко характеризует настроение крестьянской массы. О величайшей поспешности, с которой бедняки стремились уйти, пишут и другие хронисты. Казалось — да так оно и было в действительности, — крестьяне горели нетерпением отправиться навстречу опасности.

Разумеется, очень многие были опьянены религиозной экзальтацией: отправлявшиеся истово молились, кое-кто выжигал кресты на теле — это было вполне в духе времени. Однако прежде всего деревенские бедняки торопились потому, что не хотели ждать сеньоров. Сервы спешили поскорее избавиться от своих притеснителей, и это стремление заглушало все благочестивые побуждения крестьянской массы.

В марте 1096 г. первые толпы бедняков из Северной и Центральной Франции, Фландрии, Лотарингии, Германии (с нижнего Рейна), а затем и из других стран Западной Европы (например, из Англии) поднялись на «святое паломничество». Крестьяне шли почти безоружными. Дубины, косы, топоры, вилы служили им вместо копий и мечей, да и эти орудия земледельческого труда были далеко не у всех. «Безоружные толпы» — так назовет их впоследствии греческая писательница-историк Анна Комнина. У них не было с собой ни коней, ни почти никаких запасов. Они двигались подобно беспорядочным скопищам переселенцев, кто — пешком, кто — на двухколесных тележках, запряженных подкованными быками, вместе со своими женами, детьми, скудным домашним скарбом. Сервы уходили прочь от крепостной неволи, притеснений и голода, втайне надеясь лучше устроиться на новых местах, в «земле обетованной». По дорогам, уже ранее проторенным паломниками, — вдоль Рейна, Дуная и далее на юг, к Константинополю, — потянулись длинные обозы.

К столице Византии вели две большие дороги, проходившие по Балканскому полуострову. Одна начиналась в Драче и пролегала через Охрид, Водену, Солунь, Редесто, Селимврию. Эта старинная дорога была проложена еще в древнеримские времена, она и называлась по-прежнему Эгнациевой дорогой. Другая пересекала вначале территорию Венгрии, а затем от Белграда тоже шла через болгарские владения Византии: вдоль дороги были расположены города Ниш, Средец (София), Филиппополь и Адрианополь. В этих областях, как мы знаем, было неспокойно из-за печенежских набегов, и обычно пилигримы следовали по Эгнапиевой дороге. Однако отряды бедноты двинулись как раз через Белград — Ниш, на юго-восток, к Константинополю.

Шли десятки тысяч людей. В отряде северофранцузских крестьян, которыми предводительствовал рыцарь Готье Неимущий{123}, насчитывалось около 15 тыс. (из них лишь 5 тыс. кое-как вооруженных); около 14 тыс. включал отряд, возглавлявшийся Петром Пустынником; 6 тыс. крестьян выступили под командованием французского рыцаря Фульхерия Орлеанского. Почти столько же шло из рейнских областей за священником Готшальком, которого Эккехард из Ауры не зря называет «ложным слугой Бога»; примерно из 2 тыс. состоял англо-лотарингский отряд. Все эти группы крестоносцев действовали вразброд. Они были лишены всякой дисциплины.

Уже тогда крестьянским движением стремились воспользоваться в собственных целях наиболее воинственно настроенные рыцари. Таковы были французы Готье Неимущий с тремя братьями и дядей (тоже Готье), Фульхерий Орлеанский, Гийом Плотник, виконт Мелэна и Гатинэ (свое прозвище он получил за силу удара с плеча; несколькими годами ранее виконт попытал счастья в Испании) , Кларембод из Вандейля, Дрого Нейльский и другие титулованные, но полунищие воители. С крестьянами, выступившими из Германии, также отправился ряд рыцарей-авантюристов — из рейнских областей, Франконии, Швабии, Баварии. Это были некий Фолькмар, граф Эмихо Лейнингенский, не принадлежавший, впрочем, к категории бедняков (его владения лежали между Триром и Майнцем, и он состоял в родстве с архиепископом Майнцским), но отличавшийся невероятной жадностью и разбойничьим нравом, Гуго Тюбингенский, граф Хартман фон Диллинген и пр.

Рыцари постарались захватить предводительство простонародьем, и отчасти им это удалось. Именно рыцари-предводители вроде Гийома Плотника и Эмихо Лейнингенского выказали во время похода наибольшую беззастенчивость и жестокость. Кстати сказать, эти двое еще до отправления в путь ограбили церкви в собственных владениях, чтобы обеспечить себя деньгами на дорогу.

Несмотря на то, что крестьянские ополчения оказались «разбавленными» феодальным элементом, характер движения в целом не изменился, оно сохранило даже свой внешний облик. Стихийное со времени возникновения, движение крестьян протекало без какой-либо правильной организации, без общего плана. Бедняки-крестоносцы имели более чем смутное представление о том, где находится конечная цель их похода. По рассказу Гвиберта Ножанского, когда на пути попадался какой-нибудь замок или город, малые дети, ехавшие со взрослыми в тележках и слышавшие их разговоры о неведомом Святом Граде, «вопрошали, не Иерусалим ли это, к которому они стремятся».

Впереди одного из отрядов, находившегося в составе ополчения Петра Пустынника, шествовали... гусь и коза. Они считались проникнутыми божественной благодатью и пользовались большим почетом среди крестьян: по словам Альберта Аахенского, им «выказывали знаки благочестивого почитания сверх меры, и превеликая рать, подобно скотине, следовала за ними, веря в это всей душой». Крестьяне видели в обоих животных вожаков отряда. Каноник Альберт Аахенский, яростно возмущаясь «омерзительным преступлением глупого и сумасбродного пешего скопища», включил в свой рассказ знаменитый эпизод с гусем и козой. Для него, служителя церкви, это языческое заблуждение. И действительно, в религиозных представлениях крестьян причудливо переплетались христианские и дохристианские верования — почитание домашних животных вполне уживалось с официальной церковной идеологией. Ведь она усваивалась крестьянством на свой, особый лад и, может быть, как раз в остатках язычества своеобразно отражалась антифеодальная направленность похода бедноты.

Хотя рыцари и примкнули к крестьянскому сборищу, сами сервы старались по возможности отделываться от благородных попутчиков. Когда отряд Петра Пустынника пришел в Кельн (12 апреля 1096 г.), то уже через три дня, по сообщению хрониста Ордерика Виталия, масса крестьян поспешила дальше. С Петром в Кельне остались около 300 французских рыцарей, которые покинули город лишь спустя неделю после прибытия. Крепостным было явно не по дороге с рыцарями. Им приходилось иногда принимать феодальных авантюристов в качестве военных командиров, но по сути своей устремления деревенской бедноты и рыцарства были прямо противоположными.

По дороге крестоносцы вели себя как грабители. Проходя через земли венгров и болгар, они силой отнимали у населения продовольствие, отбирали лошадей, рогатый скот, овец, убивали и насильничали. Для бедноты грабеж был единственным способом добыть себе пропитание. Крестоносцы продолжали грабить и вступив на территорию Византии. У крестьян не было денег, чтобы уплатить за провиант, предоставленный им по распоряжению императора Алексея Комнина. К тому же в походе бедноты участвовало немало деклассированных элементов — всякого рода уголовных преступников, увидевших в крестоносном предприятии лишь удобное средство для грабежей и разбоев. «Много всякого сброду примкнуло к крестовому воинству не для того, чтобы искупить грехи, а чтобы содеять новые» — такую характеристику этим крестоносцам дает один из хронистов.

Значительная доля вины за разбой в землях венгров и болгар падает на рыцарские шайки, присоединившиеся к крестьянским толпам. В частности, именно рыцари почти целиком ответственны за жестокие еврейские погромы, которые в начале пути были произведены по их подстрекательству и при их прямом участии во французских, немецких и чешских городах (Руан, Реймс, Верден, Кельн, Шпейер, Вормс, Трир, Майнц, Магдебург, Прага, Мец, Регенсбург, Нейсс и др.). Особенно «отличился» при этом граф Эмихо Лейнингенский.

Немало рыцарей задолжали евреям-ростовщикам, и погромы представлялись графам и виконтам удобным средством «сполна рассчитаться» с заимодавцами, да еще и обогатиться за их счет, даже не достигнув Святого Града. Весьма неблаговидную роль во время этих массовых погромов сыграли и некоторые высшие сановники католической церкви. Майнцского архиепископа впоследствии прямо уличали в том, что он присваивал имущество евреев, заставляя их креститься: в этом случае-де они будут спасены. Таким путем архиепископ попросту вымогал деньги у своих жертв.

Еврейские погромы в Европе только предвосхищали кровавые «деяния франков и прочих иерусалимцев» на Востоке (так называется составленная итало-норманнским рыцарем хроника Крестового похода).

Венгры, болгары, греки дали энергичный отпор нежданным освободителям Гроба Господня. Они беспощадно истребляли крестоносцев, отбирали захваченную ими добычу, преследовали отставших. В стычках крестоносцы несли большие потери. По свидетельству Альберта Аахенского, отряд Петра Пустынника, которому близ г. Ниша пришлось вступить в сражение с византийскими войсками, покинул город, уменьшившись на четверть.

Миновав Филиппополь и Адрианополь, бедняки-крестоносцы направились к греческой столице. Толпы крестьян стали прибывать сюда с середины июля 1096 г. Они уже значительно поредели: ведь прошло три с лишним месяца после начала похода. Первым подошел отряд Готье Неимущего, а две недели спустя, 1 августа, с ним соединился отряд Петра Пустынника. Многим крестьянам, надеявшимся обрести свободу в землях сарацин, не удалось достигнуть даже Константинополя: крестоносцы потеряли в Европе около 30 тыс. человек. Едва ли не целиком погибли отряды Фолькмара, Готшалька и Эмихо Лейнингенского, хотя сами их предводители уцелели и добрались до города на Босфоре.

Деморализованные предшествующими грабежами, крестоносцы и в столице империи повели себя крайне разнузданно. Они разрушали и поджигали дворцы в предместьях города, растаскивали свинцовые плиты, которыми были выложены крыши церквей.

Византийское правительство вначале попыталось проявить сдержанность и терпимость по отношению к оборванным пришельцам. Алексей Комнин даже принял у себя во дворце Петра Пустынника и Фолькмара. Альберт Аахенский в своей «Иерусалимской истории» рассказывает об этой встрече следующим образом:

«Петр, будучи малого роста, имел великий разум и отличался красноречием. Императорские посланцы привели только его одного вместе с Фолькмаром к императору, чтобы тот удостоверился, верна ли дошедшая до него молва о Петре. И Петр доверчиво встал перед императором, и приветствовал его именем Господа Иисуса Христа, и поведал ему со всеми подробностями, как из любви к Христу и желая посетить его Святой Гроб он оставил родину. Он упомянул также, какие довелось ему за короткое время вынести теперь беды, и сказал императору, что вскоре за ним [Петром. — М. З. ] явятся могущественные сеньоры, графы и светлейшие герцоги». В свою очередь, Алексей I посоветовал предводителю крестоносцев-оборванцев дождаться подхода крестоносцев-рыцарей. «Не переправляйтесь через Босфор до прибытия главных сил крестоносного войска, — сказал он, — вы ведь слишком малочисленны, чтобы одолеть турок». Василевс даже снабдил бедняков некоторыми средствами, чтобы дать им возможность удержаться некоторое время в столице. Куда там!, Крестьяне рвались к «земле обетованной», и Алексей I, убедившись, что уговоры бесполезны, счел за лучшее поскорее избавиться от непрошеных союзников. Менее чем через неделю после прибытия Петра Пустынника в Константинополь император начал переправлять крестоносцев на азиатский берег Босфора. Толпы пришельцев были собраны и размещены лагерем на южном берегу Никомидийского залива, примерно в 35 км к северо-западу от Никеи. Отсюда отдельные отряды стали на свой страх и риск совершать более или менее отдаленные вылазки, вступали в бои с сельджуками. Петр Пустынник, принявший на себя общее командование, к которому был совершенно непригоден, пытался остановить своих воинов, но это оказалось делом безнадежным. Он вернулся в Константинополь.

Вскоре в главном лагере разнесся слух, будто норманны взяли Никею. Весть об этом возбудила остальных крестоносцев, боявшихся упустить свою долю добычи. Они тотчас двинулись к Никее. Не дойдя до нее, воины христовы (так обычно именуют их латинские хронисты) были встречены заблаговременно подготовившимся к схватке сельджукским войском. 21 октября 1096 г. сельджуки перебили 25-тысячное ополчение ратников Божьих. Среди прочих пали и некоторые предводители, в их числе Готье Неимущий{123}. Многие бедняки попали в плен и были проданы в рабство. Около 3 тыс. человек сумели избежать гибели и плена, спасшись стремительным бегством в Константинополь. Одни, продав здесь свои пожитки, постарались добраться домой, другие стали дожидаться подхода графов и светлейших герцогов.

Таков был трагический финал попытки сервов бежать из-под власти сеньоров.

Крестовый поход бедноты в основе своей являлся не чем иным, как своеобразным, религиозно окрашенным актом социального протеста крепостных против феодальных порядков. Он представлял собою в некотором роде продолжение прежних, пассивных антифеодальных выступлений крепостной деревни. Массам крепостных пришлось дорого заплатить за попытку осуществить мечты об освобождении, совершив религиозный подвиг. Наивные иллюзии, вскормленные церковью в крепостной массе, придавленной умственной нищетой, разбились при первом же столкновении с реальной действительностью. Крестьяне обрели на Востоке не землю и волю, а только собственную гибель.

2.3. Начало похода рыцарства

В то время, когда сервы, двинувшиеся на Восток, либо уже сложили свои головы, либо находились на пути к этому концу, начался Крестовый поход рыцарства и знати, точнее говоря, поход, в котором им принадлежала решающая роль, ибо в нем участвовали и массы деревенской бедноты, увязавшиеся за графами и герцогами.

В августе 1096 г. тронулось в дорогу большое феодальное ополчение из Лотарингии и с правобережья Рейна. Предводительствовал им герцог Нижней Лотарингии (он владел ею с 1087 г.) Готфрид IV Бульонский (Бульон — замок в Арденнах). Герцогский титул и знатное происхождение (графы Булони, из рода которых он происходил, вели свою родословную от Каролингов) не обеспечивали прочности его владениям: полным властелином он являлся лишь в Антверпенском графстве да в замке Бульон, остальная же часть Нижней Лотарингии была пожалована ему германским императором на правах бенефиция{123}. Завоевав в восточных странах земли, Готфрид IV надеялся занять более твердые позиции в феодальном мире.

К Готфриду Бульонскому присоединились его старший брат граф Евстафий Булонский и младший брат Бодуэн, тоже из Булони. Бывший церковнослужитель, этот последний вообще не имел на родине никаких владений, и желание приобрести их служило главным стимулом, побудившим его принять участие в священной войне. К герцогу Бульонскому примкнули многие из его вассалов, в том числе Бодуэн Ле Бург, двоюродный брат Готфрида IV, граф Бодуэн из Эно, граф Рено из Туля. Каждый вел свои вооруженные отряды. Все это рыцарское (в основном) войско направилось к сборному пункту крестоносцев — Константинополю — по той же рейнско-дунайской дороге, по которой недавно проследовали отряды бедноты.

Венгерский король Коломан — через его земли только что прошли с грабежами крестьянские отряды — согласился предоставить свободный переход по своей территории лишь при условии, что ему дадут определенные гарантии: Венгрии на этот раз не будет нанесен ущерб. В подкрепление этих гарантий Готфрид IV должен оставить ему заложников. Коломан и герцог встретились на мосту через Лейту, потом еще раз в королевском дворце; после долгих пререканий они заключили соглашение. В качестве заложника Коломану оставили Бодуэна Булонского с близкими ему людьми. Когда ополчение Готфрида IV достигло Болгарии и перешло р. Саву, венгры вернули заложников. Это было в ноябре 1096 г. Лотарингские крестоносцы продолжали свой путь по византийским владениям. Без особых инцидентов они добрались к рождественским праздникам до предместий Константинополя.

Легенды более позднего времени превратили Готфрида Бульонского в главного героя Крестового похода. Ему приписывались особое религиозное рвение, удивительное личное мужество и выдающиеся способности военачальника. Альберт Аахенский, чья хроника «Иерусалимская история» представляет панегирик герцогу Лотарингскому, считает, что этим сеньором якобы руководили исключительно благочестивые мотивы. Собираясь встать на стезю Господню, он «часто испускал вздохи, ибо наибольшим желанием его души было прежде всего посетить святой град Иерусалим и узреть Гроб Господа Иисуса, и часто он открывал намерение своего сердца близким». Во время самого похода смелое вмешательство Готфрида IV в битвы решающим образом обусловливает их победоносный для крестоносцев исход. Стоит ему появиться на своем скакуне, как сельджуки, «удостоверившись в твердости души герцога и его воинов, опускают поводья коней и стремительно ударяются в бегство». Герцог пользуется уважением всего войска, в котором все, от мала до велика, повинуются его голосу и советам. Другой хронист уподобляет Готфрида Бульонского — по силе, ярости в бою, воодушевлению — гомеровскому Гектору.

Все эти хвалебные характеристики далеки от действительности. Известно, что у себя на родине сей благочестивый сеньор занимался систематическим разорением монастырей близ Бульона. Незадолго до отправления в поход Готфрид IV, чтобы как-то укрепить свою репутацию, по совету матери сделал даже несколько дарственных вкладов в ограбленные им же самим обители. Позднее, чтобы покрыть свои расходы, герцог, помимо всего прочего еще и заядлый антисемит (он во всеуслышание заявлял, что намерен отомстить за кровь Христа, пролитую иудеями!), вынудил евреев Кельна и Майнца уплатить ему 1 тыс. марок серебром.

Что касается военных дарований, то ими он не отличался. Вообще, во всем предприятии Готфрид IV играл весьма скромную роль, и, пожалуй, именно его полная посредственность, его склонность к компромиссным решениям в острых спорах — словом, его принадлежность к сторонникам золотой середины сослужила определенную службу в его карьере, успешно начатой было после завершения Крестового похода, но быстро прерванной внезапной смертью.

Гораздо более заметными фигурами Крестового похода являлись предводители рыцарских ополчений Южной Италии и Франции князь Боэмунд Тарентский и граф Раймунд IV Тулузский.

Первый возглавил итало-норманнских рыцарей. Прошлое князя было связано с войнами норманнов против Византии. Еще в начале 80-х годов XI в., участвуя в кампании своего отца Роберта Гискара, Боэмунд стремился добыть себе земли на Балканах. Греки нанесли ему в 1083 г. поражение под Лариссой. Теперь этому князю представился удобный случай реализовать давнишние намерения. Владения Боэмунда в Южной Италии были незначительны: он унаследовал лишь маленькое княжество Тарент, все прочие земли Гискара достались его сыну от второго брака — Роджеру Борее. Анна Комнина, повествуя впоследствии о войске Боэмунда, отметит, что оно было не велико, ибо у предводителя недоставало денег. Поход на Восток, к которому призвал папа, открывал перед князем Тарентским широкие возможности. О богатствах восточных стран, в раздорах их правителей он был немало наслышан: вести об этом приносили купцы Бари и Амальфи, возвращаясь из Сирии и Палестины. Основать независимое княжество на Востоке стало заветной целью Боэмунда. В отличие от Готфрида Бульонского он обладал недюжинными военными и дипломатическими способностями, многолетним опытом боевого командира и с самого начала принялся обдуманно и методически проводить в жизнь свою программу.

Автор хроники «Деяния франков», норманнский рыцарь из окружения Боэмунда, представляет обстоятельства его отправления в поход случайными. Во время осады восставшего Амальфи Боэмунд-де увидел проходившие неподалеку войска французских рыцарей и, узнав, что они идут воевать за Святой Гроб, тотчас объявил, что тоже принимает крест. Князь, разорвав, мол, свой плащ на куски, понаделал кресты, которые и начал раздавать желающим. Охотников нашлось предостаточно, ибо, по словам другого хрониста, Гофреда Малатерра, в Италии было много молодых рыцарей, жаждавших приключений, «что столь естественно в этом возрасте».

В действительности же, как показали дальнейшие события, Боэмунд давно знал о папском предприятии и строил в связи с ним далеко идущие планы. Верно лишь то, что его примеру и в самом деле тотчас последовали многие мелкие сеньоры Южной Италии и Сицилии: известны, например, имена двоюродных братьев Ричарда Салернского и Райнульфа с сыном Ричардом, а также других норманнских вояк. Крест взял наряду с остальными близкий к Боэмунду его двадцатилетний племянник Танкред — безудельный и потому особо воинственный рыцарь, несомненно храбрый (хронист Рауль Каэнский уподобляет его отвагу львиной), но алчный авантюрист, заносчивый, хитрый и совсем лишенный качеств военачальника, настоящий сорвиголова.

Итак, осада Амальфи была снята, и в октябре 1096 г. воинство Боэмунда Тарентского погрузилось на корабли в Бари. Переплыв через Адриатику, норманны высадились в эпирской гавани Авлоне. Отсюда через Македонию и Фракию они двинулись к столице Византии. Предводитель этого ополчения Боэмунд Тарентский был бесспорно наиболее одаренным, умным, здравомыслящим из всех вождей крестоносцев и в то же время самым беззастенчивым в средствах достижения поставленных целей.

Как и у Готфрида Бульонского, у Боэмунда со временем тоже появились льстецы среди хронистов. Норманн Рауль Каэнский изображает его чуть ли не инициатором Крестового похода и уж во всяком случае — вождем, которого будто бы поддерживали народ всей Галлии, вся Италия, мало того — вся Европа: «Нет страны по ею сторону Альп, от Иллирии до океана, которая отказала бы Боэмунду в вооруженной поддержке». Это, конечно, сильное преувеличение. Однако Боэмунд и на самом деле сыграл видную роль в событиях Крестового похода.

