Содержание
«Военная Литература»
Военная история

Глава V.

Сражение под Полтавой.
27 июня 1709 г.

1

Шведский лагерь, осадивший Полтаву, сам оказался в осаде. Осажденные шведами полтавчане страдали от недостатка боеприпасов, а осажденные Петром шведы страдали и от недостатка пороха и от недостатка пищи. Осажденные полтавчане оборонялись, нападали на шведов, едва только замечали где-либо ослабление охраны неприятельской линии, а русские войска и до перехода через Ворсклу и особенно после не переставали тревожить шведов. Король и Реншильд и другие генералы очень хорошо знали, что у русских, войск по крайней мере раза в два больше, чем у них, и некоторые из них были такими опытными, одаренными и зоркими военачальниками, что понимали: если русские их всячески беспокоят, то это значит - ищут поскорее генеральной битвы, а следовательно, согласно военной аксиоме - не делай того, чего хочется неприятелю, - нужно отсиживаться в укреплениях, откуда русские хотят их выманить для боя. Но именно последствия русской умелой обороны и заставили Карла решиться на бой. Вот что говорит человек, не отходивший во второй половине июня от постели больного короля и пользовавшийся его доверием: "Наконец, было решено пойти на решительное действие. Две причины, одинаково важные, заставили короля решиться на это. Во-первых, недостаток в припасах, а затем постоянные движения по соседству неприятеля, который был по крайней мере втрое сильнее нас и который не переставал нас тревожить (harceler) днем и ночью только за тем, чтобы утомить наши войска"{1}. Казаки реяли вокруг расположения шведов, нежданно показывались и так же внезапно скрывались.

Шведскому командованию перед сражением не могло не быть известно, что русская армия снабжена обильной артиллерией, [719] снарядами и, главное, порохом, превосходным, всегда вызывавшим зависть иностранцев. Если бы даже у шведов на все их орудия хватило пороху в грозный для них день 27 июня, то и тогда они не могли бы противопоставить семидесяти двум русским орудиям никакой сколько-нибудь соответствующей артиллерийской обороны и не в состоянии были бы выдержать артиллерийскую дуэль. Но ведь почти все шведские пушки, еще до того как попали в руки русских вместе со всем обозом в шведском лагере под Полтавой и затем в руки отряда Меншикова под Переволочной, не участвовали в сражении и, значит, представляли собой бесполезный железный хлам, так как пороху к началу боя хватило только на четыре орудия. Четыре артиллерийских ствола против семидесяти двух русских!

Но в данном случае Карлом руководили, как и в течение всего похода, безмерная самоуверенность и поразительное по неосведомленности и губительнейшему легкомыслию презрение к противнику. Захотел взять Полтаву, не тратя пороху, лихим штурмом без подготовки - положил несколько тысяч своих солдат и не взял. Видит, что придется все-таки тратить последние запасы пороху на артиллерийский обстрел Полтавы и на подводимые под город мины: ничего, пороху не щадить, город взять! Но обстрел тоже ни к чему не приводит, класть мины, как следует, шведы не умеют, ни одна мина не взрывается, русские умудрились вовремя открывать эти мины и утаскивать из них порох себе на потребу. Королю докладывают, что после этих новых трат пороха в конце апреля, мае, июне для предстоящего боя уже только лишь на четыре пушки может хватить пороху. Ничего! И без пушек можно будет русских перебить, а русский порох и весь их обоз забрать: "Все найдем в запасах у московитов!"

Политически Карл положил начало гибели своей армии в шведского великодержавия, предприняв покорение России с силами, ни в малейшей пропорции не находившимися в соответствии с грандиозной задачей. Стратегически он совершил вопреки советам, увещаниям и настояниям почти всего своего окружения ряд непоправимых промахов, подчинив все соображения одной мысли: кончить войну в Москве, причем завоевание Белоруссии и Украины было лишь как бы подсобной операцией перед далеким походом в Москву. О могуществе созданной после Нарвы грозной, дисциплинированной, хорошо оснащенной регулярной русской армии Карл упорно не хотел и слушать.

