Содержание
«Военная Литература»
Военная история

Начало Средиземноморской экспедиции

Цели русской восточной политики, как они определились к концу XVIII и к началу XIX столетий, диктовались такими условиями, которые не тогда начались и не тогда окончились. Основная экономическая и политико-стратегическая цель после всех побед над турками достигнута не была: русская внешняя торговля на юге оставалась в полной зависимости от намерений и расчетов Порты, в державном обладании которой находились Босфор и Дарданеллы. Безопасность русского Причерноморья находилась под постоянной угрозой и в прямой зависимости от всех колебаний политики Турции и ее возможных союзников — Англии и Франции.

Материальные интересы русских помещиков и купцов-экспортеров были затронуты в первую очередь.

Таким образом, прямое требование охраны этой южной границы, хуже всего защищенной из всех русских границ, диктовало политику особой зоркости по отношению к Турции. К этому следует еще прибавить и то, что турецкие правители весьма мало скрывали свои «реваншистские» устремления. Мусульманское духовенство воспитывало целые поколения в ненависти к «наследственному врагу», под которым понималась Россия. «Высокая Порта» и ее дипломаты неоднократно, если не официальными путями, то все же достаточно недвусмысленно, давали понять — и в Париже, и в Лондоне, и в Вене,— что они вовсе не отказываются от надежды вернуть Крым, Очаков, былые владения на Кавказе, изгнать русский флот с Черного моря. У русского правительства, таким образом, было более чем достаточно серьезных мотивов постоянно возвращаться мыслью к вопросу об охране своих экономических и политических интересов на Черном море, и русская дипломатия долгие годы не могла забыть внезапной турецкой агрессии 1787 г. и затеянной тогда турками долгой и жестокой войны.

С 1798 г. традиционная расстановка сил вокруг того, что уже тогда стало называться «восточным вопросом», начала сильно меняться. Уже в 1797 г. разгромив Италию, Бонапарт поспешил [248] захватить Ионические острова, которые он считал более драгоценным и важным приобретением, чем всю завоеванную часть Италии. Последовавший затем поход Бонапарта в Египет и приготовления к покорению Сирии и Палестины показали Турции, что дело этим не ограничится и что речь идет о возможном в будущем уже прямом нападении на Константинополь и о конце Оттоманской державы. Войны революционные окончательно отошли в прошлое еще при Директории. Наступала эра захватнических войн Наполеона в интересах крупной французской буржуазии, которой он служил.

Роль главного, непосредственно опасного врага Турции неожиданно выпадала на долю Франции, а «защитницей» Турции оказывалась Англия. Место России в предстоящей борьбе предуказывалось ее прямыми интересами: дозволить французам утвердиться в Константинополе, захватить господство над проливами, ввести свой флот в Черное море значило свести к нулю все, что было достигнуто условиями победоносного Кучук-Кайнарджийского мира, а также Ясскими соглашениями 1791 г.

Взаимный интерес привел к союзу России с Турцией, к которому примкнули Англия и Неаполитанское королевство.

Великий русский флотоводец Ушаков отобрал у французов Ионические острова и освободил их греческое население, несмотря на коварное и даже не особенно искусно скрываемое противодействие англичан.

Эта война «второй коалиции» против Бонапарта, успевшего уже в ноябре 1799 г. захватить верховную власть над Францией, окончилась распадением коалиции после выхода из нее России в 1800 г.

Мир между Францией и Россией был заключен еще за несколько месяцев до смерти Павла и подтвержден в 1801 г. его преемником. Но восточные дела продолжали беспокоить русскую дипломатию. А вскоре еще больше тревоги стала внушать неслыханная агрессивность и необузданная захватническая политика французского победителя. Каждая новая агрессия Наполеона в Италии и германских странах в эти годы (1801—1805) увеличивала опасность для России. Вместе с тем непрерывные успехи захватнической политики первого консула (а с 1804 г. императора французов) в южной и центральной Европе грозили превратить устрашенную Турцию в покорного вассала и в форпост французской империи в случае прямого нападения Наполеона на Россию.

В 1804 г. последовал давно уже готовившийся поворот русской политики в отношении Наполеона. В 1801—1803 гг. эта политика носила выжидательный характер. Конечно, о союзе с Францией, о чем так усердно говорили в последние месяцы жизни Павла, не могло быть и речи, но не усматривалось до поры [249] до времени и причин к обострению отношений. Однако и в те времена государствам было очень нелегко долго оставаться нейтральными. Нужно было выбирать между основными группировками воюющих стран. Иногда та или иная группировка при случае прибегала даже к угрозам, чтобы привлечь на свою сторону новых союзников. Австрия после тяжких поражений принуждена была просить у Наполеона мира, Пруссия временно спасалась полной покорностью французам; итальянские государства в большинстве своем тоже покорялись воле Бонапарта; германские государства обнаруживали полную покорность. и французский властелин распоряжался в Германии, как у себя дома. Такое резкое нарушение политического равновесия казалось русскому двору определенно опасным. Вильям Питт Младший, направлявший внешнюю политику Англии, сулил России помощь и флотом и щедрыми субсидиями, если она выступит против Франции.