Тогда же, в октябре 1096 г., отправилась в путь большая армия из Южной Франции. Ею предводительствовал граф Раймунд IV Тулузский. Жажда завоеваний еще в 80-х годах вовлекла его в испанскую реконкисту, но он потерпел в ней фиаско (подобно тому как Боэмунд Тарентский ничего не достиг в Греции). Неудача еще сильнее распалила предприимчивость графа. Невзирая на свой почтенный возраст (ему было далеко за пятьдесят), Раймунд IV первым отозвался на Клермонскую речь Урбана II.

Хронист Бодри Дольский выразительно описывает сцену, происшедшую в Клермоне после выступления папы. Там появились послы Раймунда Тулузского, во всеуслышание объявившие о желании графа по призыву апостольского престола защитить дело христианской веры. Однако церемония, исполненная графскими послами-рыцарями в Клермоне, была лишь эффектным спектаклем. Граф Сен-Жилль, как его обычно именуют хронисты, был завербован в число активных участников похода еще до его официального провозглашения. Все действия Раймунда IV в принципе осуществлялись по согласованию с Урбаном II, с которым он, как мы знаем, встречался до Клермонского собора. Папа вначале намеревался даже поставить графа во главе всего крестоносного воинства, но опасение вызвать недовольство других, полных честолюбия баронов, участвовавших в походе, помешало этому замыслу.

Целый год Раймунд IV готовился к выступлению. Он рассчитывал прочно обосноваться на Востоке, создав здесь собственное княжество: недаром перед отправлением в дорогу граф поклялся, что целиком посвятит остаток дней Крестовому походу и не вернется на родину. Он захватил с собой и жену Эльвиру Кастильскую (во время осады Триполи родившую второго сына), французские же владения поручил сыну Бертрану.

Под знамена Раймунда Тулузского встали сотни, а быть может, тысячи средних и мелких феодалов Южной Франции — из Бургундии, Гаскони, Оверни, Прованса и других областей, в том числе несколько епископов. Среди высших прелатов выделялся папский легат, прикомандированный к войску крестоносцев, первый крестоносец, епископ Адемар де Пюи. Во время похода ему надлежало блюсти политические интересы римской курии. Этот слуга Божий был вместе с тем и опытным воином. Хронист рассказывает, как, облачившись в рыцарские доспехи, епископ Пюи сражался против соседних сеньоров, покушавшихся на церковные поместья в его епархии. Он умел обращаться с оружием и, по словам современника, ловко держался в седле. Однако взять на себя обязанности военного предводителя крестоносной рати епископ был не в состоянии. Подобно двум другим легатам, тоже направленным Урбаном II к крестоносцам, Адемар де Пюи выступал лишь духовным главой последних и выполнял некоторые организаторские функции.

Южнофранцузское ополчение двинулось через Альпы, вдоль берегов Адриатики, миновало Истрию, Далмацию и далее пошло по Эгнациевой дороге к византийской столице.

Примерно в то же время сели на коней и рыцари Северной и Средней Франции. Раньше других собрался в дорогу Гуго Вермандуа, младший брат французского короля Филиппа I, тщеславный рыцарь, владевший лишь крохотным графством, приданым жены, а потому упорно домогавшийся власти и богатства. Он сколотил небольшой отряд из своих и королевских вассалов и еще в августе 1096 г. направился в Италию. По дороге Гуго Вермандуа побывал в Риме, где папа вручил ему знамя св. Петра: оно должно было символизировать религиозные устремления графа, который отправился на священную войну. Из Бари он морем поплыл к берегам Греции. Этому незадачливому авантюристу не повезло с первых же шагов: у восточных берегов Адриатики буря разбила его корабли, многие рыцари и гребцы погибли, а сам Гуго, по словам Анны Комниной, был выброшен волнами .на берег близ Драча (Диррахия). Византийского правителя этой области дуку Иоанна Комнина, племянника императора, граф еще из Бари, велеречиво именуя себя «самым великим из живущих под небом», уведомил о своем скором прибытии. Сюда было заблаговременно направлено посольство из 24 французских рыцарей. Предупреждение оказалось явно излишним: сопровождаемого почетным императорским эскортом и потерпевшего кораблекрушение «героя» препроводили в Константинополь — фактически как почетного пленника.

Несколько позже двинулись в путь многочисленные ополчения французских рыцарей под предводительством герцога Роберта Нормандского, графа Этьена Блуаского и Шартрского, женатого на герцогской сестре Адели, и графа Роберта Фландрского (сына ранее упоминавшегося паломника Роберта I Фризона).

У себя дома Роберт Нормандский, по прозвищу Короткие Штаны, старший сын Вильгельма Завоевателя, находился в весьма стесненных обстоятельствах. Постоянно воюя с братом, английским королем Вильгельмом II Рыжим, он безуспешно оспаривал свои права на его трон. «Короткоштанный» едва не лишился и самой Нормандии. Крестовый поход избавляй его от всех неурядиц и сулил завоевание земель.

Различные мирские, сугубо прозаические побуждения толкнули к участию в походе и довольно состоятельного, но стремившегося к большему, хотя и крайне малодушного графа Этьена Блуа из Шартра и графа Роберта II Фландрского. К герцогу Нормандскому примкнули не только его французские вассалы, но и бароны и рыцари из Англии и Шотландии. Изрядное число крестоносцев потянулось и за двумя другими предводителями. У графа Фландрското, например, было около 1 тыс. вассалов — многие из них приняли участие в Крестовом походе.

Все эти французско-английские ополчения, перейдя Альпы, в ноябре 1096 г. прибыли в Италию, где большей частью остались на зиму. В Лукке Роберт Нормандский, Роберт II Фландрский, Этьен де Блуа «и другие из наших, кто хотел», как пишет Фульхерий Шартрский, свиделись и говорили с находившимся там Урбаном II, от которого получили благословение. Папа напомнил: крестоносцы должны действовать соответственно интересам церкви. Лишь весной следующего года, да и то не без приключений (в Бриндизи накануне отплытия один корабль, как рассказывает Фульхерий Шартрский, вдруг опрокинулся возле самого берега, при этом погибли четыреста человек обоего пола), они направились морем к Драчу, а оттуда по той же виа Эгпациа — к Константинополю.

Так, разными путями, но примерно из одинаковых побуждений двинулись в Крестовый поход ополчения рыцарства и князей, а с ними и новые многотысячные толпы бедняков, по-прежнему надеявшихся на лучшую долю в дальних странах.

Рыцари были несравненно лучше подготовлены к походу, чем опередившие их скопища переселенцев из крестьян. Они запаслись средствами на дорогу. Многие заложили или распродали свои имения и другую собственность. Готфрид Бульонский заключил соответствующие сделки с льежским и верденским епископами: за 3 тыс. марок серебром он продал им некоторые из своих поместий и даже родовой замок Бульон заложил первому из них. Подобным же образом поступили с иными своими владениями Раймунд Ту-лузский и ряд его будущих лангедокских соратников. Герцог Роберт Нормандский урвал 10 тыс. марок серебром у своего коронованного брата, который, чтобы изыскать нужную сумму, в свою очередь, обложил чрезвычайным налогом собственных подданных, включая духовенство, поднявшее ропот по этому случаю. Феодалы меньшего ранга тоже распродавали свои права (судебные, охотничьи) и закладывали недвижимость.

Клюнийские монахи, красноречиво порицавшие на словах алчность и корыстолюбие, не прочь были умножить богатства своих обителей за счет крестоносцев. Точно так же епископы и аббаты Лотарингии, Южной Франции и иных областей спешили не упустить благоприятные возможности — крестоносцы нуждались в деньгах, и цены на недвижимость упали. Церковные иерархи по дешевке скупали поместья сеньоров и рыцарей, собиравшихся в Крестовый поход. По выражению американского историка Ф. Данкэлфа, церковь «сделала хороший бизнес на покупках и приобретении в залог за деньги собственности крестоносцев».

Запасаясь звонкой монетой, рыцари в то же время позаботились и об оружии. Вооружение и снаряжение феодального войска было значительно совершеннее, чем у крестьян. Каждый рыцарь имел при себе меч с обоюдоострым стальным клинком. Иногда такой меч служил и для религиозных надобностей: перекладина, отделявшая эфес от клинка, придавала мечу форму креста, и рыцарь мог, воткнув меч в землю, молиться перед ним. У рыцаря было также деревянное копье с металлическим наконечником, обычно ромбической формы. Помимо своего прямого назначения — колоть противника — копье выполняло и подсобную функцию: под наконечником прикреплялся флажок с длинными лентами, которые, развеваясь на скаку, пугали коней противника. Необходимой принадлежностью рыцарского вооружения был также деревянный, обшитый металлическими пластинками щит (круглой или продолговатой формы). В бою рыцарь держал его левой рукой. Голову крестоносца прикрывал шлем, а тело — кольчуга (иногда двойная) или латы. На ноги надевались кожаные наколенники и снабженные металлическими пластинками поножи. Рыцарь в полном вооружении представлял собою как бы подвижную, на коне, крепость. Много всяческого воинского имущества везли крестоносцы; кроме него, они прихватили с собой и охотничьих собак, и клетки с соколами (для охоты в пути).

Относительно более правильной (по сравнению с крестьянской) была и организационная структура рыцарских ополчений. Тем не менее они никогда, с самого начала и до конца похода, не представляли собой единого войска. Отдельные отряды ничто не связывало друг с другом. Каждый сеньор отправлялся со своей дружиной. Не было ни высших, ни низших, формально кем-либо назначенных предводителей, ни единого, общего для всех командования. Никто не задумался о том, чтобы выработать какой-либо общий план кампании или хотя бы установить точный маршрут для отрядов. Состав отдельных ополчений, стихийно группировавшихся вокруг наиболее именитых сеньоров, менялся, поскольку рыцари частенько переходили от одного предводителя к другому в надежде извлечь из этого те или иные выгоды.

Еще не достигнув Константинополя, эта разбойничья рать с крестами на груди начала грабить и насильничать. Лотарингские рыцари целых восемь дней занимались грабежами в Нижней Фракии: предлогом для ратников Готфрида Бульонского послужило известие о том, что Алексей будто бы держит в плену Гуго Вермандуа. Жестокие насилия над населением Эпира, Македонии и Фракии чинили норманнские рыцари Боэмунда Тарентского. По признанию безвестного рыцаря-хрониста, находившегося в этом отряде, они отнимали у жителей все, что находили. Между г. Касторией и р. Вардаром норманны целиком разрушили один город: в нем жили еретики-павликиане, и этого оказалось достаточным, чтобы всех их истребить.

Не менее дикими разбоями ознаменовался переход крестоносцев графа Тулузского через Далмацию. Его хронист и капеллан (исповедник-секретарь) Раймунд Ажильский в своей «Истории франков, которые захватили Иерусалим» рассказывает, как жители Далмации (Славонии), «пустынной, горной и бездорожной страны, в которой мы три недели не видели ни зверей, ни птиц», отказывались продавать что-либо рыцарям и давать им проводников, как при приближении крестоносцев они бежали из селений, убивали скот, лишь бы он не достался воинам с крестами на знаменах, а сами, хорошо зная местность, укрывались в горных ущельях и густых лесах, где «нашим вооруженным рыцарям нелегко было преследовать этих безоружных разбойников» — так называет мирных далматинцев провансальский хронист.

На самом деле, конечно, разбойниками были сами крестоносцы. Раймунд Тулузский снискал себе печальную известность в Далмации своими зверствами: однажды он (о чем не без похвальбы повествует его капеллан) приказал выколоть глаза, отрезать носы, отрубить руки и ноги шестерым далматинцам, захваченным в плен рыцарями. Во фракийских городах Руссе и Редеете рыцари графа Сен-Жилля, по словам того же Раймунда Ажильского, взяли огромную добычу. С воинственным кличем «Тулуза, Тулуза!» они атаковали Руссу и, ворвавшись в город, учинили там погром.

Продвижение крестоносцев по Балканскому полуострову сопровождалось разнузданными грабежами. Однако это было лишь начало. Во всей своей неприглядности воины христовы предстанут позднее.

2.4. Крестоносцы в Византии

Алексей I и его окружение были чрезвычайно встревожены известиями о том, что, как писала позднее Анна Комнина, весь Запад, все племена варваров, бесчисленные франкские ополчения направляются к греческой столице. Нашествие этих «спасителей», двигавшихся на Восток с завоевательными намерениями, могло быть чрезвычайно опасным для Византии: ведь крестоносцев было не менее 100 тыс. К тому же среди них находились предводители, искони враждебные Византии, вроде Боэмунда и его соратников, которые, по словам той же Анны, «давно жаждали завладеть Ромейской империей». Византийская писательница впадает в односторонность, предполагая — очевидно, это мнение было распространено и в византийских правительственных сферах, — будто «графы, и особенно Боэмунд, питая старинную вражду к самодержцу, искали только удобного случая отомстить ему за ту блестящую победу, которую он одержал над Боэмундом, сразившись с ним под Лариссой» (в 1083 г.). Анна Комнина ошибочно считает, что «им во сне снилось, как они захватывают столицу».

В действительности у крестоносцев была другая цель. Однако их появление в пределах империи породило обоснованное беспокойство ее правящих кругов. Алексей I встретил воинов христовых недоверчиво. Он принял меры к тому, чтобы по возможности избавить византийские владения, через которые проходили рыцарские ополчения, от разнузданности латинян. Отряды печенегов, находившиеся на службе империи, получили приказ, сообщает Анна Комнина, «следовать и наблюдать за варварами и, если они станут нападать и грабить близлежащие земли, обстреливать и отгонять их отряды». Приказ этот неукоснительно выполнялся, о чем с раздражением упоминают латинские хронисты.

Опасаясь крестоносного воинства и воздвигая различные преграды на его пути, Алексей I вместе с тем не прочь был использовать силы незваных пришельцев с Запада в интересах Византии. Он решил склонить их вождей к принесению ему ленной присяги за все те земли, которые будут завоеваны крестоносцами и которые Византия ранее утратила в результате успехов сельджуков и других восточных народов: Малую Азию, Сирию и Палестину. Чтобы сделать главарей рыцарства сговорчивее, василевс (еще в то время, когда ратники Божьи бесчинствовали на Балканах) начал наносить им с помощью печенежской конницы ощутимые удары. Несколько отрядов Раймунда Тулузского было разгромлено византийцами близ Редесто: крестоносцы бежали с поля боя, бросив оружие и оставив поклажу.

Одновременно в ход было пущено все искусство византийской дипломатии: греки являлись ее непревзойденными мастерами. Император выслал навстречу отрядам крестоносцев своих чиновников, распорядившись, как пишет Анна Комнина, «дружелюбно встретить переправившихся [через Адриатику. — М. З. ], в изобилии поместить на их пути запасы продовольствия». Когда в ноябре 1096 г. буря выбросила на берег Гуго Вермандуа и его доставили в Константинополь, Алексей I, рассказывает дочь василевса, «принял его с почетом, всячески выражал ему свою благосклонность, дал много денег и тут же убедил стать его вассалом и принести обычную у латинян клятву». Этим был создан своего рода прецедент.

Однако навязать остальным главарям крестоносцев вассальные узы оказалось все-таки сложнее. Когда лотарингско-немецкое ополчение Готфрида Бульонского подошло 23 декабря 1096 г. к Константинополю и расположилось лагерем близ входа в залив Золотой Рог, возникла острая конфликтная ситуация. Герцог уклонился от ленной присяги византийскому императору, хотя от имени последнего его склонял к ней сам Гуго Вермандуа. Тогда Алексей I, отбросив в сторону дипломатические экивоки, оцепил лагерь Готфрида IV печенежской конницей.

2 апреля 1097 г. произошла стычка императорских отрядов с лотарингцами: лучники Алексея I с константинопольских стен засыпали их градом стрел. Правда, по словам Анны Комниной, император якобы приказал «метить главным образом мимо», чтобы только устрашить латинян, но, как видно из ее же описания событий, вспыхнуло настоящее сражение, а отнюдь не его имитация: «Завязалась жестокая и страшная битва: упорно сражались и всадники вне города, и те, кто стоял на стенах. Самодержец ввел в бой свои собственные войска [личную гвардию. — М. З. ] и обратил латинские фаланги в бегство».

Крестоносцев основательно потрепали, и тогда Готфрид Бульонский вынужден был уступить: «Придя к нему [василевсу. — М. З. ], он дал ту клятву, которую от него требовали». По свидетельству Альберта Аахенского, Алексей I, согласно византийским обычаям, даже усыновил своего ленника. Ему отвалили много денег, устроили в его честь пышные пиры и вслед за тем поспешно переправили через Босфор. Вновь последовало распоряжение в изобилии доставлять всякое продовольствие крестоносцам, двинувшимся от Халкедона по дороге в Никомидию и разбивших затем свой лагерь в Пелекане.

Поспешность переправы имела свои причины: Алексей I не хотел допустить одновременного пребывания всех крестоносных ополчений под Константинополем, т.е. соединения, скопления варварской рати, которое грозило нарушить его замыслы. В особенности опасался император приближавшегося к столице войска исконного врага Византии — предводителя итало-сицилийских норманнов Боэмунда Тарентского. Однако именно Боэмунд, по крайней мере на первых порах, причинил императору менее всего хлопот. Его отряды прибыли к Константинополю 9 апреля 1097 г., и он, как говорит Анна Комнина, «понимая свое положение», без проволочек и колебаний согласился стать вассалом Алексея I.

Разумеется, императору пришлось тоже кое-чем поступиться: с таким коварным противником надо было действовать осмотрительно. Норманнский хронист, воспевавший подвиги Боэмунда в Крестовом походе, напишет впоследствии, что его герой взял крест по мотивам религиозного свойства, считая поход на Восток «духовной войной». Куда более проницательный Алексей Комнин судил о намерениях норманнского предводителя вернее, нежели его западные панегиристы: во время переговоров о вассальной присяге он, по признанию того же хрониста, обещал предоставить Боэмунду территорию вблизи Антиохии «в 15 дней ходу длины и 8 дней — ширины». Подобное обещание в какой-то мере устраивало норманнского главаря, который, как пишет Раймунд Ажильский, «по честолюбию жаждал стать князем града Антиохии», хотя претендовал и на большее. Боэмунд добивался титула «великого доместика Востока», т.е. фактически командующего всеми военными силами Византии в Азии, но получил отказ.

Так или иначе, сделка была заключена. Впрочем, никакого значения своей присяге норманнский искатель добычи не придавал, хотя и рассыпался в дружеских уверениях («я пришел к тебе как друг твоей царственности»). Да и Алексей I, раздавая обещания и одаряя Боэмунда драгоценностями, сохранял бдительную подозрительность по отношению к новому вассалу, не собираясь — это показали дальнейшие события — всерьез принимать во внимание обязательства, вытекавшие для него самого из положения сюзерена.

В конце апреля войско князя Тарентского также было переправлено в Малую Азию.

В это время близ Редесто появилось внушительное ополчение Раймунда Тулузского. К Константинополю стали подтягиваться и другие рыцарские отряды. Под стенами столицы сосредоточились весьма крупные силы вооруженных паломников. Город переживал тревожные дни. Алексей I, правда, предусмотрительно позаботился о том, чтобы «спасители Гроба Господня» не наводнили столицу. Им разрешено было входить туда только небольшими группками. Но и такие меры предосторожности были малодейственными. На улицах нередко завязывались столкновения между греками и крестоносцами. Византийской аристократии рыцари казались дикарями, и своим поведением пришельцы словно старались поддержать эту репутацию: держались грубо, вызывающе, заносчиво. Так, во время приема в императорском дворце один из титулованных западных мужланов уселся на трон василевса. Пригороды Константинополя крестоносцы грабили, у греков отбирали продовольствие.

Того, что предоставили власти, оказалось мало для прокормления прожорливой оравы воинов христовых, не склонных предаваться лишь коленопреклоненным молитвам в церквах, но зарившихся на все богатства огромного города. Он произвел на них сильное впечатление: не случайно капеллан Фульхерий Шартрский, участвовавший в походе и побывавший в Константинополе, оставил его насыщенное реалистичными деталями описание. И этот же благочестивый пастырь не устает восхищенно перечислять дары, полученные рыцарями от византийского самодержца, который выдал им «вволю из своих сокровищниц — и шелковых одеяний, и коней, и денег».

Льстя одним, задабривая посулами и одаривая других, умело скрывая собственные страхи и опасения, Алексей I твердо вел свою линию: добивался от главарей христова воинства клятвы в том, что все города и земли, которые им удастся отвоевать у сельджуков, будут возвращены Византии. Многие не сразу соглашались пойти навстречу этому требованию. Граф Раймунд Тулузский наотрез отказался от вассальной присяги, заявив, что взял крест не для того, чтобы самому стать господином, и не для того, чтобы сражаться за кого-либо иного, кроме одного Бога: только ради него-де он оставил свои земли и богатства. Боэмунду Тарентскому пришлось уговаривать строптивого провансальца, не обладавшего присущей норманну гибкостью. Предпринимая попытку уговорить Раймунда IV, сразу же разглядевшего в нем соперника (ведь граф Тулузский стремился стать верховным командиром всего крестоносного воинства), сам Боэмунд рассчитывал войти в большее доверие к императору. Однако уговоры не помогли.

Тогда Алексей I попробовал проучить Раймунда силой, употребив тот же прием, который принес желанные плоды при переговорах с Готфридом Бульонским. Куда там! Граф Тулузский — а он, по выражению одного историка, был благочестив, как монах, и жаден, как норманн, — опасался, что присяга императору лишит его земель, приобретение которых являлось его заветной целью.