Наконец, обстоятельства сложились так, что когда наступил момент боя, то Карл даже и как тактик, т. е. в области, в которой он был гораздо сильнее, чем как политик и как стратег, ни в малой степени не проявил своих бесспорных талантов. [720] Как и всегда, он обнаружил в этот день непоколебимое личное мужество, но и только. И Реншильд, и Левенгаупт, и Шлиппенбах, и Роос не получили от короля в это утро ни одного сколько-нибудь дельного, сколько-нибудь ценного указания. Щведские историки так же любят приписывать решающее значение в гибели войска Карла XII ране, от которой, лежа в своих носилках, страдал король, точь-в-точь как французские историки объясняют поражение Наполеона морозами 1812 г., а Бородинскую неудачу - тем, что император простудился. Страдающее патриотическое чувство побуждает их искать причины поражения в случайностях.

Политические и стратегические ошибки предрешили неотвратимую ни при каких условиях неудачу завоевательной авантюры, предпринятой Карлом XII. Но если эта неизбежная неудача превратилась в самую ужасающую катастрофу, какую только можно себе представить, то уж это объясняется рядом особых условий, при которых развертывались непосредственные военные действия. Ни Карл, ни его окружение, включительно с весьма мудрым и проницательным (задним числом) генерал-квартирмейстером Гилленкроком, не имели в самом деле ни малейшего понятия о русском народе, о белорусах, об украинцах и никогда даже не допускали мысли о том, что не только регулярные вооруженные силы России будут, не щадя себя, яростно биться с вторгшимся неприятелем, но и население областей, через которые он будет проходить, окажет ему упорное сопротивление, будет истреблять по лесам рассеянные остатки разгромленной армии Левенгаупта, будет избивать шведов у Стародуба и на берегах Псела, Ворсклы, Днепра, будет уничтожать или отгонять от днепровского берега лодки и паромы, на которые так рассчитывал Мазепа, будет деятельно помогать гарнизону в отчаянной обороне Веприка, убегать из своих деревень при подходе шведов и ничего не доставит добровольно в лагерь врага - ни хлеба, ни мяса, ни сена. Полный провал в деле Мазепы явился неожиданностью и для изменника, и для его искусителей и покровителей. Уничтожение Батурина, разгром изменивших запорожцев, геройское сопротивление жителей Веприка и Полтавы - все это были явления одного порядка, все это было прямым проявлением народного сопротивления, которое и не предвидел Карл и которое он не понял.

Основная политическая цель, поставленная себе и своему войску Карлом XII, была бы абсолютно недостижима, даже если бы шведский король был несравненно талантливее, чем он был на самом деле, и если бы Петр не обладал и малой частью той гениальности и энергии, которыми он обладал на самом деле. Но так как Карл XII решительно отказывался считаться [721] с действительностью, так как накануне Полтавы он полагал, что он - накануне повторения первой Нарвы, крушение, покончившее с его иллюзиями, оказалось таким уничтожающим, таким неслыханным, о каком никогда и мечтать не могли самые непримиримые враги Швеции и ее монарха.

И по шведским и по русским свидетельствам, картина положения шведов перед катастрофой была не весьма для них отрадная. Настоящей шведской армии (природных шведов) оставалось 19 тыс. человек, остальные были нерегулярные вспомогательные отряды - мазепинцы и волохи. В общем было около 30 тыс. со всеми этими нерегулярными силами. Не желая тратить шведские части до генерального боя, Карл XII после нескольких неудачных и дорого стоивших попыток овладеть городом приказал 5 тысячам запорожцев взять Полтаву, обещая ее предоставить им за эту услугу на полное их усмотрение. Хлеба и мяса у шведов было теперь, летом, немного больше, чем зимой и весной, но пива и водки не было.

С артиллерией дело обстояло плохо. Пушек крупного калибра оставалось всего 16 (из них четыре 8-фунтовых, четыре гаубицы, восемь 6-фунтовых) и 16 легких орудий (полевых). Но снарядов на все тридцать две пушки была всего одна сотня, и в Полтавском бою действовали поэтому, как уже было сказано, всего четыре орудия. Остальные все были взяты русскими со всем обозом, не сделав ни одного выстрела в этот день.