Арест французскими жандармами члена династии Бурбонов герцога Энгиенского на баденской территории, увоз его в Париж и казнь по приговору военно-полевого суда — все это создавало при европейских монархических дворах настроение, ускорившее создание давно ими замышленной третьей коалиции. Но, еще формально не вступая в коалицию, русская дипломатия решила готовиться к борьбе против планов Наполеона, стремясь побудить Турцию отойти от союза с Францией и войти в союзные отношения с Россией, предоставив ей возможность укрепиться в восточной части Средиземного моря. Прежде всего решено было использовать Ионические острова, находившиеся в фактическом обладании России в результате победоносной экспедиции Ушакова в 1798—1800 гг. Александр I в инструкции генералу Анрепу, которого он решил отправить на Ионические острова со-вспомогательным корпусом, объясняет свои намерения весьма обстоятельно и (что характерно для того момента) начинает с указания на «заслуги» Бонапарта в подавлении революции во Франции.

«Бонапарте предуспел прекратить все междоусобные раздоры, кровопролития и безначалие, что и побудило европейские державы восстановить дружественные сношения с Франциею, в надеянии, что правитель ее, движим будучи собственною своего пользою для лучшего и прочного укоренения могущества и власти своей и для блага вообще всех жителей, не отойдет от принятых им правил умеренности, но с недавнего времени поведение-его внутри и вне республики день от дня обнаруживать стало властолюбивые его замыслы, и, наконец, последнее происшествие, когда по повелению его отряд французских войск, вступив во владения курфирства Баденского, вооруженною рукою похитил Дюка д'Ангиена, равномерно возрастающая более и более [250] кичливость его начинает заставлять думать, что трудно сохранить дружеское сношение с Францией, коей правление преступает все права народные и ничего священным не признает. А как притом знатные приуготовления, чинимые в разных пунктах Италии, и готовность флота Тулонского к отплытию с немалым корпусом десантных войск утверждают доходящие до нас сведения о видах первого консула на Ионические острова и области турецкие со стороны Адриатического и Белого моря и поелику в политической системе Россиею признано необходимым препятствовать всеми силами разрушению Оттоманской империи по многим соображениям, а наипаче по бессилию, в коем ныне оная находится, и которое соделывает ее соседом, для России безопасным, а потому наилучшим, то и принята здесь решимость тому соответственная, вследствие коей назначены к отправлению на Ионические острова в подкрепление находящегося там малого корпуса войск наших для внутреннего токмо устройства и охранения, еще двенадцать батальонов инфантерии и две роты артиллерийские...»{1}

Кроме сухопутных войск, русское правительство решило отправить в Средиземное море эскадру боевых кораблей. Сенявин, произведенный 16 августа 1805 г. в вице-адмиралы, был назначен главнокомандующим морскими и сухопутными силами, находившимися на Средиземном море.

31 августа 1805 г. последовал секретный рескрипт царя на имя Сенявина, начинавшийся так:

«Секретно. Господину вице-адмиралу Сенявину.

Приняв Республику семи соединенных островов под особенное покровительство мое и желая изъявить новый опыт моего к ней благопризрения, почел и за нужное при настоящем положении дел Европы усугубить средства к обеспечению ее пределов. Поелику же республика сия по приморскому местоположению своему не может надежнее ограждаема быть как единственно, так сказать, под щитом морских сил и военных действий оных, то по сему уважению повелел я отправить туда дивизию, состоящую из пяти кораблей и одного фрегата, и тем усилить ныне там пребывающее морское ополчение наше. Вверяя все сии военные, как морские, так и сухопутные силы вашему главному начальству для руководства вашего, признал я за нужное снабдить вас следующими предписаниями:

Снявшись с якоря и следуя по пути, вам предлежащему, употребите все меры, морским искусством преподаваемые и от благоразумной и опытной предусмотрительности зависящие, к безопасности плавания вашего и к поспешному достижению в Корфу»{2}.

10 сентября Сенявин вышел в плавание. У него были один 84-пушечный корабль «Уриил», три 74-пушечных («Ярослав», [251] «Св. Петр» и «Москва») и один 32-пушечный фрегат «Кильдюин». На эскадре находилось 3007 рядовых, 259 нестроевых, 22 штаб-офицера, 97 обер-офицеров и 50 гардемарин. Плавание шло благополучно, но довольно медленно. Только 5 октября эскадра вступила в Северное море, а 9-го корабли бросили якорь на Спитхэдском рейде в Портсмуте.