В конце концов 26 апреля 1097 г. Раймунд IV согласился лишь на расплывчатое обязательство: не причинять ущерба императору, его жизни и чести. Это было некое подобие вассальной присяги, но не более. Тем не менее Алексея I удовлетворила и такая эрзац-клятва. Вскоре василевс и граф Тулузский тесно сблизились между собой: почвой для такого сближения послужила общая враждебность к Боэмунду Тарентскому.

На первых порах проявил неуступчивость и Танкред, племянник Боэмунда. Чтобы избежать вассальной присяги, он, переодевшись, с группой рыцарей ночью уехал из Константинополя и поторопился переправиться через пролив. По рассказу Рауля Каэнского, этот рыцарь-авантюрист крайне сожалел о принесении Боэмундом оммажа византийскому императору: ведь князь «отправился, чтобы царствовать, а нашел иго. Он шел, чтобы возвыситься, а содействовал возвышению другого, сам же унизился». Он, Танкред, того мнения, что бывшие греческие владения па Востоке, ныне находящиеся под властью сельджуков, должны перейти к крестоносцам. Коль скоро греки утратили эти владения, отдав их сельджукам, то с утверждением там христианской веры незачем возвращать эти земли столь слабым покровителям. «Защиту их могут обеспечить только франки; вернуть города и крепости грекам — это все равно что вернуть их туркам» — такова была точка зрения Танкреда.

В конце концов дипломатические ухищрения византийцев взяли верх над строптивостью и алчностью крестоносных предводителей. Почти все они стали вассалами Алексея I. Тут, конечно сыграли свою роль и уловки опытного дипломата — василевса. Этьен Блуаский, в неподдельном восторге от его щедрости и обходительности, писал своей жене Адели о пребывании рыцарей в Константинополе: император «щедрейшим образом одаряет наших князей, облегчает положение рыцарей подношениями, кормит бедняков раздачами. Твой отец, любимая моя [Вильгельм Завоеватель. — М. З. ], раздавал много и помногу, но столько едва ли было». Еще большее значение, однако, имело иное: рыцарям пришлось пойти на компромисс, поскольку наиболее проницательным из их предводителей было ясно, что успех войны с сельджуками в немалой степени зависит от взаимоотношений крестоносцев с остающейся у них в тылу Византией. Само собой, в большинстве своем новоявленные вассалы василевса, памятуя о порядках, царивших у них на родине, понимали и другое — то, что решающим фактором, который определит судьбу будущих завоеваний, явятся не юридические формальности, а реальное соотношение сил.

2.5. Сражение за Никею

В апреле — мае 1097 г. рыцарские ополчения и отряды были переброшены в Малую Азию.

Первая битва с сельджуками произошла за Никею, столицу румского султана Кылыч-Арслана ибн Сулеймана. Овладение ею являлось необходимым условием дальнейшего успешного продвижения крестоносцев через Анатолию, на главной военной дороге которой лежал этот город. Не менее важным овладение Никеей было и для Византии: никейский пятиугольник мощных стен с тремя сотнями башен представлял собой сильное укрепление, которое, если бы сельджуки его утратили, могло служить надежной защитой Константинополю против любых покушений с их стороны.

6 мая 1097 г. рыцарские ополчения, пройдя от Пелекана и Никомидии, одно за другим подошли к Никее и приступили к ее осаде. Отряды Готфрида Бульонского блокировали город с севера, норманны Танкреда (вскоре к нему присоединился и подоспевший из Константинополя Боэмунд) — с востока, граф Тулузский со своими провансальцами, прибывший 16 мая, — с юга. Окружение города было неполным: его юго-западная часть оставалась свободной — отсюда к Никее примыкало Асканское озеро, и по воде доступ в город ничем не был прегражден.

Султан Кылыч-Арслан ибн Сулейман, как о том рассказывает армянский летописец Матфей Эдесский, воевал тогда с каппадокийским эмиром Хасаном Данишмендом за г. Мелитену. Известие о нападении крестоносцев на Никею застало султана врасплох: надеясь на неприступность ее стен, он даже оставил в городе свою семью и значительную часть казны. Перебросить армию обратно от Мелитены к Никее в короткое время было невозможно. Все же Кылыч-Арслан срочно подписал мир с Хасаном Данишмендом и поспешил на запад.

21 мая сельджуки, подступив к городу с южной стороны, с ходу ринулись на занимавших здесь боевые позиции провансальцев. На помощь последним пришли лотарингские отряды. Сражение длилось целый день. Оно стоило крупных потерь и крестоносцам (пало до 3 тыс. человек!) и еще более тяжких — сельджукам. Последние принуждены были отступить. Поняв безнадежность дальнейших усилий, Кылыч-Арслан увел войска в горы и предоставил город собственной участи. Защитникам Никеи он передал, чтобы они поступали впредь, как сочтут нужным.

Крестоносцы возликовали, хотя перед ними еще высились грозные стены и гарнизон Никеи держался стойко. Он получал подкрепления по Асканскому озеру. Тем не менее победа казалась близкой. По рассказу Анны Комниной, кельты (так она иногда называет латинян) «возвращались [с поля боя. — М. З. ], наколов головы врагов на копья и неся их наподобие знамен, чтобы варвары [сельджуки. — М. З, ], издали завидев их, испугались такого начала и отказались бы от упорства в бою». Но эти устрашающие выходки ни к чему не привели. Тогда Раймунд Тулузский попробовал произвести подкоп под одну из башен с помощью осадных дел мастеров — «дробителей стен и других, умеющих железными орудиями расшатывать башни в основании». Эта попытка тоже не увенчалась успехом.

Наконец 19 июня 1097 г. крестоносцы предприняли общий приступ. К рыцарям присоединились и византийские войска под командованием дуки Мануила Вутумита: Алексей I послал несколько судов (они были на повозках доставлены из Никомидии и спущены в Асканское озеро), чтобы отрезать гарнизон Никеи с юго-запада; высланы были также сухопутные силы. Василевс сделал это по настоянию самих крестоносцев и, по-видимомости, в помощь им, в действительности же преследуя собственные цели.

Закончилась битва неожиданно для крестоносцев. В разгар штурма, когда рыцари, по словам Анны Комниной, с жаром начали вскарабкиваться на стены, греческие части, к изумлению атакующих, были впущены в город, и тотчас ворота его заперты перед ратниками христовыми. На башнях Никеи взвились византийские знамена, и Вутумит «приветствовал самодержца звуками горнов и труб». Крестоносцы не ведали о двойной игре, которую вел Алексей Комнин. Хорошо понимавший цену вассальным обязательствам их главарей и не без основания предполагая, что, взяв Никею, воины креста откажутся выполнять условия договора с Византией, он за спиной крестоносцев завязал переговоры с командованием сельджукского гарнизона. Сельджуки, получив к тому же соответствующие указания Кылыч-Арслана, согласились сдать город Вутумиту.

Таким образом, греки — с точки зрения рыцарства — вероломно овладели Никоей. Крестоносцы были обмануты в своих ожиданиях: ведь они рассчитывали на большую добычу и, конечно, на выкуп за полоненных сельджуков. Вместо этого Вутумит милостиво дозволил им входить в город (для того, чтобы молиться в церквах) группками по десятку человек. Он, пишет Анна Комнина, «хорошо знал нрав кельтов». Город охраняли греческие войска. И, что обиднее всего, семейство Кылыч-Арслана и сельджукская знать были уведены в Константинополь, а вскоре и вовсе отпущены к Кылыч-Арслану.

Предвидя ропот и недовольство своих западных вассалов, Алексей Комнин принял нужные меры, чтобы их успокоить: в награду за ущерб им была отдана толика золота и серебра, захваченного греками в султанской казне. Обладание Никоей стоило того, чтобы поделиться кое-чем с латинскими варварами. «Все драгоценности, — сообщал граф Блуаский своей жене, — как-то: золото, камни, серебро, одежды, кони и тому подобное — достались рыцарям, пропитание же — пешим. Помимо того он [Алексей I. — М. З. ] обещал выдать князьям из сокровищницы». Кстати, в Пелекане, куда собрались предводители крестоносцев, василевс потребовал вассальной присяги от тех, кто еще ее не принес. Только здесь Боэмунд, в частности, сумел заставить Танкреда стать императорским вассалом. Великодушие Алексея Комнина в отношении сельджуков, двусмысленность его политики — все это подорвало доверие крестоносцев к союзнику; с той поры его начали считать изменником христианскому делу.

Битва за Никею была в истории Крестового похода единственной, завершившейся в соответствии с планами Византии. Алексей I, воспользовавшись победой в Пикее, стремился упрочить свою власть прежде всего над близлежащими к Константинополю землями. В дальнейшем, чем глубже рыцари продвигались на Восток и чем меньше в правящих кругах империи помышляли об оказании помощи крестоносцам, тем больше сокращались и возможности реализации широких планов василевса, связанных с Крестовым походом. Значительная часть военных сил греков после взятия Никеи была отведена в столицу: под прикрытием устремившихся вперед крестоносцев Алексей I принялся отвоевывать византийские территории на западном и северо-западном побережьях Малой Азии, прежде всего область Измирского (Смирнского) эмирата. С крестоносцами остался лишь небольшой греческий военный отряд под командованием великого примикирия (византийский воинский титул) Татикия.

2.6. Переход через Малую Азию

26 июня 1097 г. крестоносцы, двинувшись от Никеи двумя армиями (одна шла вслед другой на расстоянии примерно дневного перехода), направились на юго-восток. Начался полный невзгод и лишений поход через внутренние области Малой Азии. К этому времени общая опасность побудила Кылыч-Арслана помириться и даже соединиться с недавними противниками — каппадокийскими эмирами. 30 июня сельджукское войско в ожидании противника расположилось в долине р. Порсук, неподалеку от Дорилея.

1 июля объединенные силы сельджуков, ночью занявшие позиции на соседних холмах, дали сражение крестоносцам. Они атаковали их лагерь ранним утром, напав на передовые части, возглавленные Боэмундом Тарентским и Робертом Короткие Штаны. Сельджуки со всех сторон осыпали крестоносцев градом стрел. Боэмунд отразил атаку. Битва приобретала все более ожесточенный характер. К полудню подоспел авангард второй, шедшей позади части рыцарской армии; ею предводительствовал Раймунд Тулузский, к которому еще с утра, как только вспыхнул бой, был послан вестник, сообщивший об угрозе, нависшей над норманнами и французами. Авангардом, поспешившим на выручку своих, командовали герцог Готфрид Бульонский и граф Гуго Вермандуа. Они-то и ввязались в схватку. Вскоре прибыло остальное ополчение: к сражающемуся воинству Боэмунда примкнули провансальцы. Численный перевес теперь был за крестоносцами. Им удалось сильно потеснить врага. Уверенные в нападении, сельджуки оказались не подготовленными к обороне.

На исход сражения в немалой степени повлияли действия, предпринятые по инициативе папского легата Адемара де Пюи. Вооруженный палицей, епископ во главе большого отряда провансальцев внезапно (даже для прочих главарей, с которыми он не имел возможности посоветоваться) обрушился на сельджуков с тыла. Сжатые с двух сторон, они обратились в паническое бегство. Сельджуки бросили на поле боя все снаряжение: были оставлены даже шатры султана и эмиров с находившимися в них ценностями. «И мы взяли большую добычу, — с чувством удовлетворения напишет позже автор «Деяний франков», — золото и серебро, коней, ослов, верблюдов, овец, быков и многое другое».

Сельджуки, таким образом, потерпели при Дорилее сокрушительное поражение. По сути дела, оно предрешало дальнейший ход войны в Малой Азии. Крестоносцам открылась дорога в Сирию. Разгром сельджуков, кстати сказать, надолго обеспечивал безопасность Византии.

Передохнув два дня, крестоносцы, теперь уже не распыляя свое войско, 3 июля отправились дальше — на Иконий, затем двинулись к югу — в Ираклию. Переход через горные, пустынные, подчас безлюдные местности при палящей июльской жаре совершался с большим трудом. Крестоносцев изнурял зной. Сельджуки всячески препятствовали их продвижению — разрушали мосты через реки, приводили в негодность колодцы, опустошали поля, население попутных городов и деревень изгоняли. Рыцарям и сопровождавшим их беднякам недоставало продуктов питания, и что ощущалось особенно мучительно, воды. Из-за ее нехватки гибли кони. Некоторым рыцарям, несмотря на их тяжелую экипировку, пришлось спешиться, другим — пересесть на волов, а снаряжение погрузить в повозки, в которые запрягали козлов, овец и даже собак.

О тяготах крестоносцев во фригийской пустыне выразительно рассказал Альберт Аахенский, нарисовавший жестокие муки, которые переносили от жажды мужчины и женщины. Хронист описал происходившие сцены в грубо натуралистических тонах: «Многие беременные женщины, с запекшимися губами и пылавшими внутренностями, с сосудами всего тела, истомленными от невыносимого жара солнечных лучей и раскаленной почвы, разрешались на виду у всех и бросали новорожденных на том же месте... Иные несчастные, оставаясь подле тех, кого они произвели на свет, корчились на проезжей дороге, забыв всякий стыд и все сокровенное, от ужасных страданий, причиняемых упомянутой жаждой... Посреди равнины валялись мертвые и полуживые младенцы... Мужчины, изнемогая от обильного пота и чрезмерной жары, еле шли с раскрытыми ртами и хватали прозрачнейший воздух, дабы уменьшить жажду». От нее умирали не только люди, но околевали и «соколы и другие ловчие птицы, составлявшие утеху знатных и благородных, прямо в руках несших их; и даже собаки, приученные к достославному охотничьему искусству, подыхали таким же образом от мук жажды в руках своих хозяев».

Нелегко приходилось в такой обстановке греческим проводникам: их все больше подозревали в предательстве.

15 августа 1097 г. крестоносцы достигли Икония (спустя несколько лет он станет столицей сельджукского султаната). Здесь была сделана остановка на неделю: крестоносцев стали косить болезни. Оазис, который являла собой эта местность, вполне подходил для отдыха и восстановления сил ратников. Затем армия пустилась в дальнейший путь. Близ Ираклии Боэмунд нанес еще одно поражение сельджукским эмирам, войско которых вновь поджидало здесь крестоносцев, видимо, в расчете на то, что удастся заставить их свернуть в горы Тавра — в этом случае владения самих сельджуков остались бы не затронутыми нашествием франков. Смелый натиск Боэмунда рассеял эти намерения: сельджуки вторично отступили. Одержав победу возле Ираклии, военачальники позволили себе небольшую передышку и решили поохотиться.

В сентябре главные ополчения крестоносцев направились от Ираклии на северо-восток Малой Азии, через Кесарию и Коману, чтобы, обойдя горную цепь Антитавра, выйти к Марашу. Этот путь рекомендовал командующий византийским отрядом Татикий. Он преследовал цели, продиктованные политическими интересами империи: попытаться вернуть под ее власть армянских князей, которые лишь номинально числились в вассальном подчинении далекого от них Константинополя. Главари крестоносцев последовали совету Татикия, поскольку указанная им дорога была все же менее опасной по сравнению с другой, хотя и более короткой, проходившей горами Тавра и ведшей через киликийские и сирийские горные проходы прямо в долину Оронта, к Антиохии. Это была очень узкая и в дождливое время года труднодоступная трасса. К тому же местности, по которым она проходила, находились во власти сельджуков, тогда как в областях, отправиться по которым советовал Татикий, жили армяне, христиане по вероисповеданию.

Некоторым крестоносцам совет византийского командира пришелся не по вкусу: они помнили коварство Алексея Комнина при взятии Никеи и, постоянно подозревая греков в новых изменах, принялись действовать по-своему. Приблизительно 10 сентября Танкред с сотней норманнских рыцарей и двумястами пеших воинов отделился у Ираклии от главной армии, покинул ее лагерь и круто повернул на юг, к Киликийским воротам. Несколькими днями позже его примеру последовали Бодуэн Булонский, Бодуэн Ле Бург и другие лотарингские рыцари, примерно 500 всадников, вместе с которыми отправилось еще и около 2 тыс. пехотинцев.

В армянской Киликии Танкред и Бодуэн Булонский вступили в ожесточенную распрю из-за г. Тарса. Вначале граф Бодуэн довольно цинично предложил Танкреду совместно напасть на этот христианский, хотя и находившийся тогда под владычеством сельджуков, город и, разграбив его, разделить добычу, которую там удастся захватить: «Ворвемся туда вместе и ограбим город, и кто сможет получить больше — получит, кто сможет больше взять — возьмет» — так пишет норманнский Аноним об их замыслах. Однако из этих разбойничьих замыслов ничего не получилось. После того как сельджуки, вышедшие было из города навстречу крестоносцам, были отброшены и ночью бежали прочь, а христианское население города открыло ворота Танкреду и его норманнам, Бодуэн, увидев на башнях знамена соперника, потребовал, чтобы город был передан ему. Разъяренный норманнский авантюрист вынужден был уступить — численность его рыцарей сильно уступала двухсполовинойтысячному отряду булонца. В Тарсе утвердился Бодуэн, которого вскоре поддержал прибывший в порт Лонгиниаду флот морского пирата Гинимера Булонского: экипаж судов состоял из датчан, фламандцев и фризов{123}. Гинимер принес вассальную присягу Бодуэну и был поставлен правителем Тарса. Пиратская армада стала первым флотом крестоносцев.

Тем временем Танкред набросился на другие киликийские города — Адану, Мамистру. Адану пришлось отдать бургундскому рыцарю Уэлфу, захватившему городскую цитадель. Близ Мамистры Танкред и Бодуэн в открытую схватились друг с другом. Баталия обернулась неудачей для Танкреда. В схватке был сбит с коня и попал в плен Ричард Салернский, который, как повествует Альберт Аахенский, ранее особенно настойчиво призывал Танкреда отплатить Бодуэну за Таре. «Ты видишь перед собой Бодуэна, — якобы обратился Ричард перед боем к Танкреду, укоряя его за нерешительность, — из-за несправедливости и зависти которого лишился Тарса. Ах, если бы у тебя было сколько-нибудь доблести, ты бы уже собрал всех своих воинов и отомстил бы за нанесенное тебе оскорбление, ударив ему в лоб!»

В конце концов соперники урегулировали свои разногласия: был заключен мир, сохранявший фактически сложившееся положение вещей, или, как заметил хронист Рауль Каэнский, соперники установили порядок согласно пословице: «Кто имеет — имеет, а кто потерял — тот уже потерял». Вслед за тем Танкред, та этот раз с помощью Гинимера Булонского и его флота, овладел портом Александреттой, где оставил отряд своих рыцарей. Приобретение Александретты имело большое значение для последующих действий крестоносцев. Да и в целом вторжение в Киликию не осталось без последствий для судеб крестоносного предприятия. Оставленные в армянских городах франкские гарнизоны помешали сельджукам в дальнейшем опереться на эту территорию как на базу для удержания в своих руках Антиохии. С другой стороны, соперничество двух крестоносных предводителей послужило наглядным уроком для местного населения — христиан и мусульман, усвоивших, что отношения франков между собою далеки от идиллических и это обстоятельство может быть в случае необходимости использовано.

Распря Танкреда и Бодуэна в Киликии явилась лишь одним из первых конфликтов «единодушных в вере ратников христовых», хотя апологетически настроенные латинские хронисты старались всячески подчеркнуть их единение и сплоченность в борьбе за высокие религиозные идеалы. Так, капеллан Бодуэна Булонского Фульхерий Шартрский писал: «Хотя мы говорили на разных языках, казалось, однако, что мы являемся братьями и близкими родичами, единодушными в любви к Богу». Некритически принимая подобного рода пассажи латинских хронистов, иные современные буржуазные историки превозносят Крестовый поход в качестве демонстрации «величия и единства Запада» в борьбе с мусульманским Востоком. Между тем факты, в изобилии приводимые самими хронистами, в корне подрывают попытки приписать крестоносцам некое исключительное единодушие, якобы возникшее на религиозной почве. Завоевательные устремления неоднократно нарушали зыбкую солидарность грабителей и захватчиков. Раздоры Танкреда и Бодуэна в Киликии — яркий пример такого столкновения реальных интересов крестоносцев: два главаря словно забыли не только о своих вассальных обязательствах по отношению к Византии, но и об общности религиозных побуждений. Пример этот далеко не единичный.

В полную силу конфликты между предводителями развернулись уже позднее, притом в главной армии крестоносцев.

Пройдя Кесарию, полностью опустошенную сельджуками, крестоносцы свернули к армянской Комане. Отсюда отряды Боэмунда пустились преследовать — правда, безуспешно — остатки разбитой армии Данишмендидов. Через три дня крестоносцы вступили в Коксон. Граф Тулузский, прослышав, будто турки ушли из Антиохии, поспешно выслал вперед отряд в 500 провансальцев под командованием Пьера де Кастильон, чтобы, опередив остальных, захватить этот город, пока Боэмунд занят военными операциями в другом месте. Сведения об уходе сельджуков из Антиохии не подтвердились. Тем не менее часть Раймундова отряда во главе с рыцарем Пьером де Руэ захватила несколько крепостей в долине Руджи. Когда же Боэмунд узнал о вероломстве Раймунда Тулузского, его ярости не было границ. Этот эпизод положил начало открытой вражде князя Тарентского и графа Сен-Жилля — двух наиболее выдающихся вождей крестоносцев, вражде, которая не затухала на протяжении всего дальнейшего похода.

В погоню за земельными владениями устремились и рыцари пониже рангом. Провансальский рыцарь Пьер Ольпский по выходе войска из Кесарии обратился к предводителям с просьбой предоставить ему власть над «прекрасным и богатейшим городом» Команой (Пластенцией), которую он брался защищать, «верно служа Господу Богу и Святому Гробу, а также сеньорам и императору».