Часть шведской артиллерии погибла, потопленная сначала в литовских, а потом в белорусских болотах, часть попала в руки русских под Лесной, так же как в руки русских попали пушки, заблаговременно свезенные в Батурин предусмотрительным (хоть и не до конца все предусмотревшим) Мазепой. Пушки, взятые впоследствии победителями под Полтавой в шведском ретраншементе, а потом Меншиковым под Переволочной, уже задолго до того, как попали в руки русских, были бесполезны для шведов, потому что пороху для них не хватило. Даже для ружей пороха становилось угрожающе мало. Карл и его штаб рассчитывали сначала на запасы, которые вез (но не довез) к ним Левенгаупт, потом на запасы Мазепы, а после разгрома Батурина и особенно после неожиданно обнаруженной безнадежной слабости изменившего гетмана, за которым не пошла Украина, все упования на поправку материальной части шведской армии король и штаб возложили на приход из-за Днепра шведского ставленника короля Станислава Лещинского с польской армией. Но все эти надежды постепенно развеялись без следа, и пришлось в самое трудное время воевать против сильной русской артиллерии почти без пушек. Хорошая кавалерия, прекрасно обученная, опытная в [722] боях стойкая пехота, хоть и та и другая были измучены страшной зимой, еще были налицо и могли выполнять боевые функции. Но артиллерия катастрофически ослабела как раз к началу осады Полтавы. Особенно жестоко сказалось именно отсутствие пороха.

Где было тонко, там и рвалось у шведов. Под Лесной Левенгаупт потерял не только всю артиллерию, но еще хуже для шведов было то, что Левенгаупт, уходя из района Лесной со своей разбитой армией, не поспел вовремя к Пропойску, и драгунский отряд Фастмана опередил его и сжег мост через реку Сож, так что Левенгаупт велел побросать в реку немедленно почти весь громадный запас пороха, который он еще успел забрать с собой при отступлении. Транспорт его погиб почти весь еще у Лесной, но именно та часть его, где были запасы пороха, и была самой драгоценной частью всего, что он вез Карлу XII. Этого пороха должно было хватить до Москвы и во всяком случае его хватило бы до Полтавы. Но он погиб в волнах Сожа, а то, что припас Мазепа в Батурине, было взорвано при поджоге города.

Забегая вперед, должно напомнить для полноты картины, что под Переволочной взято было 19 пушек среднего калибра, 2 большие гаубицы и 8 мортир. Нужно думать, что и при бегстве от Полтавы до Переволочной часть орудий была брошена и не сразу отыскана.

Больше всего в эти предполтавские дни Петр боялся, что шведы сообразят, как рискованно им немедленно принимать бой, и уйдут за Днепр, т. е. совершат большое стратегическое отступление, о котором уже давно твердил Карлу XII граф Пипер. Царь всполошился, узнав, что есть признаки, будто бы указывающие на подготовку к отступлению неприятеля: "Объявляю вам, что шведские дезертеры (sic. - Е. Т.) сказывают, что в сих числех или граф Пипер или иной кто из знатных шведских персон, с несколькими стами шведов поехал к Днепру искать того, чтобы как возможно за Днепр перебраться; чего для надобно господину гетману послать от себя указы не мешкав к полковнику Калагану и к прочим командиром, обретающимся за Днепром, дабы они весьма того накрепко смотрели, чтоб оных шведов за Днепр не перепустить, и того для везде по берегам всякие перевозные суда и лодки обрать и приставить крепкие караулы"{2}.

Неожиданное появление в шведском лагере перебежчиков в ночь на 26 июня, по-видимому, окончательно побудило Карла ХII не откладывать битвы. Вот что читаем в дневнике событий, ведшемся в штабе Петра. "В первых часах ночи Семеновскою полку ундер-офицер, изменив, уехал к шведскому королю и говорил, что в ночь на 27-е число учинил нападение на войско [723] царского величества и тем принудил к баталии", утверждая, что уже 28 числа царь ждет с востока нерегулярное подкрепление в 40 тыс. человек конницы. Изменник прибавил, что, когда подкрепление придет, то "до генеральной баталии не допустят и всю армию его королевскую могут по рукам разобрать". Дальше читаем, что "как король Карл услышал" об этом, то "весь изменился и пришел в великую робость и ходил до полутора часа безгласен в размышлении, от того наипаче в ноге болезнь умножилась". Изменник дал королю указание, что в войске русском "имеется полк новобранный, на котором мундир простого серого сукна, который в баталиях еще не бывал", и поэтому нужно направить сильное нападение на этот полк и "разорвав линию полка того крыла отрезать", и таким образом король может получить "викторию". Выслушав это, "король, обратясь, просил фельдмаршала и генералитет завтрашнего числа, т. е. 27 июня, в шатры царя московского на обед и приказал фельдмаршалу Реншильду, чтоб с начала ночи против 27-го числа войско было в строю в полной готовности к баталии. Фельдмаршал Реншильд начал было предлагать, что баталия назначена 29-го числа. Король затряс головой и дал знать, чтоб о том не говорить"{3}.