16 ноября эскадра Сенявина вышла при попутном ветре из Портсмута. Счастливо ускользнув от встречи со специально посланной против Сенявина французской эскадрой, русские корабли 14 декабря благополучно достигли Гибралтара и 19 числа того же месяца подошли к британскому флоту, которым командовал в этот момент лорд Коллингвуд.

Побывав в Кальяри, а затем в Мессине, Сенявин привел свою эскадру 18 января 1806 г. к острову Корфу.

Плавание было нелегкое. Прежде всего выбор якорных стоянок на этом долгом пути вокруг всей Европы был ограничен. Достаточно прочесть тот же рескрипт Сенявину от 31 августа, чтобы понять, до какой степени трепетали прибрежные державы перед Наполеоном, который мог разгневаться на гостеприимство, оказанное русским судам. В Швецию не заходить: «Швеция пребывает в дружбе с нами, но уповательно, что вы не встретите надобности заходить в порты ее». В Пруссию не заходить: «С Пруссией мы до сих пор в дружбе, но порты ее, будучи неудобны для вмещения кораблей, не могут и входить в число тех, в которые зайти представилась бы вам надобность». В Гамбурге «для некоторого исправления, необходимо нужного, укрыться могли бы», но все-таки «и сего избегать можно всеми возможными способами но удаленности его от пути вашего и неудобствам для укрытия больших судов». О Голландии нечего и думать, она «состоит ныне под полным влиянием французского правительства». Словом, только Англия и Дания могут дать пристанище в случае нужды{3}.

Русские войска генерала Анрепа, давно ждавшие Сенявина, поступили в полное его распоряжение.

Вот что говорит очевидец и соучастник о силах, которыми в момент прибытия на остров Корфу располагал Сенявин:

«На восходе солнца гром пушек возвестил пришествие нового главнокомандующего. Эскадры Грейга и Сорокина отдали паруса, а старший командорский корабль „Ретвизан« приветствовал вице-адмирала 9 выстрелами, республиканская крепость салютировала ему 15, а разных наций купеческие суда 3, 5 и 7 выстрелами. Все военные суда в знак вступления под начальство Сенявина спустили белый и подняли красный флаг. Между тем, как к. „Ярослав" отвечал на сии поздравления, генерал-майор Анреп с генералитетом, командор Грейг с капитанами на [252] шлюпках под флагами плыли со всех сторон к адмиральскому кораблю, на котором, как во время прибытия, так и по отшествии сих посетителей, играла музыка, сопровождаемая громом литавр и барабанов. Число сухопутных войск, поступивших под команду вице-адмирала Сенявина, простиралось до 13 тысяч, состоящих из следующих полков: мушкатерских Куринского, Козловского, Колыванского и Витебского ; из 13 и 14 егерских полков и легкопехотного Албанского легиона, сформированного из эпиротов. Сибирский гренадерский полк, с генерал-аншефом Ласси, прежним главнокомандующим, и генерал майором Анрепом, вскоре отправился в Россию. Морскую силу, кроме 5 кораблей, фрегата и 2-х бригов, пришедших из Кронштадта, составляли следующие корабли:

1. „Ретвизан« о 64 пушках, капитан командор Грейг. 2. „Елена« о 74, капитан Иван Быченский. 3. „Параскевия« о 74, командор Сорокин и капитан Салтанов. 4. „Азия« о 74, капитан Белли. 5. „Михаил« без пушек для перевозу войск, капитан Лелли. Фрегаты: 1. „Венус« о 50 пушках, капитан Развозов. 2. „Михаил« о 44, капитан Снаксарев. 3. „Автроиль« о 32, капитан Бакман.

4. „Армении« под госпиталем. Корветы: 1. „Диомид« о 24, капитан Палеолого. 2. „Херсон« о 24, капитан Чаплин. 3. „Алциное« о 18, лейтенант Титов. 4. „Днепр« о 18, лейтенант Бальзам.

5. „Григорий« большого размера военный транспорт о 24. 6. „Павел« о 18 пуш. Бриги: „Орел«, „Александр«, „Бонапарте«, „Летун«, „Богоявленск«, шкуна „Экспедицион«, каждый о 16 пушках. Весь флот состоял из 10 линейных кораблей, 5 фрегатов, 6 корвет, 6 бригов и 12 канонерских лодок. На всех сих судах 7908 матрозов, морских солдат и артиллеристов и 1154 пушки. Сверх оных, взято от французов: шебеки „Азард« и „Забияка« о 16 пушках, да из призовых судов переделаны корветы: „Дерзкой« о 28 пушках, капитан Салти, „Версона« о 22, лейтен. Кричевский»{4}.