По совету Татикия (знавшего, что Пьер Ольпский некогда служил василевсу) вожди крестоносцев охотно уважили просьбу рыцаря: они уступили ему Коману, хотя, конечно, его обещания верно защищать дело Святого Гроба были лишь благовидным прикрытием явно неблаговидных, чисто захватнических поползновений.

Миновав Коксон, главные силы крестоносцев двинулись к Марашу по высоким, «дьявольским», как выражается норманнский хронист, горам, где даже в лучшее время года условия для перехода были чрезвычайно трудными. Теперь же стоял октябрь. Полили дожди: вода размыла узенькие горные тропинки. Крестоносцы карабкались по ним, то поднимаясь круто вверх, то скользя по обрывам.

И люди и кони подчас срывались и падали в глубокие пропасти. Та же участь постигала вьючных животных. Их пробовали связывать вместе, но, увлекая друг друга, они то и дело сваливались в бездну. «Никто из наших, — вспоминал Аноним об одном из таких восхождений и спусков, — не отважился пойти первым по тропинке, которая шла с краю горы... лошади срывались там, и одна упряжка тянула за собой другую». Утопавшие в грязи рыцари нередко бросали свою тяжелую амуницию, если не удавалось сбыть ее по дешевке пехотинцам.

«Рыцари, — сокрушенно писал тот же хронист, — стояли повсюду печальные, били себя от чрезмерной печали и горя, не ведая, что станется с ними самими и их оружием, продавали свои щиты и наилучшие кольчуги со шлемами за три или пять денариев [хронист-рыцарь не забывает уточнить цены! — М. З. ] или сколько кто мог получить. Не сумевшие продать даром бросали их прочь и шли [дальше]».

2.7. Первое государство крестоносцев

В октябре 1097 г. рыцарские ополчения добрались до Мараша. Сюда же явился и Бодуэн Булонский с оставшейся у него сотней рыцарей. Распря с Танкредом подорвала престиж графа среди крестоносцев, и он предпочел уйти из Киликии, с тем чтобы поискать счастья где-то в других местах. Действительно, неуемный захватчик провел в Мараше лишь два дня, после чего по совету своего брата, герцога Бульонского, направил стопы дальше на юго-восток — к Евфрату. Им неотступно владела мысль об основании собственного княжества. Ни смерть жены, ни какие-либо посторонние соображения не могли остановить Бодуэна. Опираясь на поддержку некоторых армянских владетелей и встретив слабое сопротивление лишь со стороны Балдуха, эмира Самосатского, граф Булонский быстро овладел двумя важными крепостями между Эйнтабом и Евфратом — Равенданом и Телль-Баширом (латинские хронисты называют их на французский лад — Равендель и Турбессель), а 6 февраля следующего, 1098 года въехал в богатый армянский Город Эдессу, завоеванный сельджуками за 11 лет до того (в 1087 г.)

Этим крупным центром ремесла и караванной торговли, Эдессой, или Урхой, находившимся на пути из Месопотамии в Сирию, управлял (вначале от имени сельджукского правителя Сирии Тутуша, а затем самостоятельно) армянский князь Торос, которому еще ранее Византия пожаловала высокий титул куропалата. Хитростью войдя в доверие к князю, Бодуэн, прибывший в качестве освободителя армян от владычества иноверцев всего с 80 всадниками, сумел даже добиться усыновления своей особы Торосом и его женой. В знак этого усыновления была публично произведена особая церемония, описанная Альбертом Аахенским: князь Торос «прижал его [Бодуэна. — М. З. ] к своей обнаженной груди и затем, обвязав лежавшей поблизости одеждой, обнял его, и так, повязавшись, оба поклялись друг другу в верности».

Утвердившись в Эдессе и сблизившись с частью армянской знати, враждебной Торосу, соправителем которого он стал, Бодуэн начал всячески притеснять горожан и окрестных землепашцев. Вскоре группа местной аристократии составила заговор против Тороса и восстановила против него горожан. Приемный сын и соправитель князя — Бодуэн — принял тайное участие в заговоре. В результате «коварные и злоумышленные люди», как называет их армянский хронист Матфей Эдесский, учинили расправу над Торосом. Князь, благодаря чьему «уму и мудрости, искусной изобретательности и мужеству Эдесса была избавлена от положения данника и слуги» сельджуков, пал жертвой заговорщиков. Когда он пытался бежать из крепости, «в мгновение ока его пронзили тысячи стрел, и он был убит».

Властителем Урхи сделался Бодуэн. По его зову туда прибыли и некоторые другие франкские сеньоры: близкая Эдесса прельщала их куда больше, чем пока еще далекий Иерусалим. По словам хрониста, Бодуэн «каждый день расточал много подарков золотыми безантами, талантами, серебряными сосудами». Он попросту грабил город. Его приспешники расхищали поместья, должности, казну.

Простой народ, притесняемый и унижаемый «освободителями»-крестоносцами, в декабре 1098 г. взбунтовался. Армяне даже обратились за помощью к сельджукам. Зачинщиков выступления по приказу Бодуэна схватили и казнили, а их имущество перешло к франкским рыцарям. Многие, принимавшие участие в мятеже, были брошены в темницы; кое-кому из зажиточных людей удалось освободиться, уплатив выкуп от 20 тыс. до 60 тыс. безантов. Власть Бодуэна в Эдессе отныне держалась исключительно на терроре против «освобожденных» армян. Матфей Эдесский писал об утверждении франков в Урхе: «И подобные неисчислимые и неслыханные дела они совершали ради грабежа сокровищ, предав страну опустошению, а людей — жестоким мучениям. Они помышляли лишь о зле и полюбили стезю злодеяний». Став господином города, граф Бодуэн постарался возможно шире раздвинуть границы своих владений. На юго-западе он занял г. Сарудж, который превратил в бастион новообретенных владений. Затем рыцари захватили районы западнее и восточнее верхнего Евфрата.

Так, насильственным образом было положено начало первому государству крестоносцев на Востоке — графству Эдесскому. Оно сделалось важным форпостом образовавшихся в дальнейшем других крестоносных государств.

2.8. Взятие Антиохии

21 октября 1097 г. главные силы крестоносцев, вышедшие в Сирию, подступили к Антиохии. Лежавшая в 12 милях от моря, на восточном берегу р. Оронт, она являлась одним из самых значительных (в экономическом плане, в военном и политическом отношениях) городов Восточного Средиземноморья. Антиохия вела свою историю еще со времен Римской империи. От нее город перешел к Византии, а позднее был завоеван арабами. В последней трети Х в. византийцы вновь отвоевали Антиохию, но ненадолго: в 1084–1085 гг. она досталась сельджукам. С 1087 г. ею правил эмир Яги-Сиан, который, воспользовавшись враждой эмиров Дукака Дамасского и Рудвана Халебского, фактически добился политически самостоятельного положения.

Антиохия представляла собой созданную самой природой крепость: на юго-западе ее защищали горы, на северо-западе — река, болота, на западе — море. В царствование императора Юстиниана (VI в.) вокруг города — и по болотистой местности, и на горных склонах — возвели мощные стены. После отвоевания Антиохии у арабов стены еще более укрепили: их толщина была такова, что, согласно рассказам современников, на этих стенах могла уместиться четверка лошадей. В стены были встроены 450 башен. В юго-восточной части города, в наиболее возвышенном его районе — на склоне горы Сильпиус, находилась основательно укрепленная сельджуками внутренняя цитадель.

Связанная морем — через гавань св. Симеона — с другими портовыми городами побережья, Антиохия издавна играла большую роль в левантийской торговле. Овладеть городом поэтому являлось для крестоносцев весьма заманчивым делом. Однако город-крепость легче было оборонять изнутри, чем брать извне: естественные преграды, а также стены и башни делали его неприступным, несмотря на то, что гарнизон Яги-Сиана не был многочисленным.

Известие о том, что Бодуэн уже стал графом Эдесским, разожгло аппетиты остальных князей, прежде всего Боэмунда Тарентского и Раймунда Тулузского. Последний предложил немедленно штурмовать Антиохию. Это рискованное предложение не встретило поддержки у прочих предводителей. Они боялись людских потерь и предпочитали выждать подкреплений: шли слухи о скором прибытии Танкреда из Александретты, новых отрядов крестоносцев с Запада.

Вид городских стен и башен устрашил крестоносцев. Большинству было очевидно, что город не может быть взят, если его не окружить возможно плотнее и не повести систематическую осаду. На этом в особенности настаивал Боэмунд, мечтавший сделаться князем Антиохии.

Рыцари прислушались к его мнению, но действовали при этом крайне неумело. Незнакомые с методами осадной войны, они допустили множество промахов. С юга город вообще не был блокирован. В результате крестоносцы терпели одну неудачу за другой. Осажденные имели возможность совершать вылазки из города, тревожить и деморализовать осаждавших своими набегами. Чтобы защитить себя от этих вылазок, крестоносцы соорудили вблизи так называемых Железных ворот осадную башню — Мальрегар: ее построили на склоне горы Сильпиус, неподалеку от крепостной стены. Уже на третьем месяце осады, когда подошла зима и полили бесконечные холодные дожди, съестное у крестоносцев оказалось на исходе; до тех пор они кормились, грабя богатые окрестности Антиохии и ни в чем себе не отказывая. В лагере начался голод. По сообщению хрониста, каждый седьмой крестоносец умирал голодной смертью. Воинам не помогли мясо, фрукты и вино, которые по просьбе легата Адемара им прислал с Кипра находившийся тогда там греческий патриарх Иерусалима Симеон. Патриарших даров хватило только на короткое время. А жители близлежащих районов — армяне, греки, сирийцы (христиане разных толков — это их явились крестоносцы «освобождать» от ига иноверцев!) — соглашались продавать продукты питания лишь по спекулятивным ценам. Норманнский рыцарь, участник осады Антиохии, приводит целый прейскурант таких очень высоких, с его точки зрения, цен на хлеб, кур, яйца, орехи, вино, ослиные туши и пр. «И многие из наших, — рассказывает он, — даже умерли там, так как не имели средств, за счет которых могли бы покупать так дорого». Те, кто до сих пор, не заботясь о последствиях, хищнически разорял пригороды Антиохии, теперь пожинали плоды своих разбоев.

Настроение рыцарей и бедняков довольно быстро сникло. Самые малодушные стали покидать войско. Январским утром 1098 г. из лагеря исчез Петр Пустынник (он еще в Константинополе примкнул к рыцарям), а с ним — его закадычный приятель виконт Гийом Плотник (уже бежавший однажды из Испании) и др. В погоню за беглецами снарядили Танкреда и дезертиров вернули, причем виконта заставили даже поклясться, что он сохранит стойкость до конца предприятия. Однако «чахлое малодушие» продолжало «вытекать из нашего войска», как писал об этом провансальский хронист Раймунд Ажильский, укорявший беглецов: своим поведением они не только сокращали численность осаждавших, но и подавали дурной пример.

Правда, с Запада начали прибывать подкрепления. Словно почуяв предстоящую поживу, к Антиохии с берегов Атлантики и Западного Средиземноморья двинулись на своих судах купцы и пираты. В ноябре 1097 г. в гавани св. Симеона бросили якорь 14 генуэзских кораблей; в марте 1098 г. причалили 4 английских корабля под командованием Эдгара Этелинга. Зайдя по пути в Константинополь, он погрузил на борт осадные орудия и материалы для их сооружения. На этих судах прибыл также отряд воинов из Италии. Крестоносцев поспешил выручить и Гинимер Булонский (из Александретты). Сами же они начали окружать Антиохию осадными башнями.

Однако и Яги-Сиан обратился за подмогой к другим сельджукским владетелям. В частности, он отправил сына Шамс ад-Дина к Дукаку Дамасскому, и тот выслал к Антиохии крупные силы. В открытой схватке тяжеловооруженные рыцари-крестоносцы обнаружили превосходство над противником: сельджукам не удавалось пустить в ход легкую кавалерию. В конце декабря 1097 г. войско Дукака было разбито вблизи Албары соединенным двадцатитысячным отрядом Боэмунда Тарентского и Роберта Фландрского, которые в поисках продовольствия предприняли тогда рейд к югу от Антиохии. Победители при этом понесли серьезные потери: выдвинувшийся вперед отряд Роберта Фландрского был окружен и едва не уничтожен. Ограбив два селения, крестоносцы вернулись в лагерь под Антиохией без особых успехов по части пополнения съестных запасов. Немного позднее, в феврале 1098 г., крестоносцы сумели отразить около Железного моста и натиск войска, двинутого эмиром Рудваном Халебским, с которым Яги-Сиан, до того враждебный ему, подписал мир. Сельджуков принудили к отступлению. Главную роль в этих частичных победах над ними сыграл Боэмунд. Он проявлял всю свою энергию и способности полководца: ведь князь Тарентский твердо рассчитывал, что Антиохия будет принадлежать только ему!

И все же позиции замерзавших от холода крестоносцев явно ослабевали. Не хватало фуража. В лагере осталось всего 700 коней — остальные сдохли{123}.

Бароны попытались использовать в интересах Крестового похода противоречия между сельджуками и фатымидским Египтом. В начале марта 1098 г. под Антиохию оттуда прибыли послы визиря аль-Афдаля. Однако египетский халиф предложил главарям крестоносцев совершенно неприемлемые для них условия: раздел Сирии и Палестины, при котором Иерусалим остался бы за Египтом. Бароны отклонили эти предложения, но решили, впрочем, продолжать переговоры в Каире. Туда вместе с послами аль-Афдаля отбыли и уполномоченные крестоносцев. Их предводители надеялись заключить с Египтом договор о союзе против сельджуков.

Как видно из этих фактов, религиозные соображения не мешали крестоносцам вступать в явно недозволенные, казалось бы, для убежденных противников ислама дипломатические отношения. Но... вера — верой, а реальные политические выгоды все же превыше всего! Интересно, что Раймунд Ажильский, сообщающий об этих переговорах, чтобы как-то их оправдать, утверждает, будто египетский султан принял-де меры в пользу христиан и об этом крестоносцев якобы{123} известили его послы. Любопытна и другая деталь совсем иного порядка: как ни бедствовали тогда воины христовы, их алчность не уменьшилась. Провансальский хронист рассказывает, что на следующее утро после того дня, когда сельджуки похоронили на кладбище за Оронтом своих воинов, убитых в схватке с франками (март 1098 г.), рыцари кинулись туда и поснимали драгоценности с трупов!

Затруднениями рыцарских отрядов тотчас воспользовался Боэмунд Тарентский, давно уже мечтавший водвориться князем в Антиохии. Теперь он целиком обратил свои помыслы к овладению этим городом. Прежде всего князь Тарентский постарался хитростью отделаться от опеки василевса. Орудием его политики по отношению к крестоносцам служили греческие военные силы под командованием великого примикирия Татикия, находившиеся в лагере под Антиохией. Татикий мог помешать осуществлению проектов норманнского князя: ведь цель пребывания греков вместе с крестоносцами состояла отнюдь не в том, чтобы оказывать им помощь, как это предполагалось официальными соглашениями. Греческие воинские отряды были слишком немногочисленными для серьезной поддержки. Главной задачей Татикия являлось оберегать интересы Византийской империи: в каждом отдельном случае, при каждом успехе крестоносцев требовать от главарей возвращения самодержцу городов, которые им, по выражению Анны Комниной, «отдаст Бог».

Боэмунд сумел запугать Татикия, «доверительно» сообщив ему, что бароны злоумышляют против византийского военачальника: пронесся, дескать, слух, что на выручку Антиохии поспешают сельджуки и это дело рук Татикия. Уже якобы возник заговор, угрожающий жизни великого примикирия. К тому времени и сам греческий полководец все больше склонялся к мысли о необходимости отвести свои отряды из лагеря ввиду крайне неустойчивого, чтобы не сказать безнадежного, положения крестоносцев, семь месяцев тщетно осаждавших Антиохию. Татикий убедился и в другом: со своими незначительными силами он фактически не в состоянии влиять на ход событий. Единственное, в чем коварный грек преуспел — недаром Алексей I рассчитывал на его дипломатическую ловкость, — это в разжигании вражды между Боэмундом Тарентским и графом Раймундом Тулузским из-за будущего обладания Антиохией.

Во всяком случае, в феврале 1098 г. греческий военачальник, бесспорно согласовав свою позицию с волей Алексея I и найдя подходящий предлог (он, мол, приведет рыцарям сильную подмогу) , покинул лагерь и отбыл на Кипр. Перед отъездом Татикий от имени василевса пожаловал Боэмунду почти всю Киликию, узаконив тем самым завоевания Танкреда и одновременно дав понять норманнам, что Киликией как-никак распоряжается византийский самодержец.

Удаление Татикия послужило толчком для дальнейшего распространения молвы о византийском предательстве, что было на руку Боэмунду: пусть-ка позднее другие предводители крестоносцев вздумают поднять вопрос о передаче Антиохии Алексею I как их верховному сюзерену!

Вслед за тем хитроумный князь Тарентский завязал тайные переговоры с сельджукским комендантом Фирузом, которому была поручена охрана трех башен на западной стороне антиохийских стен. Ему удалось склонить Фируза к предательству: за известную мзду и обещания еще большей награды тот согласился впустить рыцарей в охраняемые им башни.

В конце мая 1098 г., когда крестоносцы, терзаемые муками голода и испытывавшие страх перед будущим, совсем было повесили головы, Боэмунд сообщил в совете предводителей, что знает средство быстро овладеть Антиохией. Только он ставит условием, что после завоевания город должен быть отдан под его власть. Дерзкое предложение норманнского авантюриста поначалу встретило решительный отказ главарей крестоносцев. Ведь иные из них, вроде графа Раймунда Тулузского, сами были не прочь сесть князьями в Антиохии. Они, рассказывает близкий к Боэмунду рыцарь-хронист, «наотрез воспротивились и отклонили эти предложения и заявили: «Да не достанется никому этот город, а будем владеть им все на равных долях; поскольку мы в равной мере вложили в дело свои ратные усилия, постольку должны получить и одинаковые почести».

План-схема г. Антиохии  — Map_1.gif

Князь Тарентский, однако, не собирался отступаться от своих домогательств. Натолкнувшись на оппозицию предводителей крестоносцев, он сделал вид, будто оставляет эту затею, и даже громогласно объявил, что намеревается незамедлительно возвратиться на родину: домашние обстоятельства, мол, требуют его присутствия в Таренте. Конечно, то был чистый шантаж, но он возымел действие по той простой причине, что как раз тогда рыцарей подобно молнии поразила страшная весть: с востока врагам идет подмога. Действительно, к Антиохии приближалась огромная мусульманская армия. Ее вел атабек Мосула Кербога.

Продвижение франков встревожило сельджукскую знать. К Кербоге направили свои войска многие правители сельджуков — эмиры Центральной и Северной Месопотамии, Дукак из сирийского Дамаска, князья персидских областей. Сначала эта многосот-тысячная армия двинулась к Эдессе. Кербога хотел прежде всего покончить с форпостом явно вырисовывавшегося франкского владычества на Востоке. Он опасался существования Эдесского графства, которое перерезало бы сельджукские коммуникации. Под Эдессой армия мосульского атабека застряла, однако, лишь на три недели и, не достигнув цели (стены города оказались неприступными), повернула к Антиохии.

Молва об этих событиях, распространившись среди крестоносцев, и посеяла в их рядах панику. Многие трусы, повествует провансальский хронист-очевидец Раймунд Ажильский, осуждая малодушных, стали убегать из города. Среди прочих бежал и граф Этьен Блуаский — владетельный сеньор, о котором во Франции говорили, что у него столько же замков, сколько дней в году. В походе он приумножил свое достояние. Этьен де Блуа писал своей супруге из-под Антиохии: «Верь мне, моя дорогая, что у меня теперь в два раза больше золота и серебра, чем было тогда, когда я ушел от тебя». Сиятельный крестоносец, разбогатев, не желал подвергать опасности добро, награбленное им на Востоке, ради проблематичного освобождения Гроба Господня: сев на корабль вместе с примкнувшими к нему рыцарями, он отплыл в Александретту, а оттуда через Малую Азию двинул стопы восвояси.

Главари крестоносцев, обеспокоенные приближением Кербоги, вынуждены были пойти на уступки наглым притязаниям Боэмунда. Если верить хронисту, они будто бы «с открытым сердцем», на самом же деле поневоле согласились подарить ему город, коль скоро он сумеет сам или с чьей-либо подмогой захватить его. Правда, была сделана оговорка, что потом все равно нужно будет, в силу договора с византийским императором, уважить его права на Антиохию, некогда принадлежавшую константинопольским самодержцам. Оговорка была, впрочем, туманной: «если император подоспеет нам на выручку».

Во всяком случае, добившись от предводителей требуемого согласия на княжение в Антиохии, Боэмунд тотчас приступил к исполнению задуманного. В ночь со 2 на 3 июня 1098 г. он ввел свой отряд через башни, открытые ему комендантом Фирузом: норманнские рыцари «подошли к лестнице, которая уже была поставлена и прочно-напрочно прикреплена к городской стене, и около 60 человек из наших поднялись по ней и разделились по башням, которые тот (Фируз) охранял». Одновременно крестоносцы штурмовали город в других местах.