Изменник ("немчин") говорил правду: уральское нерегулярное конное подкрепление действительно пришло 28 июня, как и ждали в русском лагере. Но и он, и Карл ошиблись лишь в том отношении, что русские разгромили шведскую армию и без этой опоздавшей подмоги{4}.

Сообщение изменника о "40 тыс." нерегулярной конницы с Урала (которая в самом деле в большом количестве пришла 28 июня, опоздав к битве) покончило со всеми колебаниями Карла.

2

Вечером 26 июня, когда Левенгаупт был на аванпостах, следя за далеким движением в русском лагере, и когда Гилленкрок был тоже где-то очень занят, Карл XII велел фельдмаршалу Реншильду явиться и объявил, что ночью он намерен атаковать русских в их лагере. Совершенно случайно при этом в барак короля пришли граф Пипер и полковник Дарлекарлийского полка Зигрот. Для Левенгаупта, когда он вернулся с аванпостов, это решение короля было неожиданностью. Никакой точной диспозиции ни он, ни Гилленкрок, ни Роос, ни Шлиппенбах, ни сам Реншильд, всецело в этот вечер одобрявший короля, не получили. Они могли только сообщить полковым командирам о решении Карла и о том, что им будут своевременно переданы нужные приказания. Это обещание не было исполнено. Шведскому [724] войску уже в поздний час велено было выстроиться, и перед фронтом медленно проносили носилки, на которых полусидел-полулежал король. Он говорил частям, по фронту которых его проносили, что надеется на их всегдашнюю храбрость в предстоящем бою. Карл велел затем опустить носилки на землю и сказал, что проведет тут первые ночные часы. Он объявил, что, вследствие невозможности сидеть верхом, он назначает главнокомандующим Реншильда. Генералы расположились тут же около него. В два часа ночи Реншильд велел начать движение по направлению к русскому лагерю. Левенгаупт возразил, что в темноте может выйти путаница. Реншильд приказал повиноваться и при этом очень грубо оборвал Левенгаупта. Начинало светать; наступал рассвет вечно памятного во всемирной истории 27 июня 1709 г.

Шведская пехота шла за кавалерией, - и тут только шведское командование, уже знавшее о редутах, которые сейчас же после перехода через Ворсклу Петр приказал строить перед ретраншементом, начало отдавать себе несколько более реальный отчет в значении этих сооружений. Шведы, впрочем, пока больше различали горизонтальную линию шести редутов, чем перпендикулярные к ним выстроенные четыре редута. Два из этих перпендикулярных редутов еще только достраивались. Шведы услышали далекий стук молотков и топоров, и по мере приближения шведского войска все слышнее становился шум производимой в редутах работы.

Но почти тотчас же этот отдаленный, неясный шум был заглушен грянувшими первыми русскими залпами: русские уже накануне, 26 июня, твердо знали, что сражение будет в самые ближайшие дни, а может быть и часы, и кавалерийский авангард Меншикова уследил шведов, едва только они вышли из своего лагеря, в самом начале третьего часа, когда еще было темно, но вовсе не тогда, когда рассвело, как пишут шведские историки, всячески силившиеся представить полтавское дело как игру случайных неблагоприятных для шведов обстоятельств, а русскую победу как нечто совсем не предвиденное неподготовленными и вначале растерявшимися победителями. Напротив! У русских был зрело продуманный план предстоящего сражения, были распределены места и роли между Шереметевым, Меншиковым, Брюсом, Боуром, организованно было бесперебойное и частое доставление сведений Петру, распоряжавшемуся всеми главными движениями.