В Корфу Сенявина, через некоторое время после его прибытия, ждал неожиданный сюрприз, не первый и далеко не последний из тех, какие ему суждено было пережить в эту долгую экспедицию. Пока он скитался по океану и трем морям между Кронштадтом, откуда он снялся с рейда 10 сентября 1805 г., и островом Корфу, где он бросил якорь 18 января 1806 г., в Европе произошли грандиозные события, которых никто не мог предвидеть. Началась и окончилась война третьей коалиции против Наполеона, разразилась страшная Аустерлицкая битва 2 декабря 1805 г., австрийский император Франц сразу же после поражения явился в палатку к Наполеону просить мира, а император Александр, не желая признать волю победителя, ушел, не мирясь, вместе с войсками в Россию. По-видимому, в первый момент царю казалось все до такой степени потерянным в этой [253] несчастной войне, что он уже 14 декабря 1805 г. отправил Сенявину следующее повеление:

«По переменившимся ныне обстоятельствам пребывание на Средиземном море состоящей под начальством вашим эскадры соделалось ненужным, и для того соизволяю, чтобы вы при первом удобном случае отправились к черноморским портам нашим со всеми военными и транспортными судами, отдаленными как от Балтийского так и Черноморского флота, и по прибытии к оным, явясь к главному там командиру адмиралу маркизу де-Траверсе, состояли под его начальством...»{5}

Это повеление весьма характерно отражает настроение царя после Аустерлица.

14 декабря 1805 г. по условиям Пресбургского мира Австрия уступила французам в числе прочих отошедших от нее в пользу Наполеона земель также и Далмацию, которую тот же Наполеон, уничтожая Венецианскую республику в 1797 г., отдал австрийцам. Немедленно после ратификации Пресбургского мира дивизионный генерал Лористон по повелению императора занял Дубровник («Рагузскую республику») и потребовал от австрийцев сдачи города Боко-ди-Каттаро. Но тут французы сразу же натолкнулись на упорное противодействие со стороны славянского городского населения, которое решило ни в коем случае не впускать французов. Однако у Лористона силы были значительные: семь тысяч человек с 16 орудиями. Не могло быть и речи о том, чтобы городское население предприняло борьбу без посторонней поддержки.

Помчались гонцы в Цетинье. Экономические и политические интересы, культурные связи и симпатии давно связывали черногорцев со славянством побережья и с великолепной торговой Каттарской бухтой.

В Цетинье немедленно решено было начать действовать. Верховный правитель и глава церкви Черногории Петр Негош уже 27 февраля 1806 г. созвал скупщину. На этом собрании черногорцы решили отправить Петра с отрядом в виде тысячи человек в помощь Боко-ди-Каттаро. Русский комиссар в Цетинье Санковский объявил населению, что он безотлагательно даст знать адмиралу Сенявину, стоящему с русской эскадрой в Корфу, обо всем, что происходит.

Сенявин не терял ни минуты времени, и уже 28 февраля капитан Белли высадил на берег вблизи Боко-ди-Каттаро отряд русской морской пехоты{6}. Владыка Петр явился туда со своим двухтысячным воинством. Торжественное соединение русского и черногорского отрядов произошло под самыми стенами города. Черногорский вождь произнес при этом следующую речь: «Самые горячие пожелания исполнились! Наши русские братья соединяются с нами в братской общности. Пусть никогда эта [254] великая минута не исчезнет из вашей памяти! Раньше, чем я освящу эти знамена, клянитесь защищать их до последней капли крови!»{7}

Австрийцы, еще бывшие в городе, сдали его немедленно, даже и для вида не подумав сопротивляться. Петр и Белли тут же заняли все форты.

Этот владыка, Петр Негош, играл в то время роль как главы церкви, так и верховного вождя и правителя своего небольшого, но необычайно воинственного народа. Очень хитрый, тонкий политик и храбрый воин, Петр поставил своей твердой целью сохранение полной самостоятельности своего народа. Он вовсе не желал отдачи Черногории в чье-либо подданство, но был вполне убежден, что опасность в этом отношении грозит Черногории от Турции, от Австрии, от Наполеона, а Россия может явиться прежде всего как желанная союзница в борьбе против всех этих врагов. Русская дипломатия, оо своей стороны, всегда смотрела на Черногорию как на дружественную силу, на которую можно и должно опереться на далеких берегах Адриатики.