Сельджуки были застигнуты врасплох, и спавший город перешел в руки крестоносцев. Не сдалась только крепость, находившаяся у наиболее возвышенной части стен, на склонах горы Сильпиус, — ее стойко обороняли сельджукский гарнизон и те из тюрок (примерно 3 тыс.), которые успели в ней укрыться. «Они укрепились там, — пишет арабский историк Ибн аль-Каланиси, — и уцелел из них только тот, кому от Аллаха суждено было уцелеть». По рассказу другого арабского историка, Ибн аль-Асира, при взятии Антиохии погиб эмир аль-Ягысьяни. Об этом сообщают и латинские источники. Однако обстоятельства его гибели рисуются различно. Судя по всему, он пытался бежать, но, покинутый своей стражей, был убит местными жителями. В письме к папе Урбану II, составленном несколько позднее, главари крестоносцев, похваляясь своей победой, приписали гибель эмира аль-Ягысьяни собственной доблести («самого Кассиана мы умертвили»).

Так или иначе, город был взят крестоносцами. Боэмунд, по словам хрониста, не терял времени: едва осаждавшие ворвались в Антиохию, норманнский князь «приказал рыцарям водрузить свое достославное знамя на возвышенности, прямо напротив крепости».

Победители с лихвой вознаградили себя за лишения, которые испытали в месяцы осады. Воины христовы дочиста разграбили город. «Сколько же всего было взято добычи в Антиохии, мы не в состоянии и сказать: если вообразите, сколько сумеете, то считайте сверх того», — поясняет Раймунд Ажильский свое сообщение о грабежах, произведенных крестоносцами после захвата города. Устроив пиршественные оргии, они поели — на свою беду — все и без того скудные запасы, которые еще оставались в Антиохии после семимесячной блокады. Сотни жителей города были убиты. Опьяненные пролитыми ими потоками крови, крестоносцы не отделяли мусульман от христиан. «Они, — сообщает Раймунд Ажильский, — не брали в полон никого из тех, кого встречали на пути». Все площади, по свидетельству другого очевидца, были завалены убитыми, «так что никто не мог находиться там из-за сильного зловония; никто не мог пройти по улицам иначе, как (шагая) по трупам». Армянский хронист Матфей Эдесский называет погромы, учиненные в Антиохии рыцарями, страшным побоищем. По словам Ибн аль-Каланиси, было перебито, захвачено и уведено в плен несчетное множество городских жителей — мужчин, женщин и детей.

2.9. «Чудо святого копья»

5 или 6 июня 1098 г., спустя три-четыре дня после захвата Антиохии крестоносцами, к ней подошла армия Кербоги Мосульского, по словам летописца — «бесконечное множество турок, рассеявшееся по полям». Они со всех сторон обложили город, и крестоносцы, вчера еще осаждавшие его, сами попали в положение осажденных. Сельджуки, докладывали они позже папе римскому, «окружили нас отовсюду так плотно, что и никто из нас не мог выйти, и к нам не мог проникнуть». Осажденные тотчас почувствовали невзгоды ситуации, в которой очутились. Еды не было. «Умирая от голода и погибая от всяких иных напастей», рыцари «убивали своих отощавших коней и ослов и поедали их мясо», — сообщат крестоносцы позднее в Рим. Нужда заставила многих употреблять в пищу и траву, и древесную кору, и веревки, и кожаные сбруи, предварительно вываренные; не брезговали даже дохлыми собаками, кошками, мышами и всяческой падалью.

Отчаяние овладело осажденными. Десятками и сотнями, поодиночке и целыми группами побежали доблестные рыцари из Антиохии. Обычно беглецы ночью спускались на веревках по стенам и под покровом темноты старались добраться до кораблей, стоявших у причалов гавани св. Симеона; в войске их называли поэтому веревочными беглецами. Первым из Антиохии бежал родич Боэмунда — Гийом де Гранмениль, присоединившийся затем к Этьену Блуаскому. Его примеру последовали некоторые другие феодальные вояки, напуганные перспективой попасть в полон и потерять награбленное.

Настроения безысходности все глубже проникали в среду крестоносцев, запертых во взятом ими же городе. Одни, отчаявшись, впадали в религиозное исступление и с утра до вечера простаивали на коленях в антиохийских церквах, отбивая поклоны перед статуями и иконами Христа, девы Марии, святых угодников. На других бедствия осады подействовали в прямо противоположном направлении: изверившись в благополучном исходе, они утрачивали религиозный энтузиазм, которым раньше были в той или иной мере охвачены.

Разумеется, кое у кого религиозные побуждения уже изначально были чем-то внешним, поверхностным — главными представлялись добыча и земельные завоевания; тем не менее масса рьщарско-крестьянского войска воспринимала действительность не иначе как сквозь призму религиозного настроя. Бедствия в Антиохии, породив упадочнические тенденции, обострили религиозную фантазию большей части рыцарей и крестьян и вместе с тем вызвали рост неверия в божественность Крестового похода: Бог явно обрекал на слишком тяжкие страдания тех, кто намерен был положить за него свою жизнь. В атмосфере религиозной экзальтации, которую к тому же подхлестнул голод, в расстроенном воображении иных участников похода стали происходить заметные сдвиги: появились галлюцинации; ночами то те, то другие крестоносцы, как оказывалось поутру, видели необычные, якобы пророческие сны. Им мерещились святые и апостолы, устами которых в этих сновидениях будто бы возвещал Свою волю Господь. Самые обыкновенные природные явления считались знамениями Божьими.

Конечно, в игре религиозно ориентированной фантазии превратно отражались мучительно переживавшиеся поиски выхода из реальных трудностей, столь неожиданно свалившихся на недавних победителей, но в их среде — обычное свойство религиозного сознания, религиозной психологии вообще! — факты такого рода интерпретировались как нечто вещее и пророческое. В религии самообману, самовнушению всегда принадлежала огромная роль. С наибольшей силой эти факторы действовали тогда, когда религиозные переживания вследствие каких-либо исключительных обстоятельств получали мощный импульс извне.

Именно так случилось во время пребывания крестоносцев в Антиохии, запертой Кербогой, в июне 1098 г. При этом словно бы полностью подвергнувшиеся самогипнозу верующие люди оказались не в состоянии отделить плоды собственной разгоряченной религиозной фантазии от умышленного обмана, с большим успехом предпринимавшегося в подобной ситуации служителями церкви, которые, сами тоже поддавшись — и с особой силой — такому самогипнозу{123}, вносили затем этот обман в умы своей паствы.

Действительно, еще более накаляя и без того жаркую атмосферу религиозного возбуждения среди крестоносцев, попавших в беду, церковники, участвовавшие в походе, в свою очередь, стали усердно инспирировать «пророческие видения», будто бы являвшиеся воинам христовым, и чудеса, истолковывавшиеся как знаки Божьего расположения. Целый шквал чудес в течение короткого времени поразил осажденных! Скрытая от самих вдохновителей и участников, не осознававшаяся ими цель этих религиозных инсценировок, очевидно, заключалась в одном: в условиях тяжких неудач предотвратить неизбежное разочарование участников в святости крестоносного предприятия, поднять их воинский дух, еще жарче разжечь пламя религиозно-воинственного фанатизма. Только таким путем можно было сплотить и мелких рыцарей, и бедняков-крестьян вокруг князей-предводителей, скрасить перспективами райской жизни за гробом гнетущие будни и изнурительные тяготы похода и в конечном счете побудить его участников к энергичному отпору сельджукам.

Вот какой случай рассказывает провансалец Раймунд Ажильский в своей «Истории франков, которые взяли Иерусалим». Этот церковный грамотей не был лишь сторонним зрителем описывавшихся им событий. Он исполнял обязанности капеллана (священника-исповедника и секретаря) графа Раймунда Тулузского и активно проводил в жизнь его политическую линию во время похода. А она была такова.

Когда блокированные в городе воины христовы дошли до отчаяния и голодные галлюцинации помутили разум многих из них, Раймунд Тулузский, претендовавший на Антиохию, счел момент подходящим для того, чтобы поднять собственный престиж в главах крестоносного воинства — в ущерб своему сопернику Боэмунду Тарентскому. С этой целью он решил воспользоваться услугами собственного капеллана, человека благочестивого и расторопного, умевшего блюсти интересы сеньора. Накал религиозных чувств крестоносцев создал обстановку, весьма благоприятную для осуществления задуманной в графском окружении религиозно-политической операции, призванной повысить шансы Сен-Жилля в борьбе с Боэмундом за овладение Антиохией. Крестоносцы пали духом, следовательно, нужно предпринять нечто из ряда вон выходящее, чтобы они воспряли. При этом источник их воодушевления (разумеется, божественный по происхождению) должен находиться поблизости от графа Раймунда Сен-Жилля. Лучше всего будет, если на этот источник их наведет богобоязненный и верный человек.

Капеллан графа постарался со всей ловкостью осуществить намерения своего сеньора, смысл которых, видимо, хорошо понял. Он отыскал в провансальском ополчении некоего бедняка, по имени Пьер Бартелеми, и тот однажды объявил споспешникам по оружию, что видел во сне — и не раз, а пятикратно! — апостола Андрея, открывшего ему следующее: в антиохийской церкви св. Петра будто бы зарыто копье, которым, по евангельскому сказанию, римский воин Лонгин пронзил бедро распятого на кресте Иисуса Христа. Если крестоносцы отыщут эту святыню, обагренную кровью Сына Божьего, они спасены! Такова, мол, Небесная Воля, возвещенная ему, Пьеру Бартелеми, апостолом Андреем в ночном видении.

Согласно повествованию Раймунда Ажильского, провансальский мужичок, удостоившийся откровения Небес, тотчас поведал о нем графу Сен-Жиллю. Тот, разумеется, горячо воспринял обнадеживающее известие провидца-соотечественника. Конечно, Пьер Бартелеми — простой селянин и одежонка на нем изорвана, но это куда лучше, чем если бы апостол Андрей явился рыцарю. Простолюдину крестоносцы, во сне и наяву грезящие о спасении, поверят скорее! Поручив Пьера Бартелеми капеллану Раймунду Ажильскому, граф незамедлительно распорядился произвести раскопки в церкви.

Туда отрядили 12 человек, рыцарей и священников, не считая самого Пьера Бартелеми. Всех прочих удалили из храма. Подняли плиту, стали рыть под ней землю. Копали довольно долго, целый день (14 июня 1098 г.), и наконец — о чудо! — уже в сумерках на дне ямы показался кусок ржавого железа. Как пишет Раймунд Ажильский, «благочестием своего народа склонился Господь показать нам копье. И я, который написал это, поцеловал его, едва только показался из земли кончик копья».

Итак, «пророческое» указание апостола Андрея сбылось, святое копье, на счет которого он «просветил» во сне Пьера Бартелеми, было найдено и извлечено из земли. С возгласами ликования, под пение католического гимна «Тебя, Бога, хвалим» реликвию положили на алтарь церкви св. Петра. Весть о происшедшем быстро облетела стан крестоносцев. Настроение рати христовой сразу же поднялось. «Находка святого копья вновь оживила наши сердца», — писал епископу Манассии в Реймс (Франция) рыцарь Ансельм де Рибмонте. По словам французского хрониста, «все воинство возрадовалось, каждый побуждал другого к мужеству и не могли наговориться вдоволь о явившейся им божественной подмоге». «Весь народ, — вторит ему другой хронист, — услышав об этом, прославлял Бога».

Горя желанием прорвать блокаду, испытывая подъем религиозных чувств, крестоносцы преисполнились боевым воодушевлением. Чудесное копье наверняка вызволит их из беды!

И в самом деле через две недели — 28 июня 1098 г. — благополучно свершился второй акт чуда, «пророчески» возвещенного в сновидении апостолом Андреем. С секирами, мечами и копьями в руках, готовые пойти на любой риск и безрассудство ради одоления язычников, крестоносцы, уверенные в том, что святыня обеспечит им победу над супостатом Кербогой, ринулись в бой. Они дрались яростно и ожесточенно. В бою участвовал и капеллан Раймунд Ажильский: поддерживая на ходу свою священническую сутану, он нес в руках копье Господне, вид которого должен был придать силы атакующим. Ободренные находкой драгоценной реликвии, крестоносцы в этот день разгромили в решительном сражении армию Кербоги. Она была обращена в бегство, после чего Антиохия окончательно перешла в руки западных завоевателей{123}.

Правда, политические замыслы графа Раймунда Тулузского, ради которых была проведена предшествовавшая битве религиозная инсценировка, не смогли быть претворены в жизнь. Практическим организатором победы над Кербогой и на этот раз выступил Боэмунд Тарентский, соперник Сен-Жилля. Сеньоры опять вручили норманну, несмотря на свое нежелание, верховное командование, и именно ему крестоносцы оказались вновь обязанными победой над сельджуками. Святое копье не смогло доставить политический выигрыш графу Раймунду.

Главную же роль в успехах крестоносцев сыграла не столько их воинская доблесть, сколько раздоры, вспыхнувшие среди сельджукских эмиров накануне сражения{123}. У многих из них обострились отношения с Мосулом. Кербогу покинули дамасский эмир Дукак, которому сообщили о готовящемся с юга вторжении египтян в Палестину, и некоторые другие сельджукские военачальники, недовольные, как о том повествует арабский историк Ибн аль-Асир, высокомерным обращением с ними главнокомандующего. Войско мусульман сильно поредело{123}.

Крестоносцы, кстати сказать, ничего не знали об этих раздорах: еще 27 июня они завязали с Кербогой переговоры о снятии осады с Антиохии (между прочим, одним из уполномоченных, посланных к сельджукам для ведения переговоров, был Петр Пустынник). Переговоры оказались безрезультатными, и на следующий день Боэмунд, разделив армию крестоносцев на шесть отрядов, повел их в атаку, которая увенчалась успехом. При виде крестоносцев, стройными рядами выходящих из ворот Антиохии{123}, сельджуков, численность которых изрядно уменьшилась, охватила паника. Вскоре они «обратили тыл».

«Одержав победу, — напишут позже крестоносцы папе, — мы целый день преследовали неприятелей, многих вражеских воинов поубивали, а затем, радостные и торжествующие, двинулись к городу». На этот раз они взяли и городскую крепость. Ее осаждал отряд графа Тулузского, но комендант крепости Ахмед ибн Меруан вместе с находившейся с ним тысячью воинов сдался прибывшему туда Боэмунду, с которым, вероятно, заранее была достигнута договоренность об условиях капитуляции.

Разбив противника, крестоносцы дотла разграбили лагерь Кербоги, воины которого «побросали свои шатры, и золото, и серебро, и множество драгоценностей, а также овец и коров, коней и мулов, верблюдов и ослов, хлеб и вино, муку и многое другое, в чем мы нуждались», — с упоением перечисляет добычу норманнский хронист.

Между тем история со святым копьем еще долгое время вызывала споры среди современников, в том числе и среди самих крестоносцев.

Участники Крестового похода и те, кто знал о находке святого копья от очевидцев или третьих лиц, передают этот эпизод по-разному. Различия в повествованиях отражают разницу в самом подходе верующих людей конца XI — начала XII в., в самом их отношении к подобного рода религиозному самообману и благочестивому обману.

Детальнее всего рассказывает о находке святого копья ее инспиратор и исполнитель чуда — капеллан-хронист Раймунд Ажильский. Он тщательно скрывает закулисную сторону всей этой более чем сомнительной истории. Находка реликвии, обнаруженной по указанию свыше, изображается в его рассказе подлинно чудесным происшествием, плодом Божественного Откровения, данного крестоносцам через апостола Андрея. Желая «утешить их в крайней печали», Бог выказал свою великую благость и могущество, «избрав (для этого) бедного крестьянина, родом провансальца». «Через него господь укрепил всех нас» — такова суть внешне бесхитростного повествования Раймунда Ажильского.

Некоторые позднейшие исследователи вроде Г. фон Зибеля считали его фанатиком, по-настоящему верившим в богооткровенность и в чудесный характер случившегося. Другие, например К. Клайн, напротив, видели в нем лжеца, «настоящего иезуита до Лойолы», полагая, что он отнюдь не был слепо благочестив, а вполне сознательно, с умыслом прибег к религиозному мошенничеству и затем выдал его в своем произведении за происшествие подлинно небесного происхождения. Истина же в действительности находится посередине. Раймунд Ажильский был и тем и другим. Если он прибег к лживой проделке, то это не исключает искренности религиозных убеждений провансальского священника. Он действовал в глубокой уверенности, что находка святого копья, пророчески возвещенная Пьеру Бартелеми в апостольском видении, — Божественное Чудо. Самогипноз фанатика парадоксально совмещался у одного и того же человека с практикой религиозного обмана. В этом своеобразная черта религиозного самосознания и вытекающего из него религиозного действия у верующих людей такого типа в средние века. Они были как бы инфантильны{123}.

Ошеломленный буйством своего воображения, подобно священнику Раймунду Ажильскому, обладавшему по-провансальски пылкой фантазией, религиозный человек того времени вполне мог уверовать в истинность видения, бывшего Пьеру Бартелеми, но он же мог с чистой совестью и инсценировать розыски святого копья, местонахождение которого якобы было предуказано апостолом Андреем. Мало того, даже свой исторический труд Раймунд Ажильский предпринял в доказательство истинности чуда святого копья. Цель написанной им хроники «История франков, которые взяли Иерусалим» заключалась как раз в том, чтобы рассеять скепсис современников по поводу этой истории. В «Прологе» к своему произведению автор с явным раздражением пишет о тех, непригодных к войне и трусливых крестоносцах, которые, дезертировав из войска, своими рассказами будто бы искажают доподлинно известную ему правду, представляют ложь истиной{123}.

Здесь нет противоречия: самая искренняя вера, самый высокий взлет религиозной фантазии и глубочайший самогипноз как бы находят свое продолжение и дополнение в прямом обмане. Это попрание здравого смысла и элементарной логики — в порядке вещей для верующего человека средневековья: перегородка между фантазией и реальностью, воображением и действительным, кажущимся и подлинным у него оказывается сломанной.

И все же, о чем свидетельствуют случай с антиохийской реликвией и освещение этого эпизода в произведениях историков XII в., самая истовая вера не вовсе истребляла в сознании верующих рационалистическое начало, самая оргиастическая игра воображения на религиозной почве не уничтожала начисто здравый смысл. Верующие сохраняли бóльшую или меньшую толику его, сохраняли способность критически относиться к «Божественному Чуду».

В истории со святым копьем отчетливо проступает становящаяся характерной для христианского мышления того времени коллизия религиозности и рационалистичности. С одной стороны, налицо глубоко укоренившееся, традиционное, доведенное до крайней точки религиозное сознание, религиозная психика, самоопьянение фантазией, приводящее к подмене реальных отношений и связей воображаемыми; с другой — все более основательно проникающий в умы земной, логический, рационалистичный подход к действительности, который вырабатывается при этом в лоне самого старого мировоззрения и распространяется на религиозную сферу.

В стане крестоносцев нашлось немало людей, которые усомнились в правдоподобности сообщения Пьера Бартелеми о вещем видении. Они заподозрили и подлинность обстоятельств отыскания реликвии в церкви св. Петра. По словам безвестного итало-норманнского хрониста-рыцаря, автора исторического сочинения под названием «Деяния франков и прочих иерусалимцев», непосредственного участника событий, народ не поверил Пьеру Бартелеми, когда тот поведал о явлении апостола Андрея и его вещем пророчестве. «Как можем мы верить этому?» — такие разговоры можно было услышать среди рыцарей, настроенных вполне благочестиво. Когда же реликвия нашлась — и как раз в указанном апостолом Андреем месте, — это нисколько не рассеяло сомнений в подлинности случившегося чуда, сомнений, с самого начала закравшихся в душу некоторых крестоносцев. Скептическая точка зрения обрела приверженцев даже среди духовенства, в том числе высших церковных сановников, сопровождавших крестоносное войско.

В чудо решительно отказался поверить епископ Адемар Монтейльский, фактически исполнявший обязанности папского легата при крестоносной рати, а ведь он стоял близко к графу Сен-Жиллю! Епископ, как о том с раздражением пишет автор «Истории франков, которые взяли Иерусалим», не усмотрел в рассказе Пьера Бартелеми «ничего, кроме одних слов».

Не в силах сдержать свое негодование, Раймунд Ажильский, как историк, карает достопочтенного епископа, отправляя его душу... в ад. Оказывается, позднее, после своей кончины (1 августа 1098 г.), епископ сам поведал о своей горькой посмертной участи, постигшей его за неверие в святое копье, не кому иному, как тому же Пьеру Бартелеми, явившись ему в сновидении в храме апостола Петра, где был похоронен. Адемар признался мужичку, что попал в ад, где его жестоко мучили: «Моя голова и мое лицо были сожжены, как ты можешь видеть». Такова, по Раймунду Ажильскому, пишущему свой исторический труд в назидание современникам и потомкам, посмертная судьба, уготованная тем, кто сомневается в достоверности истории со святым копьем!

Однако епископ Адемар де Пюи не был единственным скептиком. Другое духовное лицо, Фульхерий Шартрский, кстати сказать утверждающий, что Адемар де Пюи считал копье, найденное в храме, подделкой, тоже, вероятно, принадлежал к числу усомнившихся в его подлинности: во всяком случае, этот историк-священник более чем скупо и без всякого энтузиазма говорит в своей «Иерусалимской истории» о чудесной находке. Стоявший на противоположной точке зрения позднейший повествователь аббат Гвиберт Ножанский с возмущением отмечал, что, по мнению Фульхерия, Пьер Бартелеми «был повинен в подделке копья». Правда, такого текста в «Иерусалимской истории» нет, но скепсис автора в ней все же чувствуется (недаром и сам Гвиберт Ножанский формулирует точку зрения Фульхерия весьма осторожно: «как говорят про него...»).

Вскоре после смерти епископа Адемара де Пюи скептиков возглавил капеллан герцога Роберта Нормандского — епископ Арнульф. Все попытки тех, кто поверил в чудо (или сделал вид, что поверил), заставить Арнульфа расстаться со своими сомнениями закончились безрезультатно.