А у шведов, по позднейшему признанию и Левенгаупта, и Гилленкрока, никакой решительно диспозиции, ни хорошей, ни худой, не было, и Карл затем во время сражения почти не вмешивался в распоряжения Реншильда, только старался подбодрить [725] солдат, и его возили по его приказу в самые опасные места боя. Реншильд в этот день производил жестокую путаницу, ссорился с Левенгауптом тут же в разгаре боя, и тот просто отказался к нему обращаться. Достаточно сказать, что, уже подходя к русским редутам, решительно никто из начальников не знал, нужно ли будет их штурмовать или обходить?

Но раздумывать было поздно. Реншильд дал сигнал: атаковать редуты,- и шведская кавалерия помчалась во весь опор.

Это первое нападение, шведов было произведено с такой "фурией", что очевидцы убеждены были в намерении неприятеля немедленно, этой же атакой не только смять русскую кавалерию но и, прорвав редуты, ударить на ретраншемент и стоявшую в нем армию. Но уже эта первая атака не дала результатов, на которые рассчитывал Карл. Русская конница сопротивлялась упорно и неоднократно отбрасывала неприятеля, но шведам всякий раз помогала ("сикурсовала") пехота, а русская пехота еще не появлялась. Бой был жестокий, и генерал-поручику Рену (Ренне) ведено было отойти от неприятеля, вправо от нашего ретраншемента. Боуру при его отступлении даны были два задания: во-первых, стараться наводить неприятеля на редуты (о количестве которых шведы не знали), чтобы подвергнуть врага артиллерийскому обстрелу из редутов, и, во-вторых, "накрепко смотреть, чтоб гора у него (у русских. - Е. Т. ) была во фланге, а не назади, дабы неприятель не мог нашу кавалерию под гору утеснить"{5}. Эти "указы" и были в точности Боуром выполнены.

В четвертом часу утра Петр послал Меншикову приказ: "дабы конные полки от баталии отвел и стал бы от ретранжемента царского величества к горе".

Но Меншиков оказал этому приказу сильное сопротивление. Он ответил царю, что неприятельские потери пока велики, а у русских весьма малы ("упадок весьма малой"). Указал также, что если бы шведская пехота не помогла кавалерии, "то бы вся неприятельская кавалерия была бы порублена".

Он обратил также внимание Петра на то, что просто невозможно отступать, когда оба фронта стоят так близко друг от друга ("сорок сажен"), и "ежели сказать направо крутом, то тем придается дерзости неприятелю", который сейчас же начнет преследовать прямо в тыл ("за хребтами"), и справиться будет невозможно. Меншиков не только отказался выполнить царский приказ, он еще просил Петра, "чтоб изволил прислать в сикурс (на помощь. - Е. Т. ) несколько полков пехотных".

Но Петр вовсе еще не желал превращать навязавшийся кавалерийский бой в генеральную баталию и никаких пехотных полков Меншикову не послал. А схватка становилась все ожесточенное, [726] и уже ходили в палаши, "кавалерия его царского величества с неприятельской кавалерией на палашах рубились".

Шведам удалось к пятому часу захватить два редута (которые русские не успели достроить). Но оставалось еще два редута, "обращенных к линии" неприятельской (вертикально), которые шведы взять уже не могли. Русские в разгаре боя вторглись в неприятельскую линию и потеснили шведскую кавалерию, взяв у шведов "четырнадцать штандартов и знамен". Битва становилась все более и более жестокой. Генерал Ренне был ранен, под Меншиковым были убиты две лошади. Петр потребовал тогда вторично, чтобы Меншиков прервал бой, отступил и стал бы там, где ему было приказано в неисполненном им первом повелении.

Но Меншиков опять не повиновался, хотя царь на этот раз для большей внушительности передал приказание через генерал-адъютанта. Мотивировал Меншиков свой довольно рискованный образ действий (вторичное неповиновение категорически повторенному приказу верховного командования) так. Он "всепокорнейше" доносил через того же присланного Петром генерал-адъютанта, что если оставить редуты "без сикурсу", то шведы завладеют и остальными редутами. А если продолжать бой за редуты, то неприятельская кавалерия через поперечную линию шести редутов не пройдет. Редуты разделили атакующих, и тут-то постигла шведов первая серьезная неудача в роковой для них день. Русской кавалерии удалось отрезать от неприятельской армий, с тяжкими потерями подвигавшейся к линии шести поперечных редутов, шесть батальонов пехоты и несколько эскадронов конницы. Отбрасываемая русской конницей и огнем редутов, шведская кавалерия в шестом часу утра стала постепенно отступать, и, тогда-то по личному приказу Петра Меншиков с пятью эскадронами конницы, получив в подмогу пять батальонов пехоты, бросился за уходившими к Яковецкому лесу от поля битвы отрезанными частями шведов, возглавлявшимися генералами Шлиппенбахом и Роосом.