Еще 1 мая 1798 г. Павел пожаловал митрополиту Петру Негошу орден Александра Невского, а в разгар военных действий Ф. Ф. Ушакова на Ионических островах рескриптом от 11 января 1799 г. царь повелел выдавать Петру Негошу из русской казны по тысяче червонцев в год начиная с 1 января 1799 г. При этом обещана была Черногории и помощь от ушаковского флота:

«Впрочем, тем менее можете вы теперь подвержены быть какой-либо опасности и потому еще, что флот наш, обретающийся ныне в Средиземном море для действия против народа, покушающегося везде истреблять законные правления и, что еще больше, идущего вредить вере христианской, не оставит в нужде всякую дать вам помощь»{8}.

Положение было таково. Французы занимали часть Далмации и готовились занять город Рагузу (Дубровник). Сенявин сосредоточил свои усилия на том, чтобы овладеть важнейшим торговым портом далматинского побережья — Боко-ди-Каттаро. Этот порт был тесно связан и в политическом и в экономическом отношении с Черногорией. Заняв этот город и всю Бокезскую область и опираясь на море на Ионические острова и на суше на Черногорию, Сенявин мог рассчитывать, что французам очень нелегко будет его оттуда выбить, несмотря на их превосходство в силах.

Коснемся теперь некоторых деталей описанных событий. Необычайно интересно и исторически важно подробное описание тех настроений населения Боко-ди-Каттаро, с которыми сразу же столкнулись высадившиеся на берег русские. Помимо симпатий, вызывавшихся общностью принадлежности к славянам и к одному и тому же вероисповеданию, действовали также [255] существеннейшие соображения непосредственно политического характера. Переходя из рук в руки, бокезцы, надолго подчинившись Венецианской республике, фактически пользовались широкой автономией. Уничтожив в 1797 г. самостоятельность Венеции и отдав ее Австрии (в обмен на громадные уступки Австрии в пользу французов), Бонапарт тем самым отдал австрийцам также Боко-ди-Каттаро. В декабре 1805 г., по условиям Пресбургского мира, и Венеция, и, следовательно, Боко-ди-Каттаро отходили к Наполеону. А если бокезским славянам ненавистно было и кратковременное (1797—1805гг.) австрийское владычество, то, пожалуй, еще более пугал их новый владыка, «король Италии», он же император французов, Наполеон I. Тут уж ни о каких правах и муниципальных вольностях не могло быть и речи, а, кроме того, становясь подданными Наполеона, бокезские купцы, судовладельцы, да и вся (огромная) часть населения, кормившаяся от работы в порту и на море, начиная от негоциантов и капитанов и кончая лоцманами и грузчиками, должны были готовиться к суровым испытаниям, к разорению, нужде и вечной опасности от англичан. Англия становилась врагом, который круто оборвал бы все морские связи Боко-ди-Каттаро с остальным миром.

«Когда в Корфе подтвердился слух, что император Римский заключил в Пресбурге мир с Бонапарте и уступил Франции Венецию и Далмацию; когда известно стало, что французское правительство имеет сношения с Али-пашою, дабы сего непокорного подданного султана преклонить к принятию его войска, то достоверность сего известия привела вице-адмирала в затруднительное положение, и оно же подало ему щастливую мысль воспользоваться следующим обстоятельством: в прежнее служение свое на Средиземном море ему известна была преданность славянских народов, особенно катарцев и черногорцев, из коих последние находились под покровительством России; и потому, приняв главное начальство, хотя не имел никаких наставлений и уведомлений, в каком отношении, по возвращении наших войск из Австрии в свои границы, находились мы с французским правительством, основываясь на неприязненных поступках, которые со стороны оного продолжались, решился занятием Катаро утвердить за собой господствование на Адриатическом море, сим отклонить близкое соседство французов от Корфы и воспрепятствовать им склонить на свою сторону греков, всегда с жадностью ищущих случая сложить с себя турецкое иго». Здесь в рассказе о том, как Сенявин старался исправить промахи царского правительства, свидетельство Броневского решительно ничем не заменимо: «Главнокомандующий, утвердившись на сей мере, дабы не потерять удобного случая и не упустить время, положил приступить [256] к немедленному исполнению, но встретил новое важнейшее препятствие. Бывший главноначальствующий генерал-аншеф Ласси имел повеление оставить для защиты Ионической республики только нужные гарнизоны в крепостях, а с остальными войсками возвратиться в порты Черного моря. Сенявин отнесся к нему с просьбою, старался убедить его, сколь полезно я важно для отечества не допустить французов утвердиться в Далмации и Албании, и сколь затруднительно будет тогда удержать Ионическую республику противу превосходных сил, а более от коварств предприимчивого завоевателя; и по сему случаю имел с ним продолжительную переписку. Наконец, по настоятельному домогательству, Ласси согласился оставить большую часть войск и отправился в Россию с одним Сибирским гренадерским полком.