Таким образом, реакция общественного мнения крестоносцев на историю со святым копьем оказалась неоднозначной: самые легковерные — а их было большинство — безоговорочно приняли ее за истинное чудо Господне, иные же, наиболее здравомыслящие, заподозрили хитроумную проделку. «Одни восхваляли, другие осуждали, так что никто не оставался безучастным», — писал о толках по поводу чудесного происшествия, разбередившего все воинство, норманнский историк-поэт Рауль Каэнский в своих «Деяниях Танкреда».

Число скептиков в дальнейшем возросло, в особенности потому, что небожители, вновь и вновь «навещавшие» Пьера Бартелеми, неожиданно переменили фронт: в одном из видений апостол Андрей, ранее как бы обратившийся через этого бедняка к графу Сен-Жиллю, теперь якобы присоветовал крестоносцам отдать Антиохию Боэмунду. Видимо, последний сумел воспользоваться «даром ясновидения» крестьянина в собственных интересах.

Под напором крестоносцев, отвергавших богооткровенность пророчеств провансальца, организаторам чуда пришлось спустя некоторое время пойти на новую религиозную инсценировку, чтобы убедить маловеров. Поскольку Пьеру Бартелеми и в дальнейшем не прекращали являться апостолы и святые, сообщавшие вождям Волю Господню, бедолагу решено было подвергнуть так называемому Божьему Суду. В апреле 1099 г., когда рать христова пребывала под крепостью Архой, ему устроили, по средневековому обычаю, испытание огнем. В итоге виновник находки святого копья, ставший жертвой собственных галлюцинаций и религиозно-политических интриг соперничавших между собою предводителей крестоносцев, спустя 12 дней после Божьего Суда скончался от ожогов, полученных во время испытания{123}.

Чем же объяснить, что влиятельные священнослужители не признали подлинности чуда святого копья? Причина была проста: даже в пору расцвета религиозной мистики церковники всегда проявляли определенную разборчивость по отношению к чудесам. На обладание святым копьем издавна притязали византийские императоры: согласно византийской традиции реликвия была доставлена в Константинополь еще после захвата Иерусалима персами в 614 г.; в XI в. она хранилась в Фаросской церкви Богородицы. По сообщению французского летописца Робера де Клари, рыцари, участники Четвертого Крестового похода, в апреле 1204 г. захватившие византийскую столицу, нашли там среди прочих святынь и копье, «которым был прободен наш Господь». Быть может, реликвию видели в Константинополе и священнослужители, находившиеся в рядах крестоносцев Первого похода, такие, как епископ Адемар де Пюи, или знали о ее местонахождении. Так или иначе, они опасались, что заведомо лживые религиозные вымыслы и трюки, будучи легко разоблачаемы, могут подорвать авторитет церкви в народе, а не укрепить его. Здравый смысл епископов Адемара де Пюи и Арнульфа Нормандского, священника Фульхерия Шартрского и других духовных предводителей воинства христова имел социальную, сословно-охранительную подоплеку и направленность: в данном случае неверие в чудо святого копья спасало престиж церкви.

Вообще, разграничение чудес на истинные и ложные, критицизм по отношению к чудесам второй категории, стремление отмежеваться от явно вздорных священных небылиц, измышлявшихся в горячечном бреду фанатиками, от их чересчур невероятных россказней — типичная черта религиозного сознания конца XI — начала XII в., отчетливо проступающая во многих повествованиях церковных историков Крестовых походов. Бесспорно, они являлись верующими людьми, однако не чуждыми элементов известного рационализма, развивавшегося в недрах самого религиозного мышления (свое последовательное выражение такой рационализм получил в зарождавшейся тогда схоластике).

В еще большей степени рационалистически-скептические установки были свойственны воззрениям некоторых участвовавших в походе на Восток мирян-рыцарей и князей, чей умственный взор не был столь плотно, наглухо закрыт религиозными предрассудками, как, например, у Пьера Бартелеми или Раймунда Ажильского.

В изображении норманнского историка-рыцаря Рауля Каэнского эпизод находки святого копья Пьером Бартелеми — это чистейший обман. Он был заранее подстроен графом Раймундом Тулузским и его приближенными. Крестьянин Пьер Бартелеми, которому апостол Андрей в многократных видениях якобы открыл местонахождение реликвии и предсказал победу над неверными в случае обнаружения этой святыни («сим победиши»!), — всего-навсего «хитроумный изобретатель лжи». Сама находка святого копья в церкви — дело рук этого обманщика. С иронией пишет Рауль Каэнский о поисках реликвии под плитами храма, продолжавшихся целый день и на первых порах не увенчавшихся успехом. Иного нельзя было и ожидать, «ибо сырая земля не могла возвратить то, что ей никогда не было вверено, чего она никогда не получала».

Если же, продолжает Рауль Каэнский, в конце концов копье было обнаружено в церкви апостола Петра, то лишь потому, что Пьер Бартелеми совершил явный подлог: обмана ради он просто воспользовался каким-то случайно найденным им сарацинским копьем, которое и держал спрятанным у себя, намереваясь употребить его для обмана. Провансалец в особенности рассчитывал пустить в ход этот кусок железа потому, что по форме и размеру копье было непохоже на обычное. И далее историк передает ту версию, которая, вероятно, циркулировала в кругах скептиков и которая, надо думать, недалека от истины: «Выбрав подходящий момент для своего обмана, он [Пьер Бартелеми. — М. З. ], вооруженный киркой, спрыгнул в яму (вырытую под плитой церкви) и подошел к краю (ее). «Копать надо здесь», — объявил он. Ударяя киркой в землю много раз, Пьер наконец достиг желанной цели: обманно закопанное им самим копье показалось из земли». «Обману споспешествовала темнота, темноте благоприятствовало скопление народа, а скоплению народа способствовала теснота места» — в таких выражениях раскрывает Рауль Каэнский тайну чуда, посрамляя и Пьера Бартелеми, и, что весьма важно, тех, кто стоял за его спиной{123}.

Таким образом, окутанная религиозной дымкой история находки святого копья якобы по внушению свыше предстает в произведении норманнского историка в сугубо рационалистическом освещении, оказывается заранее подстроенным делом, а Пьер Бартелеми — не кем иным, как «творцом обмана» (это определение повторяется автором «Деяний Танкреда» дважды).

Примечателен еще один факт. Картина, которую нарисовал католик Рауль Каэнский, в главном и существенном совпадает с той, которую представляет арабский историк XII–XIII вв. Ибн аль-Асир, человек совсем иного мира. Рассказывая в своем «Полном своде всеобщей истории», какие беды переживали франки во взятой ими Антиохии, он пишет: «С ними был монах, которого они слушали... Он сказал им: «У Христа, да будет мир над ним, было копье, которое закопали в Антиохии. Если вы найдете его, то победите, а если не найдете — то это верная гибель». А до этого он зарыл копье в одном месте и заровнял все следы. Монах повелел франкам поститься и каяться, и они делали это три дня. На четвертый день монах привел франков в это место, взял с собой простолюдинов и ремесленников. Они стали рыть повсюду и нашли копье, как он им говорил. Тогда монах сказал: «Радуйтесь победе!» — и далее воспроизводится история поражения сельджуков под Анти-охией, объясняемая автором раздорами эмиров с Кербогой.

Что в глазах историка-мусульманина, убежденного противника франков-крестоносцев, участника войн египетского султана Салах ад-Дина против Иерусалимского королевства, история находки святого копья была примитивным трюком, этому не приходится удивляться. Однако откуда проистекает такой же трезвый взгляд у Рауля Каэнского, человека, в общем стоявшего на почве христианско-провиденциалистского мировоззрения? В значительной степени источник его столь рационалистичного подхода к чуду — сугубо политический. Рауль Каэнский выражал прежде всего и главным образом взгляды норманнских предводителей похода — Боэмунда Тарентского, его вассалов и союзников. Претендовавший на Антиохию князь итало-норманнов, естественно, встретил с недоверием и даже враждебностью версию о боговдохновенности находки святого копья, исходившую из среды провансальских крестоносцев, из круга лиц, близких к его сопернику по притязаниям на Антиохию графу Раймунду Сен-Жиллю. Этого было достаточно, чтобы норманны с настороженностью отнеслись к истории со святым копьем.

В совете вождей, где разгорелся спор по поводу обстоятельств отыскания и истинной ценности найденной реликвии, князь Тарентский откровенно высмеял проделку соперника. Он произнес целую речь, в которой, если верить рассказу Рауля Каэнского, скрупулезно разобрал эти обстоятельства и не оставил камня на камне от провансальской версии. Боэмунд шаг за шагом восстановил все детали благочестивого спектакля, поставленного Сен-Жиллем, и вскрыл абсурдность пущенной им в ход священной легенды о чуде. Боэмунд назвал ее «прекрасной выдумкой». Такой же выдумкой в его глазах было и явление апостола Андрея Пьеру Бартелеми, и все, что затем потрясло бедняка-провансальца: «О деревенская глупость! О мужицкое легковерие!» — будто бы воскликнул в совете князь Тарентский.

Рауль Каэнский, рассказывая этот эпизод, не довольствуется выяснением подноготной чуда. Он идет дальше и показывает, для чего именно графу Тулузскому понадобилось прибегнуть к благочестивому обману. Граф хотел извлечь определенные материальные и морально-политические выгоды из своей выдумки. После победы над Кербогой Раймунд и его окружение, и до того упорно твердившие о заслугах провансальцев в обнаружении святого копья, а следовательно, в упрочении Антиохии за крестоносцами, еще настойчивее стали уверять, что именно графу Сен-Жиллю «должна быть приписана слава этого триумфа — во время битвы под клич провансальцев копье несли впереди войска».

Иначе говоря, выдумка со святым копьем родилась на свет, с точки зрения Рауля Каэнского, ради того, чтобы обосновать притязания провансальского вождя на Антиохию. И «графа поддерживали некоторые из князей, которых он улестил либо связал вассальными узами».

Боэмунд, со своей стороны, будучи также убежден, что победа над Кербогой дарована крестоносцам Всевышним, выразил, однако, возмущение тем, что провансальцы, прибегая к оскорбительной для воинства лжи, «приписывают своему куску железа нашу победу». «Пусть жадный граф приписывает ее своему копью, пусть поступает так и глупый народ. Мы же победили и будем побеждать впредь, — горделиво заявил князь Тарентский, — именем Господа Бога Иисуса Христа».

Перед нами — яркий образчик рационалистически окрашенной и рационалистически подкрепляемой религиозности. Двойственность средневекового религиозного сознания, проникнутого в той или иной степени рационалистическими началами, проступает в описанном эпизоде достаточно рельефно. Она имеет свое объяснение: эта двойственность коренится в специфике провиденциалистского миросозерцания, уже подвергавшегося в конце XI — начале XII в. схоластическому истолкованию. Скептицизм в отношении искусственных или недостаточно искусных инсценировок чудесного порождался в конечном счете и прежде всего необходимостью последовательно обеспечить интересы католицизма. Поддержка ложных чудес, по мнению священнослужителей, могла бы лишь нанести ущерб вере. Само сомнение в истинности того или иного чуда либо даже его отрицание, в сущности, преследовало цель достигнуть наиболее полного и углубленного понимания «подлинного» участия Сил Небесных в земных деяниях. Однако вопреки намерениям тех, кто стремился упрочить веру, внесение рационалистических элементов в провиденциалистскую интерпретацию исторических событий объективно подрывало устои господствовавших религиозных представлений. Таков был результат взаимопроникновения и конфронтации двух по сути противоположных принципов постижения и восприятия действительности: превратного, фантастического — религиозного — и логически трезвого, шедшего от здравого смысла, рационалистического.

В те времена, о которых здесь идет речь, оба они сосуществовали в рамках общего религиозного мировоззрения, господствовавшего над разумом и чувствами. При этом ни религиозные фанатики, ни рационалисты, вносившие в свою веру те или иные ограничения, продиктованные рассудком, в нравственно-этическом плане не обладали какими-либо преимуществами друг перед другом: и ревностно благочестивые люди склада Раймунда Ажильского, и воинственные, приземленно-житейски мыслившие рыцари типа Танкреда в конечном счете исповедовали одну веру, одни и те же взгляды, придерживались единой морали. В тот век рассвет разума еще только брезжил{123}{*3}.

2.10. Антиохийское княжество. Продолжение похода

Под Антиохией крестоносцы задержались на полгода. Мотивы этой задержки были различны: сказывались и общая усталость, и желание избежать нестерпимой летней жары, и нехватка продовольствия, и стремление уйти из города, хотя бы на время, ввиду разразившейся там эпидемии (вероятно, тифа; как уже говорилось, 1 августа скончался сам епископ Адемар де Пюи) — пребывание в Антиохии стало опасным. Главная же причина остановки заключалась в том, что графы и виконты жаждали закрепить за собой соседние с городом территории. Сюда они и удалились со своими рыцарями и оруженосцами: Боэмунд направился в Киликию — для усиления оставленных там гарнизонов, Готфрид Бульонский — в Телль-Башир и Равендан, Роберт Нормандский — в Латакию, откуда его вскоре вышвырнуло местное население, предпочтя рыцарям герцога византийский гарнизон, прибывший с Кипра.

Главари воинства со своими отрядами возвратились в Антиохию лишь в сентябре, но и после этого пауза в походе продолжалась. Крестоносцы застряли здесь еще на несколько месяцев. В свое оправдание предводители 11 сентября 1098 г. составили длинное послание Урбану II. Они подробно рассказали об осаде и взятии Антиохии, об истории со святым копьем, обстоятельствах разгрома Кербоги. В заключение «иерусалимцы Иисуса Христа», как именовали себя авторы послания, обращались к папе, приглашая его собственной персоной завершить предприятие, в которое они отправились по призыву апостолика: «Прибудь к нам и уговори всех, кого можешь, прийти с тобой». Тогда, сулили крестоносцы папе, «весь мир станет повиноваться тебе». В ожидании ответа князья не спешили трогаться с места. Однако и это являлось только предлогом для задержки. Кому владеть Антиохией? — вот вопрос, который ребром встал перед вождями и породил глубокие раздоры между ними. Именно это и задержало выступление крестоносцев в дальнейший путь.

Главными претендентами на Антиохию были Боэмунд Тарентский и Раймунд Тулузский. Рыцари первого занимали городскую цитадель и бóльшую часть города, второго — дворец Яги-Сиана и башню близ ворот, у моста через Оронт. В антиохийском храме св. Петра шли бесконечные совещания главарей крестоносцев: они до хрипоты спорили о справедливом решении наиболее существенной для них в данный момент проблемы — о передаче власти над Антиохией. Каждый из соперников с пеной у рта доказывал, сколь значительный вклад он внес в завоевание города и, следовательно, каковы именно его преимущественные права на обладание им. Боэмунда поддерживали норманнские и северофранцузские рыцари, графа Сен-Жилля — провансальцы. «Нарбоннцы, овернцы, гасконцы — все это племя, — пишет Рауль Каэнский, — примыкало к провансальцам; к апулийцам же [т.е. к норманнам. — М. З. ] тяготела в заговорах вся остальная Галлия».

Большинство сеньоров не собирались разделять точку зрения Раймунда Тулузского, с непостижимым упрямством твердившего, что Антиохию следует отдать — в соответствии с вассальными обязательствами — византийскому императору. Ведь еще недавно он сам, граф Сен-Жилль, наотрез отказывался принести оммаж Алексею I Теперь же Раймунд IV явно предпочитал номинальное верховенство Византии реальному переходу города к Боэмунду Тарентскому.

Позиция графа Тулузского представлялась Готфриду Бульонскому, Роберту Фландрскому, Роберту Нормандскому и прочим видным сеньорам и епископам тем более неприемлемой, что к этому времени стало очевидным: от Византии нечего ожидать сколько-нибудь эффективной помощи. Действительно, когда для выяснения намерений Алексея Комнина к нему направили Гуго Вермандуа (это было еще в июле 1098 г.), пожелавшего вообще вернуться во Францию, он застал императора в Константинополе. Тот и не помышлял о поддержке крестоносцев. Пока они дрались в Сирии, хитроумный василевс, воспользовавшись трудным положением сельджуков, отвоевал у них и вернул империи Измир, Эфес и некоторые другие города и районы как на западе, так и во внутренних областях Малой Азии. Он вообще считал теперь перспективы Крестового похода безнадежными: беглецы, покинувшие Антиохию во время ее осады Кербогой, в первую очередь граф Этьен Блуаский, один за другим приносили Алексею I дурные известия, когда последний находился со своим войском в глубине Малой Азии — у Филомелия. Спасти крестоносцев уже нельзя! Тот самый рыцарь, Пьер Ольпский, который в свое время домогался Команы и получил ее, сообщил императору, что если греки отправятся к Антиохии, то, еще не достигнув ее, подвергнутся нападению другой сельджукской армии, выступившей с целью уничтожения крестоносцев. Собственные советники тоже почти в один голос рекомендовали василевсу уходить прочь — и его войска двинулись на север, к столице империи. Интересы Византии — вот что надо было соблюсти в первую голову! Все связи с рыцарями, по существу, прекратились.

Византийский император допустил в данном случае политический просчет: бросив крестоносцев на произвол судьбы, он еще больше подорвал их и без того непрочное доверие к себе. Кроме того, отказ императора от помощи крестоносцам повысил шансы Боэмунда в распре с Сен-Жиллем: предводители по большей части встали на сторону князя Тарентского. После долгих пререканий в совете князей 5 ноября 1098 г. — по словам провансальского хрониста, дело чуть не дошло там до рукопашной — решено было отдать Антиохию Боэмунду. Впрочем, Раймунд, даже будучи тяжелобольным, продолжал упрямо удерживать в городе занятые им позиции. За его непомерную жадность, признается духовник графа, все возненавидели Сен-Жилля! Как бы то ни было, но три четверти Антиохии фактически находились под контролем норманнского соперника. И хотя Боэмунд торжественно поклялся — этого потребовал граф Тулузский, — что примет участие в походе до самого Иерусалима, многим было ясно, что его цель уже достигнута в Сирии.

Так в конце 1098 г. было основано второе крупное владение крестоносцев на Востоке — княжество Антиохийское.

Впрочем, остальные вожди тоже не торопились двигаться дальше: они целиком предались захватам и грабежам в соседних с Антиохией районах. Пример Бодуэна Эдесского и Боэмунда Антиохийского подействовал заразительно. Казалось, рыцари вовсе забыли про Святую землю. Чем дальше, тем явственнее обнаруживался захватнический характер Крестового похода. Все чаще между завоевателями вспыхивали раздоры. «Всякое место, которое отдавал нам Бог, — пишет хронист, — вызывало спор».

Враждовали друг с другом и главные предводители, и простые рыцари, «так что мало было людей, — отмечает Раймунд Ажильский, — которые не ссорились бы со своими соратниками или слугами из-за добычи либо из-за наворованного». Каждый стремился опередить остальных в захвате сирийских селений, крепостей, городов; львиная доля добычи доставалась сильнейшим. Ссоры происходили не только из-за сравнительно обширных территорий — они порождались порой желанием закрепить за собой отдельный район какого-нибудь города, его наиболее выгодно расположенные укрепления, башни, ворота, мосты.

Жестокая распря разделила войско в сирийской крепости Мааррате-ан-Нумане (Марра, юго-восточнее Антиохии), куда двинулись в конце ноября отряды провансальцев графа Тулузского. Боэмунд не хотел уступать сопернику эту важную крепость и поспешил вслед за ним. Осада крепости продолжалась две недели. Город был взят почти одновременно — с разных сторон — норманнами и провансальцами (11 декабря 1098 г.). Его беспощадно разграбили, а население уничтожили. Рыцарь из боэмундова окружения передает: «Где бы франки ни обнаруживали кого-нибудь из сарацин, будь то мужчина или женщина, — убивали». Особым жестокосердием, жадностью и вероломством отличился в Мааррате-ан-Нумане Боэмунд. По занятии города он распорядился через переводчиков, чтобы жители «вместе со своими женами, детьми и прочим достоянием собрались в одном дворце, что находится повыше ворот, самолично пообещав спасти их от смертной участи». Когда же они собрались там, князь «схватил их и отобрал у них все, что имели, именно золото, серебро и различные драгоценности... Одних он приказал умертвить, других же — увести для продажи в Антиохию». Такую же жестокость выказал и его соперник Сен-Жилль. Провансальцы даже превзошли норманнов по части разграбления города: жителей, спрятавшихся в погребах, решили выкурить оттуда огнем и дымом. Хронист Раймунд Ажильский сокрушается по поводу того, что при этом «нашли немного добычи».

Все горожане были перебиты: «Их скидывали со стен города, за стены». Арабский историк Ибн аль-Каланиси рассказывает, что франки «грабили все, что им удавалось найти, и требовали у людей невозможного».

К этому времени граф Тулузский попытался взять в свои руки командование всем воинством. В качестве мзды граф предложил крупные суммы денег другим предводителям: Готфрида Бульонского он рассчитывал купить за 10 тыс. солидов, Роберта Фландрского — за 6 тыс., Танкреда — за 5 тыс. солидов и двух коней, прочих вождей — «в зависимости от того, кто они были». Князья, за исключением Танкреда, отклонили эти предложения.

Вскоре после взятия Мааррата-ан-Нумана, в котором захватчики оставались более месяца, между норманнами и рыцарями из Южной Франции вновь вспыхнули раздоры. По мнению провансальского хрониста, они начались из-за того, что рыцари Боэмунда, не так уж яростно бившиеся в сражении, овладели, однако, большей частью башен, домов и пленников.