В одном из наших документов распоряжение Петра о немедленной посылке князя Меншикова и генерала Ренцеля объясняется так: "После сего его царское величество немедленно спешил подать помощь Полтаве; для сего он отрядил князя Меншикова и генерала Ренцель с несколькими полками конницы и пехоты. Они отрезали сообщение неприятелю от осажденного города". При разгроме отряда Рооса шведов пало убитыми и ранеными 3 тыс. человек{6}. Но, конечно, участь отряда Рооса, как и отряда Шлиппенбаха, была предрешена, едва только они были оторваны и отброшены от главной массы сражавшихся у русских редутов шведских войск.[727]

Увлекшись преследованием отступившего Боура, шведы попали прежде всего под огонь редутов. Им удалось занять только два, которые спешно достраивались еще в ночь перед боем и не были вполне готовы. Остальные же редуты били по неприятелю жестоким огнем, а затем шведы попали и под огонь из ретраншемента, который "они получили себе во флангу".

Артиллерийский огонь учинил "великой неприятелю упадок". Даже еще до того как по зарвавшейся шведской коннице стали бить из ретраншемента, один только огонь редутных пушек "оторвал" от главной массы шведской наступающей армии шесть батальонов пехоты и несколько эскадронов кавалерии. Эта оторванная часть бежала, ища укрытия, в лес. Но тут на нее напали преследовавшие ее русские с пятью полками конницы и пятью батальонами пехоты. После краткого боя бежавшие в лес шведы принуждены были сложить оружие. Первым сдался генерал-майор Шлиппенбах, а затем и генерал-майор Роос (неправильно называемый в наших документах Розеном).

3

Посмотрим, какие основные моменты сражения больше всего запечатлелись в сознании главною действовавшего лица. Вот как описывал Петр свою "великую и нечаемую викторию", одержанную русскими "с неописанною храбростью" и незначительными потерями, "с малою войск наших кровию", - это описание мы находим в письме, которое он написал в самый день битвы 27 июня 1709 г. А. В. Кикину: "...сегодня на самом утре жаркий неприятель нашу конницу со всею армиею конною и пешею отаковал, - которая (конница. -Е. Т. ) хотя по достоинству держалась, однакож принуждена была уступить, однакож с великим убытком неприятелю. Потом неприятель стал во фронт против нашего лагору (sic. - Е. Т. ) против которого (неприятеля. - Е. Т. ) тотчас всю пехоту из транжамента вывели и пред очи неприятелю поставили, а конница - на обеих флангах, что неприятель увидя, тотчас пошел отаковать нас, против которого наши встречю (навстречу. - Е. Т. ) пошли и тако оного встретили, что тотчас с поля сбили. Знамен и пушек множество взяли". Петр отмечает в конце этой коротенькой записки пленных генералов: Реншильда, Шлиппенбаха, Штакенберга, Гамильтона, Рооса ("Розена"), министра Пипера, Гемерлина и Седерьельма. А пока он дописывал эту записку, привели еще принца Вюртембергского. Об участии Карла XII Петр, когда писал Кикину, еще не имел сведений и не знал, успел ли король бежать или же убит: "а о короле еще не можем ведать, с нами ль или с отцы нашими обретается"{7}.[728]

Эта написанная в самый день Полтавы краткая, в нескольких строках записка главнокомандующего и непосредственного участника боя - необычайно важный документ. Все, что говорит в ней Петр, всецело подтверждается дальнейшими, более обстоятельными показаниями: он дал точную схему основных моментов битвы.

Утром еще до рассвета ("весьма рано, почитай при бывшей еще темноте") шведы напали почти всеми конными и пешими силами своей армии на нашу кавалерию "с такой фурией", чтобы не только расшвырять в сторону русскую конницу, но и овладеть редутами, которые эта конница прикрывала. Русское сопротивление оказалось, однако, таким сильным, что шведы овладели лишь двумя недостроенными редутами, от остальных же были отброшены и притом с тяжкой потерей: преследуя их при отступлении, русские "оторвали" шесть батальонов пехоты и несколько эскадронов кавалерии и загнали их в лес, откуда им уже не пришлось выйти.