9 февраля капитан 1 ранга Белли с кораблем, 2 фрегатами и шхуной получил повеление показаться на высоте Катарского залива, снестись с г. Санковским, доверенною особою при Черногории, подать кагарцам надежду в нашем покровительстве и пособии, потом, учредя блокаду в канале Каламоша и между островами Меледо и Агастою, не допускать французов в Катаро; за сим ожидать следствий, я если народ пожелает освободиться от неприятеля, то принять деятельные меры для занятия их области. Капитан Белли заслуживал такое важное поручение прежним своим служением»{9}.

Крейсирование Белли с данной ему частью сенявянской эскадры в середине февраля 1806 г. окончилось занятием Боко-ди-Каттаро. Вот как описывает это событие Броневский:

«20 февраля, когда ветер стих, курьер Козен на присланной от консула лодке уехал в Рагузу; через четыре часа Козен возвратился, и капитан, распечатав пакет, приказал поставить все паруса и идти на юг. Слабый ветер не соответствовал нашему нетерпению. Неверная карта и незнающий лоцман, вместо Катаро, привели нас к Антивари; почему принуждены будучи возвратиться к северу, уже к вечеру увидели мы покрытые сумрачными облаками высокие горы, закрывавшие от нас залив Боко-ди-Катаро. Несмотря на противный, с порывами дувший ветер, во всю ночь в глубокой темноте под рифленными марселями лавировали мы в устье залива между крутых скал, мелких островов и подводных камней при входе рассыпанных. 21 февраля, еще до рассвету, в густом тумане, при утихшем ветре, положили на якорь на рейде Кастель-Нуово. Тут нашли мы корабль „Азию«, фрегат „Михаил«, шхуну „Экспедицией« и шебеку „Азард«. Последняя взята от французов следующим образом. 16 февраля капитан Белли, прибыв в Катаро, нашел свою шебеку стоящею под крепостью. Несмотря на покровительство австрийцев, народ принудил ее удалиться от крепости. Лейтенант [257] Сытин с пятью гребными судами, под прикрытием шхуны „Экспедицион«, ночью во время проливного дождя взял ее абордажем и столь нечаянно, что французы не успели сделать и одного выстрела. Она была вооружена 16 пушками разного калибра и имела 60 человек экипажа.

...Тайна нашего прихода сюда открылась, и мы с радостью узнали, что предприятие адмирала увенчалось щастливейшим успехом. Для лучшего объяснения происществий сего дня надобно обратить внимание на связь политических событий»{10}.

Приход русских круто изменил всю ситуацию: бокезцы набавлялись не только от австрийцев, но и от несравненно более грозной и, казалось, уже совсем неминучей опасности — от французских захватчиков, водворение которых грозило городу неисчислимыми экономическими бедами и полным разорением. Вступление в город русских моряков сопровождалось яркими, трогательными сценами.

«Бокезцы, узнав, что ныне... они уступлены Франции, которой владычество лишает их торговли, свободы и благосостояния, погружены были в мрачное уныние. Австрийское правительство» по одному сомнению в приверженности к России, притесняло знатнейших граждан. Один из них решился возвысить голос и в воскресный день сказал народу: „Пробудитесь от бездействия, уныние не прилично вам, братия мои! Мы стоим на краю гибели; бездна под ногами нашими! Отечество в опасности, одна стезя остается нам к свободе, меч и храбрость ваша покажут вам ее«. Все бывшие в церкви, с отчаянием в сердце, с чувством жаркой любви к отчизне, поклялись умереть или избавиться от власти французов. Клики: „Кто есть витязь! К оружию, братия!« мгновенно ободрили упадший дух. В несколько часов, подобно быстротекущему пламени, все вооружились, даже в самой крепости Катаро в присутствии австрийского губернатора ударили в набат и объявили ему, что весь народ единодушно готов защищать вольность свою до последней капли крови. Не одна преданность к России, но польза общая и частная были причиною сего удивительного единодушия; нужно было только показаться российскому флагу, и весь народ вооружился, не было ни одного, который бы остался покойным или был противного мнения, и никто не сомневался в покровительстве российского императора. Многие бокезцы, служившие в нашей службе, более других желали сей перемены. Начальники же коммунитатов Ризанского и Кастель-Нуовского граф Савва Ивелич и граф Георгий Войнович наиболее оказали усердия и готовности к освобождению своего отечества. Отставной генерал-лейтенант граф Марко Ивелич, уроженец Ризанский, живший в доме своем как частный человек, по прежним поручениям в звания доверенной особы при Черногории, имея уважение и не действуя [258] лично, вероятно, мог также принимать участие в столь смелом предприятии своих сограждан»{11}.