Эти факты, как и многие другие, известные от очевидцев, ясно свидетельствуют: в западном феодальном войске отсутствовало сколько-нибудь прочное единение, которым так похваляются латинские хронисты, рассказывающие о событиях Крестового похода. Тем меньше приходится говорить о единении, якобы продиктованном религиозными целями предприятия, о «единении в вере Христовой». Сплоченность захватчиков и грабителей была крайне хрупкой и легко уступала место грызне, когда низменные, корыстные интересы предводителей крестоносных банд приходили в столкновение друг с другом. Уже в Сирии зыбкость пресловутого «единства Запада» в Крестовом походе проявилась вполне отчетливо. Она сказывалась не только в постоянных конфликтах между сеньорами, теми или иными отрядами рыцарства: в войске начали обнаруживаться, а вскоре раскрылись во всей полноте противоречия и другого рода — между крестьянской беднотой и феодалами.

2.11. Социальные противоречия в воинстве Креста

Католические хронисты старательно расписывают братские отношения, будто бы соединявшие всех крестоносцев, независимо от их социальной принадлежности, в монолитный корпус борцов христовых.

Панегиристы рисуют трогательные картины исчезновения социальных различий ввиду общей религиозной цели — освобождения Гроба Господня. Достойно изумления, писал Гвиберт Ножанский, что в огромном ополчении выходцев из разных стран «малый и великий в равной степени соглашались нести одно и то же ярмо под властью Господа Бога, так что серв не почитал господина за такового, а господин не был связан с сервом никакими иными узами, кроме как узами братства». Если судить по описаниям Фульхерия Шартрского, крестоносцы разного социального статуса были бескорыстны, взаимно благожелательны, всегда готовы помочь друг другу: «Если кто-нибудь терял свою вещь, тот, кто ее находил, заботливо хранил у себя много дней, пока по расспросам не отыскивал потерявшего и не возвращал ему находку».

События, разыгравшиеся в Сирии после взятия Аптиохии, показывают, что описания такого рода решительно не соответствуют действительности. Войско крестоносцев не было социально монолитным, оно ни в коей мере не представляло собой единого «народа Божьего», каким изображают его церковные авторы XII в. Напротив, как уже отмечалось, эта армия являла собой конгломерат различных социальных групп подчас с прямо противоположными интересами. Наряду с рыцарством в Крестовом походе участвовали десятки тысяч крепостных. Рыцарей обуревала жажда земельных захватов, крестьяне же рвались к свободе. Хотя внешне те и другие шли под одними и теми же религиозными знаменами, но по сути в Крестовом походе переплетались два в социальном отношении разнородных движения: освободительное в своей основе — сервов и завоевательное — феодалов. Феодальные верхи преследовали свои классовые интересы и были мало озабочены участью бедняцкой массы.

Знатные крестоносцы во время похода приумножили свое достояние. О графе Раймунде Тулузском его капеллан сообщает: «Когда другие уже истратили свои деньги, его богатства возрастали». Сеньоры не останавливались и перед тем, чтобы использовать в целях наживы затруднения рядовых крестоносцев из бедняков. Рыцари из окружения того же Раймунда Тулузского тайком убивали лошадей и по вздутым ценам продавали конину голодавшим беднякам.

С другой стороны, масса рыцарской голытьбы еще более обнищала в пути, особенно в дни осады крестоносцами Антиохии и ее блокады сельджуками. В самом же стесненном положении оказались тысячи земледельцев, примкнувших к рыцарскому походу. Среди них было немало стариков, женщин, калек. Зачастую они отставали от главного войска и следовали на известном расстоянии от него. В хрониках изредка можно встретить описание внешнего вида этих толп. Когда Раймунд Ажильский, рассказывая о том, как Пьеру Бартелеми явились во сне св. Петр и Андрей, говорил, что они привиделись ему во сне «в какой-то прегрязной одежонке: святой Андрей был одет в старую рубашку, изодранную на плечах, из дыры на левом плече торчал лоскут, па правом ничего не было; он был плохо обут; Петр же был в грубой длинной, до пят, рубахе», то, по-видимому, хронист списывал своих апостолов с реальных фигур, с тех, кто принадлежал к меньшому люду.

Во время похода контрасты в положении бедняков и благородных усилились. Тяготы войны углубили пропасть между простым народом, который первым становился их жертвой, и рыцарями, а тем более предводителями крестоносцев. В результате и отношения различных по своей социальной природе участников крестоносного войска приобретали все более напряженный характер. Крестьяне и рыцарская мелкота, фактически оказавшаяся в положении, близком к тому, в котором находились бросившие свои поля землепашцы, постепенно проникались недоверием к сеньорам.

Рознь тех и других выражалась в самой организационной структуре крестоносных ополчений. Некоторые группы бедняков, видимо, проникнутые особой враждой к сеньорам и рыцарям, стремились идти обособленно от остальных крестоносцев. «Босой народ», как писал Гвиберт Ножанский, шел впереди всех и образовывал особые отряды — он называет их тафурами. О тафурах упоминается также в эпосе «Песнь об Антиохии», сложившемся в XII в. По мнению Гвиберта Ножанского, само слово «тафуры» — «варварского» происхождения и означает «бродяги». Подлинная этимология этого слова и до сих пор не установлена историками, но известно, во всяком случае, что это были бедняки, а их вооружение составляли дубины, ножи, каменные молоты. Тафуры — и это тоже весьма показательно для их поведения — не признавали феодального командования: по словам Гвиберта Ножанского, они «шли без сеньора». Тафуры, далее, с нескрываемой неприязнью относились к рыцарям и к знати. Они сами выбирали себе командира.

«Королем тафуров», считает Гвиберт, в данном случае передающий легенду, а не быль, являлся некий нормандец, «как говорят, человек не темного происхождения, ставший из рыцаря пешим, который, увидев, что они шествуют без главы, оставив оружие и обычную одежду, пожелал стать у них королем». Время от времени этот командир производил смотр своего войска: «У него было заведено обыкновение, что, когда народ, которым он предводительствовал, подходил к какому-нибудь мосту или узкому проходу, он [«король». — М. З. ] спешил занять вход и здесь до ноготочка обыскивал всех одного за другим». Если у кого-нибудь оказывались найденными деньги или какие-нибудь ценности стоимостью в два солида, то предводитель немедленно удалял его своей властью, приказывал купить оружие и принуждал перейти к вооруженным воинам. Тех же, которые, как он убеждался, «возлюбили обычный порядок [свою бедность. — М. З. ], которые совсем не имели денег, не запасались ими и не намеревались запасаться, он присоединял к своим».

По-видимому, эти детали полулегендарны, но они очень характерны: бедняки-крестоносцы не терпели в своем кругу никого, кто по материальному положению в какой-то мере был близок хотя бы к низшим категориям феодалов. Его изгоняли и отсылали к рыцарям. «Король тафуров, — пишет аббат Ножанский, — склонен был думать, что такие люди являются неподходящими для общего дела, и, если у других было бы лишнее, они тратили бы его без всякой пользы». Мало-мальски состоятельный воин в глазах бедняков, следовательно, представлялся чужаком. В нем словно чуяли потенциального противника — разумеется, в социальном плане. В свою очередь, крестоносные феодалы побаивались тафуров, несмотря на их примитивное вооружение. Судя по некоторым строкам. «Песни об Антиохии», вожди рыцарских отрядов осмеливались приближаться к ним, лишь приняв все меры предосторожности.

Повествуя о тафурах, французский хронист отмечает их большую роль в боевых действиях, выносливость. Из его рассказа с очевидностью вытекает, что феодалы использовали фанатизированную бедняцкую массу как грубую силу, взваливая на нее наиболее тяжкие ратные труды. «И невозможно сказать, — читаем у Гвиберта, — сколь необходимы они были при перенесении припасов, оказании помощи, метании камней во время осады городов, ибо при переноске грузов всегда находились впереди ослов и вьючного скота, также и тогда, когда ударами камней разрушались вражеские баллисты и орудия».

Факты, передаваемые хронистами и эпосом, затуманены легендой, но все же ясно показывают, что в крестоносном воинстве налицо имелась резкая социальная рознь. Беднота не склонна была проявлять христианскую любовь к сеньорам. В критические моменты похода, когда социальные контрасты проявлялись резче обычного, а различие побуждений и целей особенно глубоко разъединяло крестоносцев-феодалов и крестоносцев-мужиков вместе с примыкавшей к ним частично рыцарской голытьбой, эти противоречия прорывались наружу совершенно открыто. Именно так случилось в Антиохии, а затем в Мааррате-ан-Нумане в конце 1098 г., когда в главном войске вспыхнули антифеодальные выступления (хронисты называют их, конечно, «мятежами»).

Под Антиохией чисто приобретательские устремления сеньоров и рыцарства выявились с полной отчетливостью: их распри за каждый клочок захваченных земель совсем заслонили общие, т.е. по замыслу папства благочестивые, цели предприятия. А между тем освободительные чаяния бедняков — главнейшая пружина их участия в походе — отнюдь не заглохли: они, как и раньше, выражались среди рядовых крестоносцев в религиозной форме. Освобождение Иерусалима из рук «неверных» — вот что в глазах массы казалось заветной целью. С ее достижением связывались смутные надежды на лучшую жизнь в земле обетованной.

Конфликт Боэмунда Тарентского и Раймунда Тулузского из-за обладания Антиохией, на полгода задержавший Крестовый поход, чуть не вызвал прямого взрыва недовольства крестоносного плебса. Бедняки еще раз удостоверились, что сеньорам нет до них никакого дела, что, по словам хрониста, «интересы бедняков ставятся ни во что». Они стали требовать продолжения похода. Раймунд Ажильский видел причину недовольства просто в том, что бедняками якобы руководило только желание поскорее достичь Святого Гроба. В действительности дело было не столько в религиозном рвении «босого и оборванного люда», сколько в том, что захватнические поползновения вождей пришли в явное несоответствие с антифеодальными настроениями бедняков, отливавшимися в религиозную оболочку.

Ропот против вождей, поднявшийся в дни пребывания войска в Антиохии, становился угрожающим. В скором времени он охватил всю массу рядовых крестоносцев. «Когда народ увидел, что поход задерживается, — рассказывает Раймунд Ажильский, — каждый стал открыто говорить своему сотоварищу и соседу, пока наконец не возроптали все: «Поелику вожди, то ли из страха, то ли в силу присяги, которую принесли императору, не желают вести нас в Иерусалим, давайте сами себе выберем храбреца из рыцарей, верно служа которому мы и сможем быть в безопасности, и, Божьим милосердием, под его водительством дойдем до Иерусалима». Все громче и громче звучали голоса возмущения: «Да что же это такое, в самом деле? Ужели предводителям нашим недостаточно, что мы проторчали здесь целый год и что здесь погублены двести тысяч воинов?»

В совет сеньоров, заседавший в храме св. Петра, ворвались рядовые воины, которые заявили: «Пусть тот, кто хочет владеть золотом императора, владеет им, и, кто хочет, пусть получает доход с Антиохии. Мы же, которые идем сражаться за Христа, двинемся дальше под Его водительством. Да погибнут во зле те, кто желает жить в Антиохии, как погибли недавно ее жители».

Когда крестоносцы-бедняки употребляли выражение «идти вперед под водительством Христа», это был своеобразный, религиозно окрашенный протест против феодального предводительства, более того, протест против завоевательных целей Крестового похода, чуждых бедноте. Это была почти та же самая формула, что и у Гвиберта Ножанского, писавшего о тафурах, что они шли без сеньора. Теперь, однако, пылавшая возмущением беднота прямо пригрозила предводителям: «Если все это будет продолжаться, разрушим стены Антиохии... и тогда, с разрушением города, установится мир среди вождей, который сохранялся у них до взятия Антиохии». К этой угрозе прибавлена была и другая, не менее серьезная, — вовсе прекратить поход и вернуться домой: «А иначе, прежде, нежели мы будем полностью загублены здесь голодом и тоской, мы должны возвратиться восвояси». Бесспорно, масса была настроена бунтарски: в народе, замечает Гвиберт Ножанский, начали проявляться «вольности, которым не надлежит быть». Рядовые крестоносцы перестали повиноваться кому-либо; высказывались даже совсем крамольные мысли, будто все равны между собой.

Возмущение масс под Антиохией было столь грозным, что устрашило главных виновников задержки — графа Тулузского и князя Тарентского. Они «заключили между собою непрочный мир, и в назначенный день народу было приказано готовиться к отправлению в поход обета».

Компромисс вождей-соперников приостановил вспышку бунта, угрожавшего со стороны плебса.

Под Маарратом-ан-Нуманом повторилась ситуация, аналогичная антиохийской, но уже в более остром варианте: теперь ничто не могло удержать бедняков от открытого восстания. В ответ на непрекращавшиеся препирательства Боэмунда и графа Сен-Жилля из-за этого города зимой 1098–1099 г. долго сдерживаемое возмущение прорвалось на поверхность.

«Бедняки были возмущены, узнав, что граф намеревается оставить в Маарре многих рыцарей и пеших из своего ополчения для ее охраны. «Как, — раздавались речи, — спор из-за Антиохии и из-за Маарры спор! И во всяком месте, которое нам отдал бы Бог, будет распря между предводителями, а войско Божье будет уменьшаться? Нет, пусть в этом городе окончательно прекратятся раздоры. Пойдемте и разрушим его стены, и тогда установится мир между крестоносцами, и граф уже наверняка обретет уверенность, что не утратит город».

На этот раз плебс выполнил свои угрозы. «И поднялись, — пишет, хронист, — калеки со своих лежанок и, опираясь на костыли, двинулись к стенам. И там один ослабевший от голода человек легко выворачивал из стены и далеко откатывал такой камень, который едва ли могли тащить три или четыре пары быков».

Тщетно пытались епископ Албары Пьер Нарбоннский (первый латинский епископ в Антиохийском княжестве — его посвятил в сан еще 25 сентября 1098 г. греческий патриарх Антиохии) и приближенные графа, метавшиеся по всему городу, успокоить разбушевавшихся бедняков. Народный гнев был беспределен, и разрушение стен продолжалось без устали. «И едва ли был среди народа, — заканчивает хронист описание этих событий, — кто-нибудь чересчур слабый или больной, кто остался бы в стороне от разрушения стен». Все стены, башни и прочие укрепления Мааррата-ан-Нумана были снесены до основания, дабы сеньорам не из-за чего было спорить друг с другом.

В этих стихийных действиях низов протест против корыстной политики феодалов достиг кульминации. К неудовольствию своих ближних, граф Сен-Жилль вынужден был подчиниться требованию массы: он даже приказал довести до конца уничтожение стен. Сопротивление «мятежной и неисправимой черни» (так называет рядовых воинов-бедняков Альберт Аахенский) заставило предводителей двинуть войско к Иерусалиму. Раймунд Тулузский заявил, что столь ревностное желание идти к Святому Граду внушено народу не иначе как Небесами, и 13 января 1099 г. его отряды, а спустя несколько дней отряды Роберта Нормандского, Танкреда и некоторых других вождей покинули Мааррат-ан-Нуман. Были отозваны и те провансальцы-крестоносцы, которых Сен-Жилль разместил было в Антиохии. Отныне Боэмунд мог не опасаться соперника: город прочно перешел в его руки. В нарушение собственной клятвы, данной им ранее, князь Тарентский так и остался в Антиохии.

Таким образом, давление массы рядовых воинов заставило предводителей двинуть ополчения к Иерусалиму. Бедняки упорно стремились вперед — в надежде достигнуть «земного рая», обещанного в Клермоне Урбаном II.

2.12. Взятие Иерусалима

Стараясь опередить друг друга, крестоносцы толпами поспешали к цели. Среди сельджукских правителей Сирии и Палестины, как и раньше, отсутствовало внутреннее единство, князья и эмиры находились в бесконечных раздорах. Поражение Кербоги под Антиохией дезорганизовало силы сельджуков, но даже перед лицом наступавшего с севера врага междоусобицы сельджукских феодалов не утихли. Особенно остро протекала распря Рудвана Халебского и Дукака Дамасского.

Арабские эмиры прибрежных городов опасались сельджуков: в крестоносцах они усматривали не столько противников, сколько, скорее, потенциальных союзников в борьбе с врагами-единоверцами. Хотя египетское правительство вовсе не собиралось отдавать Палестину крестоносцам, его вполне устраивала неудача, понесенная сельджуками при Антиохии. Воспользовавшись поражением Кербоги, Египет сам послал войска в Палестину и Сирию: в августе 1098 г. в руки Фатымидов перешел Иерусалим, военные силы арабов достигли Бейрута. Визирь аль-Афдал понимал неизбежность столкновения с крестоносцами, однако старался избежать его: во время переговоров с их вождями он пытался предложить им вполне подходящее, с его точки зрения, условие — свободный доступ в Иерусалим. Это предложение было отвергнуто — франкские предводители отнюдь не собирались удовольствоваться Эдессой и Антиохией, они ставили своей задачей овладение Палестиной, прежде всего Иерусалимом{123}.

Крестоносцы продвигались на юг двумя большими колоннами. Ополчения, возглавлявшиеся Раймундом Тулузским, шли восточнее гор Нусаири, а предводительствуемые Готфридом Бульонским и Робертом Фландрским — вдоль побережья. Арабские правители Триполи, Бейрута, Сайды, Тира, чтобы удержать эти отряды от враждебных действий, высылали им всевозможные дары — деньги, продукты питания, бочки с питьевой водой, направляли послов, которые предлагали крестоносцам беспрепятственный переход через владения своих князьков, желавших оградить собственные города и их окрестности, богатые виноградниками, огородами, фруктовыми насаждениями, от ярости франкских полчищ. Крестоносцы, таким образом, почти не встречали сопротивления. Крупные схватки произошли с- сельджуками лишь за Тортозу, Джабалу и Акру — овладения этой последней крепостью тщетно добивался граф Тулузский, намерения которого, однако, не поддержали другие вожди.

В конце мая 1099 г. рыцарские ополчения вступили на ливанскую, а затем на палестинскую землю. Успехи явно вскружили головы некоторым главарям: после захвата Рамлы, ставшей епископством, среди них стали раздаваться голоса, требовавшие направиться к Египту и Вавилонии. «Если милостью Божьей одолеем царя египетского, то сможем взять не только Иерусалим, но и Александрию, и Вавилонию, и многие царства» — так передает хронист эти фантастические проекты, роившиеся в головах наиболее тщеславных и алчных воителей Креста. «Помощь братьям-христианам» была словно забыта ими — они помышляли лишь о возможности завоевания «многих царств». Будучи чистой фантазией, планы подобного рода, естественно, не получили поддержки и остались благими пожеланиями.

Обойдя стороной большие прибрежные города (Триполи, Бейрут, Сайду, Тир, Акку, Хайфу, Кесарию), крестоносцы от Арсуфа взяли направление на Иерусалим. По пути отряды Танкреда и Бодуэна Ле Бурга овладели городком Вифлеемом, где, по евангельским сказаниям, родился Иисус Христос. Танкред немедля изъявил притязания на город и прикрепил было уже свой штандарт к шпилю тамошней церкви Богородицы, однако из-за этого тотчас вспыхнула распря с Бодуэном Ле Бургом. Обстоятельства, впрочем, не позволили ей разрастись — надо было торопиться дальше.

На рассвете 7 июня 1099 г. крестоносцы подступили к Иерусалиму. Панорама святого города развернулась перед ними с высокой горы, которую они с того времени назвали Монжуа («Гора радости»). Крестоносцы осадили город, считавшийся священным у народов, исповедовавших и христианство, и ислам, и иудаизм. Географическое положение делало Иерусалим труднодоступным для врага. Он расположен на высоком плато и открыт лишь с северной стороны, а с остальных защищен горными пропастями Кедрона и Хиннома. К тому же египетский комендант Иерусалима Ифтикар ад-Даула ввиду приближения франков принял необходимые меры к тому, чтобы надежно защитить город. Он изгнал оттуда всех жителей-христиан, загородил бойницы башен тюками с хлопком и сеном, наполнил городские водохранилища достаточным количеством воды и, напротив, распорядился привести в негодность все колодцы вокруг города. Стада скота были угнаны далеко в горы. Ифтикар даже восстановил древнеримские оборонительные сооружения. Гарнизон Иерусалима, правда, был невелик — в нем насчитывалось не более 1 тыс. воинов, но на подмогу им из Египта уже выступила большая армия под командованием визиря аль-Афдала.

Охваченные религиозным воодушевлением, крестоносцы втайне надеялись, что, едва только они приблизятся к Иерусалиму, его укрепления падут сами собой. Начиная с 12 июня рыцари несколько раз пытались взять город приступом, но безуспешно. Пришлось приступить к осаде, а она затянулась на пять недель. Для овладения иерусалимской твердыней с ходу у крестоносцев недоставало сил: пригодных к бою, как они считали сами, у них было не более 12 тыс., «да к тому же, — пишет Раймунд Ажильский, — у нас имелась масса калек и бедняков. Рыцарей же в нашей рати было 1200 или 1300 и, как я полагаю, не более». На первых порах заметно сказывалась также нехватка лестниц и прочих осадных приспособлений, в особенности метательных орудий.

На помощь рыцарям явились генуэзцы и англичане: несколько кораблей причалило в Яффе, которую египтяне, избегая боя, сразу эвакуировали. Купцы привезли воинам Креста хлеб и вино, а также веревки, гвозди, топоры и другие орудия и строительные материалы, необходимые для того, чтобы смастерить осадные башни, стенобитые орудия — тараны и лестницы. Вскоре, однако, фатымидский флот блокировал гавань Яффу. И так как египетские морские силы обладали явным превосходством, то вступать в сражение с ними было делом безнадежным. Генуэзские и английские суда крестоносцы разобрали, а их части использовали для осадных построек.