Таков был первый акт трагедии гибели шведской армии.

Но одолеть всю неприятельскую кавалерию, которая имела тут же постоянную поддержку пехоты, а русская конница сражалась, не имея вовремя поддержки своей пехоты, было невозможно. Царь приказал поэтому вопреки желанию Меншикова русской кавалерии отступить на правую (от ретраншемента) позицию, чтобы дать время вывести из ретраншемента пехоту. Генерал-поручик Боур исполнил успешно этот маневр, и шведы, увлекшись преследованием, ошиблись в расчете расстояния и оказались между двух огней, так как ретраншемент оказался у них с фланга. Левенгаупт поспешил на помощь шведской коннице, но был отбит убийственным огнем артиллерии, защищавшей ретраншемент. Кавалерия шведов после этого прекратила свое наступление вовсе и отошла далее расстояния пушечного выстрела. Это был второй акт битвы.

Ликвидировав в этом месте нападение, Петр послал Меншикова и генерал-лейтенанта Ренцеля с пятью полками конницы и пятью батальонами пехоты в тот лес, где скрылась оторванная в начале боя от главных шведских сил часть их армии. Шведы в лесу оказались в совсем отчаянном положении. Ими тут командовали два выдающихся генерала из лучших, какими располагал Карл XII: Шлиппенбах и Роос. Истребительный бой длился недолго. Шлиппенбах сдался первым, Роос попытался выбраться из чащи, и его отряд успел бежать к своим редутам. Но русские, преследуя его по пятам, обступили редуты, и к Роосу явился русский барабанщик, передавший требование: немедленно сдаться. Роос просил отсрочки. Ему дали на размышление полчаса, после чего "генерал-майор Розен (Роос. - Е. Т. ) со всеми при нем бывшими, из редут вышед, ружье положили и на [729] дискрецию сдались". Так кончилась третья операция этого утра.

Чем больше вчитываться в имеющуюся документацию (и прежде всего в "Журнал" Петра и "Книгу Марсову"), тем яснее становится, что в верховном руководстве русской армии в день Полтавы было с самого начала дела два течения, два воззрения на то, где должна произойти развязка дела. Меншикову представлялось, что следует продолжать очень успешно начатый в ранние утренние часы бой, ударить всей конницей на шведов и, усиливая конницу пехотой, обратить шведов в бегство, в которое может вовлечься вся шведская армия. Но Петр с этим явно не согласился. По его мысли, генеральная баталия должна была произойти позже и разыграться иначе. Он приказал Меншикову отойти к редутам, гениально обдуманного значения которых Меншиков не понял так глубоко, как это понял сорок лет спустя, анализируя Полтаву, известный теоретик военного искусства Мориц Саксонский. Петр предвидел, что в этих редутах захлебнется и окончится наступательный порыв шведской кавалерии, который безусловно был у нее, когда она в предутренние часы вышла из своего лагеря.

Это и случилось: наступательный порыв шведов выдохся. Весь успех шведов в этой первой стадии боя ограничился, таким образом, лишь овладением двумя недостроенными редутами в самом начале атаки.

Остальные два редута "в линию" неприятеля и все шесть "поперечных" остались в русских руках, несмотря на все усилия неприятелям огромные понесенные им потери. Мало того. Как сказано, когда Меншиков и Ренцель помчались к лесу и пока они там ликвидировали бежавшие и укрывавшиеся в лесу отряды Шлиппенбаха и Рооса, генерал-лейтенанту Боуру, оставшемуся на обороне редутов, было приказано отступить и стать вправо от ретраншемента. Шведская кавалерия вздумала было Боура преследовать, для чего ей пришлось "со многою трудностию" и с "великим уроном" пробиваться через линию оставшихся в русских руках "поперешных" редутов, терпя жестокий огонь. И эти жертвы были ни к чему: "Боура не догнали, и он стал, где было ему приказано, вправо от ретраншемента. Тут вступила в дело обильная русская артиллерия, бывшая в ретраншементе, и открыла такой огонь по шведам, увлекшимся "гоньбой за Боуром", что они, поражаемые картечью и ядрами, были отброшены и остановились с таким расчетом чтобы быть "дале выстрела полковой пушки"{8}. Ведь отстреливаться им было нечем. Так закончилась первая стадия сражения, когда происходило кавалерийское состязание, поддержанное пехотой. Шведская кавалерия получила эту поддержку в начале боя, в первые предутренние и утренние часы, а русская конница получила [730] помощь пехоты (в виде пяти батальонов) лишь в начале шестого часа, когда Меншиков и Ренцель, устремясь против Шлиппенбаха и Рооса, вконец разгромили их отряды и взяли в плен обоих. Но вся масса русской пехоты еще ждала своего часа в ретраншементе.