Таким образом, энтузиазм населения при высадке сенявинских моряков был бесспорен.

Казалось бы, все обстоит очень хорошо. Мало того. Прибытие эскадры к далматинскому побережью благотворно подействовало и на турок, даже на неукротимого Али-пашу: «Известный вам визирь Али-паша, который даже своего государя мало уважает, гордость свою весьма понизил», и вообще «соседственные турецкие начальники тотчас переменили со мной обхождение»{12}.

И вдруг, как гром среди ясного неба, падает удар: вернувшись из Боко-ди Каттаро на остров Корфу, Сенявин получает там 27 марта повеление Александра бросить все и уходить со всеми военными и транспортными судами в Россию, к черноморским портам!

Повеление Александра подписано было еще 14 декабря 1805 г., а до Сенявина добралось через три с половиной месяца, 27 марта 1806 г.! В наш век телеграфа и радио необходимо уже некоторое усилие воображения, чтобы представить себе тогдашние темпы. Подписал это повеление царь несколько дней спустя после Аустерлица, удрученный и обеспокоенный поражением, когда им временно владела лишь одна мысль: поскорее подтянуть поближе к России все сухопутные и морские силы, находившиеся вдали от родины. А получил это повеление Сенявин уже тогда, когда на театре военных действий, в Адриатике, шансы русских намного увеличились и сводить на нет ни с того ни с сего свои успехи не имело никакого смысла.

К счастью, от Адама Чарторыйского, бывшего тогда министром иностранных дел, прибыло более позднее распоряжение (от 8 февраля), которое дало повод несколько замедлить дело, и Сенявин решил не уходить вообще, пока не получит вторичного повеления о возвращении эскадры в Черное море. Другими словами, Дмитрий Николаевич положил «высочайшее» повеление под сукно. Это с ним бывало не в первый и не в последний раз. Он даже никому и не сказал ничего, «дабы не встревожить напрасно жителей Здешних островов, особливо же провинции Боко-ди-Каттаро».

Вот как объяснял Сенявин русскому послу в Вене графу Разумовскому положение вещей, вызвавшее в нем сначала глубокое разочарование, а потом решимость свести к нулю и оставить без выполнения царскую волю:

«В продолжение письма моего от 3 (15) марта относительно провинции Боко-ди-Каттаро имею честь сообщить вашему сиятельству, что на прошедших днях я сам был тамо и лично удостоверился о искренней приверженности тех народов к России, и что оная провинция как по сей причине, так и по самому [259] положению ее может в случае нужды служить для содержания турок с той стороны в страхе и для обороны противу них, и я обо всем том ныне доношу высочайшему двору. Залив Боко-ди-Каттаро есть наилучший в свете, граница, окружающая провинцию, почти неприступна, так что при помощи черногорцев и малого числа наших войск безопасна от нападения многочисленнейшего неприятельского войска. Жители той провинции имеют до четырехсот судов, которые почти все сильно вооружены артиллерией и тем обеспечены от всякого нападения корсаров, и до пяти тысяч славных матросов. Оруженосцев же в одной провинции Боко-ди-Каттаро имеется до 12 000, и храбрость их довольно известна. Приверженность всех жителей вообще к государи» императору нашему столь велика, что готовы жертвовать не токмо собственностью, но и жизнью, и верить им можно в том несомненно. Я счел обязанностью для безопасного мореплавания преусердного сего к России народа учредить конвой как по Адриатике, так и по Черному морю. Положение и прочие выгоды сей провинции возбудили внимание также и других правительств, и желание оную приобресть и склонить черногорцев на свою сторону. Мне известно, что на сей конец была в Рагузе доверенная от английского правления особа. Употреблено было много труда, а еще более золота, и, может быть, успели бы англичане, если бы не воспрепятствовал им в том пребывающий в Каттаро агент наш господин Санковский, который, я могу уверить ваше сиятельство, есть человек предостойный и преусердный к службе государя императора.

Узнав о приверженности к нам Далмации, где находится до 6000 французского войска, я намеревался и тот народ освободить от ига французского, и положил уже тому начальное основание, приказав капитану Белли с тремя кораблями, двумя фрегатами и четырьмя бригами отправиться к островам, лежащим против Далмации, на коих, мне известно, находится по нескольку французских войск, и овладеть ими. Между тем сам отправился сюда, чтобы взять 2 или 3 батальона егерей и, соединившись с капитаном Белли, следовать к Далмации; потом же, снесясь с жителями, приступить к делу. Для высадки тамо я намерен был употребить еще и до 300 черногорцев и надеялся верно с своими силами, совокупно с далматами, выгнать тех 6000 французов.