Несмотря на битву за общую, казалось бы, притом конечную цель, вожди не прекращали взаимных усобиц. Пришлось вмешаться священнослужителям, чтобы утихомирить раздоры соперников, деливших шкуру еще не убитого медведя. Вновь были инсценированы пророческие видения: на этот раз находившимся в экстатическом возбуждении воинам «явился» епископ Адемар де Пюи, напомнивший им о необходимости единения в борьбе за Святой Град. 8 июля церковники объявили пост, устроили Крестный Ход вокруг Иерусалима. Процессии босых крестоносцев двинулись к Масличной горе. Петр Пустынник и другие священнослужители произнесли здесь пламенные проповеди, дабы возбудить рвение воинов.

13–14 июля крестоносная рать предприняла новые попытки штурма. К стене придвинули две огромные осадные башни, находившиеся под начальством Готфрида Бульонского и Раймунда Тулузского. Башни были собраны из коротких бревен и прикрыты сырыми кожами. Тщетно! Едва крестоносцы начали придвигать башни к стенам, со всех сторон полетели камни, пущенные из метательных орудий, и стрелы, бесчисленные, как град. Битва шла без каких-либо признаков победы. «Когда наши, — рассказывает хронист-очевидец, — пододвинули орудия к стенам, оттуда [т.е. со стен. — М. З. ] стали не только бросать камни и пускать стрелы, но и сбрасывать стволы деревьев и зажженные пуки соломы; потом они [сарацины. — М. З. ] начали кидать в наши орудия просмоленные, намазанные воском и серой деревяшки, обертывая их в горящие тряпки... Они были со всех сторон... еще утыканы гвоздями для того, чтобы, куда бы ни попадали, цеплялись и, цепляясь, воспламеняли бы [лестницы и метательные орудия]. Деревья же и солому кидали, чтобы хоть пламя остановило тех, кого не могли сдержать ни меч, ни высокие стены, ни глубокий ров». Воздавая всяческие хвалы бесстрашным крестоносцам, латинские хронисты не могут вместе с тем скрыть и правду о стойкости арабских защитников города. «Сарацины, — пишет Фульхерий Шартрский, — стали действовать против них [крестоносцев. — М. З. ] и поливали кипящим маслом и жиром и пылающими факелами упомянутую башню и рыцарей, которые в ней находились. И таким образом для многих сражавшихся с той и с другой стороны наступала смерть быстрая и преждевременная».

Наивысшего ожесточения приступ достиг 15 июля. Около полудня атакующие ворвались в Иерусалим, и вскоре город пал. Захватчики понесли огромные потери — и во время длительной осады, и в дни самого приступа — под градом камней, стрел, от пламени снарядов с греческим огнем, которые обрушивали на головы осаждавших египетские воины.

Особенно мужественное сопротивление оказали захватчикам арабы, оборонявшие мечеть аль-Акса, или, как ее называют латинские хронисты, «храм Соломона», и те, кто засел в башне Давида, в западной части города. В конце концов Ифтикар ад-Даула сдал крепость крестоносцам и открыл Яффские ворота, выговорив себе право свободно уйти из города.

«Спасители Гроба Господня», охваченные фанатизмом и жаждавшие отомстить иноверцам, которые доставили им столько треволнений своей твердостью и доблестью и причинили такие потери, с яростным ожесточением ринулись на жителей и богатства захваченного города. Кровавая баня и повальные грабежи, учиненные в Иерусалиме, затмили разгром Антиохии. «Войдя в город, — рассказывает итало-норманнский хронист, — наши пилигримы гнали и убивали сарацин до самого храма Соломонова, скопившись в котором, они дали нам самое жестокое сражение за весь день, так что их кровь текла по всему храму. Наконец, одолев язычников, наши похватали в храме множество мужчин и женщин и убивали, сколько хотели, а сколько хотели, оставляли в живых». Крестоносцы, продолжает он, рассеялись по всему городу, «хватая золото и серебро, коней и мулов, забирая себе дома, полные всякого добра». В мечети халифа Омара («Соломоновом храме») рыцари вырезали не менее 10 тыс. человек: по крайней мере такое число называют латинские очевидцы (арабские писатели приводят данные в семь-десять раз более высокие). Раймунд Ажильский, вероятно сгущая краски, чтобы произвести надлежащее впечатление на читателей, утверждает, будто в храме Соломоновом «кровь доходила до колен всадника и уздечек коней».

Первыми ворвались в мечеть аль-Акса Танкред и Ротфрид Бульонский, «и, сколько они пролили в тот день крови, едва ли, — признается тот же богобоязненный автор, — можно поверить».

Резня и грабежи перемежались с истовыми молитвами перед Гробом Господним. От молитв рыцари снова переходили к кровавому разбою. Они убивали всех — мужчин и женщин, детей и стариков, здоровых и калек. «Не было места, где сарацины могли бы избежать убийц». Головы младенцев разбивали о камни.

Словно обращаясь к будущему читателю, Раймунд Ажильский пишет: «Тут ты увидел бы поразительное зрелище: одни из сарацин были с разбитыми головами, что являлось для них более легкой смертью; другие, пронзенные стрелами, вынуждены были бросаться с укреплений; третьи долго мучились и погибали, сгорая в пламени. На улицах и площадях города можно было видеть кучи голов, рук и ног. Пешие и конные то и дело натыкались на валявшиеся повсюду трупы».

После великого кровопролития, дополняет рассказ провансальца Фульхерий Шартрский, крестоносцы разбрелись по домам горожан, захватывая все, что в них находили. При этом установилось обыкновение, что всякий, кто входил в дом первым, был ли он богат или беден, получал и владел домом или дворцом и всем, что в нем находилось, как собственным.

Наряду с мусульманами жертвой неистовства крестоносцев стали и иерусалимские евреи, которые, поскольку их община состояла в хороших отношениях с Египтом, остались в городе. Они собрались в большой синагоге и были там уничтожены до единого: крестоносцы спалили здание синагоги вместе с теми, кто искал в ней убежища.

Взятие святого града 15 июля 1099 г. отмечено во всех исторических сочинениях начала XII в., в том числе и в русской «Повести временных лет». Западные хронисты и анналисты описывают это событие более или менее пространно, с натуралистическими деталями повествуя о кажущихся им достославными деяниях «войска Божьего». Восточные летописцы и историки (Ибн аль-Каланиси, Ибн аль-Асир и др.) упоминают о захвате Иерусалима «врагами Аллаха» кратко и в сдержанных тонах, подчеркивая лишь разгул и дикие зверства завоевателей, которые, по словам Ибн аль-Каланиси, убили множество иерусалимцев. Мусульманский мир никогда не смог забыть ужасов, которые творили в городе западные захватчики.

2.13. Кому владычествовать? Арьергардные походы

С завоеванием Иерусалима была достигнута официальная цель Крестового похода. Тотчас, однако, на поверхность всплыли реальные интересы его участников, в связи с чем возникли серьезные трения как между главарями крестоносцев, так в особенности между их военными предводителями и духовными пастырями.

Папа Урбан II (он скончался 29 июля 1099 г., не дождавшись известий об «освобождении» Иерусалима) не оставил никаких распоряжений относительно будущего устройства Святой земли. Тем не менее духовенство стремилось в первую очередь обеспечить собственные интересы и занять первенствующее место в новых владениях Запада. Высшие иерархи настаивали на том, чтобы превратить Иерусалим в церковное государство. С этой целью надо, считали они, прежде всего избрать нового патриарха из латинян, передав ему всю полноту власти. Однако со времени смерти Адемара де Пюи у крестоносцев отсутствовал достаточно авторитетный церковный руководитель, который мог бы взять па себя подобную миссию. Преемником епископа Адемара в должности легата назначили властного архиепископа Даимберта из Пизы; опираясь на поддержку пизанского флота, он прибыл в Иерусалим и начал рьяно добиваться того, чтобы именно патриарх, а не светский князь встал здесь у кормила правления. Новый папа, Пасхалий II (1099–1118), со своей стороны, намекнул крестоносным сеньорам, что, поскольку именно католическая церковь выступила инициатором Крестового похода, постольку ее нужно и вознаградить соответствующим образом.

Князья, напротив, полагали, что власть над Иерусалимом следует вручить одному из них. Кому именно? Страсти разгорелись, особенно во время совета самых влиятельных светских и церковных предводителей, собравшегося 22 июля 1099 г. Раздоры достигли такой остроты, что крестоносцы едва не оказались на пороге междоусобной войны. Серьезных претендентов на пост главы нового государства было, в сущности, двое — граф Раймунд Тулузский и герцог Готфрид Бульонский. Главарям крестоносцев удалось прийти к компромиссному решению вопроса, тем более что Раймунд Тулузский, не пользовавшийся расположением сеньоров и даже вызывавший у них подозрения своими провизантийскими симпатиями, сам снял свою кандидатуру.

Компромисс, к которому пришли вожди крестоносцев, состоял в следующем: формально Иерусалим передавался в управление патриарху (некоторое время спустя им стал Даимберт Пизанский), но из числа князей избрали фактического государя святого града — Готфрида Бульонского, присвоив ему титул защитника Гроба Господня. Видимо, по наущению Раймунда Тулузского Готфрид Бульонский отказался от королевской короны. Он заявил, что не хочет ее носить там, где Иисус Христос носил терновый венец. Проявив уступчивость, герцог Бульонский согласился отдать патриарху Даимберту четвертую часть Иерусалима и Яффы и даже признал себя вассалом патриарха. Стоило ли из-за этой формальности ссориться с церковью? Практически перевес сил все равно оставался на стороне рыцарства. Претензии апостольского престола на светскую власть за тысячи миль от Рима выглядели в глазах рыцарей и их главарей неубедительно. К тому же, идя на уступки властному Даимберту, Готфрид одновременно искал (и небезуспешно) военной поддержки у соперника Пизы — Венеции. Ее эскадра, по дороге разгромившая флот пизанцев, уже прибыла в Яффу. Правда, за эту поддержку венецианцы, в свою очередь, потребовали от Готфрида Бульонского немалой платы — предоставления в каждом городе рыночной площади, свободы от всяких налогов и сборов, третьей части добычи и т.п.

Между тем, пока сеньоры судили и рядили, строили планы и плели интриги, крестоносцам пришлось снова срочно браться за оружие. С юга подошли египетские войска. Ими командовал визирь аль-Афдал. Вопреки всем разногласиям рыцари и их главари вынуждены были — едва ли не в последний раз! — вновь действовать сообща: против них стоял весьма опасный противник. Битва с египтянами разыгралась утром 12 августа на равнине к северу от г. Аскалона. Верх в бою одержали крестоносцы. Как рассказывает Ибн аль-Каланиси, «франки предали мечу мусульман... египетское войско бежало к Аскалону, и аль-Афдал вошел в город», а после того, как египетский лагерь был разграблен победителями, визирь со своими приближенными вернулся восвояси. Только теперь положение крестоносцев в Палестине относительно упрочилось. Тем меньше было у рыцарей оснований идти на поводу у церковных политиков и удовлетворять их притязания.

18 июля 1100 г. Готфрид Бульонский умер. Северофранцузские и лотарингские рыцари не собирались склонять голову перед пизанцами и их патриархом. Они тотчас известили о случившемся графа Бодуэна Эдесского (Готфридова брата) и призвали его в Иерусалим. Попытки Даимберта перехватить инициативу и с помощью Боэмунда Антиохийского не допустить появления Бодуэна в Палестине, потерпели неудачу: послы патриарха были задержаны в Латакии. Да и сам Боэмунд попал тогда в плен к сельджукам. Иерусалимский трон, таким образом, унаследовал Бодуэн Эдесский. Даимберту, не встретившему ни в ком опоры, оставалось только одно: возложить корону на голову Бодуэна, что он и сделал в декабре 1100 г. в вифлеемской церкви Рождества Христова.

Став королем, Бодуэн знать ничего не хотел о политических притязаниях духовенства. В своих грамотах он официально титуловал себя так: «Я, Бодуэн, получивший Иерусалимское королевство по Воле Божьей».

Королевство это занимало первоначально весьма скромную территорию: Иерусалим, Вифлеем, порт Яффу с их округами. Военные силы нового государства крестоносцев были ничтожно малы. Готфрид Бульонский располагал войском в каких-нибудь 2 тыс. пехоты и 300 рыцарей — из тех, кто рассчитывал всерьез и надолго осесть в Святой земле. Многие крупные сеньоры, среди них Роберт Нормандский, Роберт Фландрский, Раймунд Тулузский, Бодуэн Ле Бург сочли свою миссию завершенной. Одни вкупе с вассалами вернулись на родину, другие оставили Иерусалим и подались в Северную Сирию, где занялись территориальными захватами. Бодуэн I (1100–1118) испытывал нужду в воинах. Вначале он возлагал надежды на приток новых контингентов крестоносцев с Запада. Этим ожиданиям, однако, не суждено было сбыться, хотя кое-какие обнадеживающие признаки стали было уже намечаться.

Дело в том, что в 1100 г. в Европе поднялась новая волна крестоносного движения, явившаяся непосредственным отзвуком и продолжением только что закончившегося иерусалимского похода.

Весть о взятии Святого Града произвела сильное впечатление на Западе. Рассказы возвратившихся из Сирии и Палестины о сказочно богатой добыче, захваченной на Востоке, возбудили многих, кто до того оставался в стороне от событий. По повелению папы Пасхалия II духовенство развернуло энергичную проповедническую деятельность. Прибывшие во Францию легаты апостольского престола созвали церковный собор сначала в Балансе, затем в Пуатье. Этот собор сыграл особенно существенную роль в развертывании новых сил крестоносцев. Он открылся 18 ноября 1100 г., в день пятилетия Клермонского собора. Папские уполномоченные красноречиво побуждали западных католиков «оказать подмогу верным в Божьей войне».

В результате в 1100 г. на Восток двинулись новые, весьма значительные массы людей. Они отправились главным образом из тех областей, которые до сих пор были сравнительно слабо затронуты крестоносным порывом, охватившим Европу в 1096 г.

Самое большое воинство собралось в Ломбардии. Им предводительствовал архиепископ Ансельм Миланский. Состояло оно в основном из деревенской и городской бедноты, напоминая ополчение Петра Пустынника. Весной 1101 г. ломбардцы достигли Константинополя. Алексей I, несмотря на плачевный опыт Первого Крестового похода, все же решил попробовать и на этот раз воспользоваться войсками Запада в интересах Византии — против малоазиатских сельджуков. Он даже склонял находившегося тогда в Константинополе графа Раймунда Тулузского возглавить ломбардское воинство. Ломбардцам был придан греческий отряд в 500 копий. Вскоре к новым крестоносцам присоединились ополчения из Бургундии и Шампани, предводительствуемые графом Этьеном Блуаским, некогда сбежавшим из-под Антиохии. Теперь он сызнова пустился за море, дабы не уронить престиж своего семейства. В Константинополь также явились и были переправлены в Малую Азию немецкие рыцари; ими командовал некто Конрад, служилый человек германского короля Генриха IV, именуемый в источниках коннетаблем.

Однако события развернулись совсем не так, как рассчитывал василевс. Ломбардцев, составлявших главную массу воинства, обуяла идея вызволить прежде всего своего соотечественника — князя Антиохийского, летом 1100 г. попавшего в плен к сельджукскому эмиру аль-Малик Гази ибн Данишменду Сивасскому. Пленник содержался в Никсаре, неподалеку от черноморского побережья. Все старания Алексея I, Раймунда Тулузского и Этьена Блуаского отвратить ломбардцев от этой вздорной идеи ни к чему не привели. 23 июня 1101 г. крестоносцы взяли Анкару и передали ее Византии — в соответствии с вассальной присягой, ранее принесенной главарями их ополчения императору.

В то время перед лицом нового нашествия франков образовалась сильная коалиция сельджукских правителей: против крестоносцев выступили иконийский султан Кылыч-Арслан I, эмиры аль-Малик Гази Сивасский и Рудван из Халеба. В середине июля 1101 г., не дойдя примерно 250 миль до Никсара, вблизи Мерзивана, крестоносцы были полностью разгромлены. Не помогло на сей раз и святое копье, которое взял с собой Раймунд Тулузский. От гибели удалось спастись только предводителям, «своевременно» пустившимся в бегство, причем первым покинул поле боя как раз обладатель драгоценной реликвии. Десятки тысяч ломбардцев, французов и немцев пали под ударами сельджукских клинков либо, будучи взяты в плен, были проданы в рабство.

Столь же трагично сложилась судьба и двух других ополчений крестоносного арьергарда, двинувшихся в путь из Франции и Германии. Одним из ополчений предводительствовали виконт Неверский Гийом II и герцог Одо Бургундский, недавний участник войн против мавров в Испании, отлученный папой за разграбление поместий Клюни. Во главе другого ополчения, куда входили южнофранцузские и южнонемецкие крестоносцы, встали герцоги Гийом IX Аквитанский, снискавший себе известность как трубадур, и Вельф IV Баварский, в годы борьбы за инвеституру{123} являвшийся противником германского короля Генриха IV. Среди этих крестоносцев выделялись уже известный нам Гуго Вермандуа, маркграфиня Ида Австрийская и архиепископ Тьемо Зальцбургский.

Оба ополчения шли и действовали вразброд. Гийом Неверский после безуспешной попытки штурмовать Иконий в августе 1101 г. был наголову разбит сельджуками к востоку от него, около Ираклии; лишь остатки его войска сумели бежать и в конце концов попали в Антиохию. Крестоносцы Гийома Аквитанского, проделав трудный переход по Малой Азии, истощенные голодом и жаждой, понеся крупные потери людьми, подверглись той же участи несколькими неделями позже: вблизи Ираклии они попали в засаду, подстроенную Кылыч-Арсланом.

Таким образом, арьергардный Крестовый поход 1100–1101 гг. (вследствие его широкого размаха и большого числа участников Фульхерий Шартрский даже называет этот Крестовый поход Вторым) целиком провалился. Большинство участников погибло в Малой Азии, нескольким сотням удалось добраться до Иерусалима.

К тому времени силы крестоносцев, овладевших в 1099 г. Иерусалимом, заметно сократились: многие уехали домой. Оставшиеся тем не менее продолжали захватнические рейды в землях Сирии и Палестины. Взоры крестоносцев привлекали богатые прибрежные города, служившие средоточием левантийской торговли. Но овладеть ими оказалось нелегко: городам помогали и Египет, и их собственные богатства. Правители портовых городов предлагали откупное главарям крестоносцев, на которое те нередко соглашались. Все же при поддержке венецианского и генуэзского флотов, отрезавших восточносредиземноморские гавани от египетских кораблей, крестоносцы в ближайшие за взятием Иерусалима годы утвердились на всем побережье Сирии и Палестины. Один за другим они захватили города: в 1101 г. — Хайфу, Арсуф, Кесарию, в 1104 г. — Акру, в 1109 г. — Триполи (его осаждали почти семь лет), Сайду, Бейрут, наконец, в 1124 г. — Тир.

На завоеванной территории кроме трех ранее основанных государств было устроено еще одно — графство Триполийское (к северу от Иерусалимского королевства).

Территория государств крестоносцев постепенно разрасталась: она включала в себя области по верхнему течению р. Евфрат, затем узкую полосу земель в Западной Сирии и далее всю Палестину, а также часть Заиорданья и Синайского полуострова. В литературе все эти государства (т.е. Иерусалимское королевство, графства Эдесское и Триполийское, княжество Антиохия) обычно объединяются под одним названием — Латино-Иерусалимского королевства. В каждом из них утвердились государями виднейшие из главарей крестоносцев: в Эдессе — Бодуэн, а после того, как он стал иерусалимским королем, — его наследники; Антиохию прибрал к рукам Боэмунд, всячески старавшийся затем расширить свои владения в войнах с соседями; Триполи досталось наследникам его соперника Раймунда Тулузского (сам Раймунд скончался во время осады этого города в 1105 г.); корону иерусалимских королей закрепили за собой потомки Готфрида Бульонского — государи Арденнско-Анжуйской династии [двойное название объясняется тем, что в 1131 г. иерусалимский трон занял зять Бодуэна II (1118–1131) французский граф Фулько Анжуйский, чьи наследники с того времени правили в Иерусалиме. — М. З. ].

Своими победами первые крестоносцы были обязаны не столько сплоченности и единодушию, о которых так подробно распространяются латинские хронисты, сколько прежде всего разрозненности мусульманского мира. На Востоке они имели дело не с каким-то целостным, единым блоком противников, а с пестрым конгломератом государственных образований сельджуков и арабов, их крупных и мелких князьков, лишенных спайки. Мусульманский мир был разобщен. Его политическая дезинтеграция дополнялась религиозной распыленностью: сельджуки-сунниты не находили общего языка с египетскими шиитами, причем и среди шиитов, в свою очередь, шла борьба течений и сект. В результате завоеватели не получили надлежащего отпора на Востоке и сумели, хотя и ценой больших потерь, на десятилетия утвердить свое господство в богатых землях Сирии и Палестины.

Овладение Восточным Средиземноморьем удовлетворило корыстные интересы нескольких сотен светских и церковных феодалов Западной Европы. Народные массы были принесены в жертву этим интересам; половина или даже большая часть участников Первого Крестового похода — то же относится и к разгромленным арьергардным походам — не принадлежала к числу феодалов. Это были бедняки, главным образом из крестьян, отправившиеся в неведомые края в поисках лучшей доли, но нашедшие там лишь гибель. Первый Крестовый поход явился гигантским жертвоприношением народов Запада, инициированным папством, католической церковью и верхами феодального класса в собственных завоевательных целях, прикрытых религиозными стягами.

Дальше