По возвращении же моем 27 числа марта в Корфу получил я в тот же день имянное его императорского величества повеление от 14 минувшего декабря; чтобы со всеми военными и транспортными судами, состоящими под моим начальством, при первом удобном случае отправиться к черноморским портам нашим. Ваше сиятельство легко вообразить себе можете, с каким прискорбием я должен был видеть, что все мои вновь предположения, [260] о возможном и успешном приведении коих в действо цочти нельзя было сомневаться, вдруг соделались тщетными...»{13}

Сенявии успел (еще до всей этой передряги с внезапным приказом паря о возвращении) сделать много для того, чтобы привязать к русским население города, кормившееся морской торговлей. Он уже собирался сделать окончательно Боко-ди-Каттаро своей новой базой для дальнейшей борьбы с французами в Далмации и приступил даже к подготовительным действиям для борьбы за Рагузу, но путаница, порожденная поздним получением устаревшего по существу приказа Александра, сильно помешала осуществлению мероприятий адмирала. Только новые бумаги, полученные на острове Корфу, и особенно перемена в настроениях паря, убедившегося в чисто захватнических намерениях Наполеона и вице-короля Италии Евгения относительно Далмации, позволили Дмитрию Николаевичу подумать, уже опираясь на прямо выраженное ему «благоволение» Александра за взятие Боко-ди-Каттаро, о более энергичных действиях в Далмации.

Вот как переживались все эти превратности дипломатических судеб на эскадре Сенявина и среди горожан Боко-ди-Каттаро:

«Адмирал, лично удостоверясь в искренней преданности жителей, освободил их от всякой повинности, обеспечил сообщение с Герцеговиною, а для покровительства торговли учредил конвой до Триеста и Константинополя. К таковым милостям и попечениям бокезпы де остались неблагодарными. Старейшины от лица народа поднесли адмиралу благодарственный лист и предложили жизнь я имущество в полное его распоряжение. В несколько дней снаряжено на собственной щет (местных) жителей и вышло в море для поисков 30 судов, вооруженных от 8 до 20 пушек, что, по малоимению малых военных судов при флоте, было великою помощию. Распоряжение сот принесло более пользы, нежели могли бы доставить налоги. Милосердие и кротость нашего правления были в совершенной противоположности с правлением соседа нашего Наполеона».

И снова мы узнаем от Броневского то, что стараются скрыть официальные документы: упорную и ловкую борьбу Сенявина, исправляющего ошибки, и опрометчивые решения царя.

«Адмирал, узнав о приверженности к нам жителей Далмации, занятой 6000 французских войск, предпринял и сей народ освободить от угнетавшего vs. ига. Капитан Белли, с 3 кораблями, 2 фрегатами и 4 бригами, получил повеление овладеть островами, противу Далмации лежащими. Митрополит вместо пресимой тысячи обещал собрать 6000 воинов, и вызвался сам имя предводительствовать, почему адмирал 25 марта отправился [261] в Корфу, дабы и там сделать нужные распоряжения на случай замыслов неприятеля, взять с собой 3 батальона егерея и, соединившись с Белли, совокупно с далматами, выгнать французов; но, прибыв в Корфу, получил именное повеление от 14 декабря прошедшего 1805 г. со всеми морскими и сухопутными силами возвратиться в Черное море, отчего предприятие сие, в успехе которого нельзя было сомневаться, соделалось тщетным. Главнокомандующий начал делать приуготовление к отплытию, а повеление скрыл в тайне, дабы преждевременным объявлением не встревожить напрасно жителей. Когда граф Моцениго уведомил его, что по его депешам генерал Ласси командовать должен морскими и сухопутным» силами, то адмирал, чтоб развязать свое недоумение, решился вскрыть бумаги, на имя генерала Ласси надписанные, где к удовольствию своему нашел, что все силы должны остаться в Средиземном море. Адмирал послал бриг возвратить войска с генералом Ласси, но его уже не застали в Константинополе, а сам 19 апреля с 2 кораблями и фрегатом, посадив на оный 6 рот егерей, прибыл в Катаро, где узнал, что число французских войск в Далмации уже гораздо умножилось, а как к тому же не получено никаких повелений от государя, то и решился поступать токмо оборонительно и защитить Боко-ди-Катаро я взятой остров Курцало. Наконец от 15 маия государь император изъявил монаршее благоволение адмиралу за все новые распоряжения по занятии Катаро, равно и за решимость открыть предписания на имя генерала Ласси, с таковым повелением, что он утверждается во власти главнокомандующего, в может действовать по своему благоусмотрению, соображаясь с прежними наставлениями столько, сколько положение дел и настоящие обстоятельства дозволят»{11}. Александр благодарил Сенявина за невыполнение царского указа об уходе в Черное море.

Дальше