Во французской рукописи, посланной в Польшу свидетелем и участником Полтавского сражения, есть некоторые отклонения и уточнения сравнительно с текстом установившейся реляции. Автор отделяет два события: разгром и пленение Шлиппенбаха, командовавшего левым флангом неприятельской кавалерии, причем тут он не называет вовсе ни Меншикова, ни Ренцеля, а затем уже говорит: "В то время как это происходило, его царское величество, заботясь сначала о том, чтобы помочь Полтаве, отделил для этого князя Меншикова и генерала Ренцеля с некоторой частью кавалерии и пехоты по направлению к этому городу, и они отрезали коммуникацию неприятельской армии с осаждающими город. Как только князь Меншиков приблизился к неприятелю, бывшему под командой генерал-майора Розена (Рооса. - Е. Т.), так он напал на неприятеля с фронта и с левого фланга со стороны леса с такой силой, что из трех тысяч их состава почти все были убиты или взяты в плен. После этого действия князь вернулся со своими войсками к полю битвы, - оставив генералу Ренцелю лишь очень немного, чтобы довершить победу над тремя полками, которые были в траншеях, и к которым присоединился генерал Розен (Роос. - Е. Т.). Генерал Ренцель напал на эти три полка с такой храбростью, что после, небольшого сопротивления и малой потери с русской стороны генерал Розен (Роос. - Е. Т. ) сдался на милость с остатком своих войск"{9}. Автор французской рукописи называет разгром Рооса "вторичным поражением" шведов, считая первым - разгром Шлиппенбаха.

В своем лживом до фантастичности описании Полтавского сражения участник боя летописец Нордберг представляет дело так, что якобы эта первая бурная кавалерийская атака до такой степени смутила русских, что они уже готовы были уйти за Ворсклу, но, мол, тут шведы сделали ошибку, они остановились внезапно в своем успешном преследовании русской конницы и дали ей время оправиться. А когда царь увидел, что шведы не идут на помощь отброшенному и отрезанному от своих генералу Роосу, то он начал выводить из ретраншемента свою пехоту (для продолжения боя){10}. Все это совершеннейший вздор. Ни одного момента не было, когда Петр помышлял о бегстве русской армии за Ворсклу. Что же касается до "ошибки" шведов, не выручивших погибавшего Рооса, то дело было не в ошибке, но в абсолютной невозможности спасти отряд Рооса. Аксель Спарре, посланный на выручку, не решился пробиться [731] сквозь русские ряды и помочь погибавшим под русскими ударами кавалеристам Рооса. Он вернулся к Реншильду и заявил, что незачем больше думать о Роосе и что "если полковник Роос не может со своими шестью батальонами защитить себя от русских, то пусть убирается к черту и делает, что хочет"{11}.

Спарре был фаворитом Карла XII и поэтому не стеснялся даже с главнокомандующим. Но ясно, что по существу Реншильд с ним согласился. Роос был предоставлен своей участи... Он сдался в плен с немногими, не изрубленными людьми своего отряда. Все это происходило еще в начале боя, когда у солдат еще держалась, правда, уже не весьма крепкая, надежда на победу. Дальше пошло хуже, и шведские участники боя приписывают прогрессировавший упадок духа отчасти тому, что уже с момента проникновения в зону редутов для шведов стала очевидной невозможность отстреливаться сколько-нибудь успешно от обильной и прекрасно снабженной артиллерии противника.

Карл был неузнаваем в это роковое для него утро. Он провел эти невознаградимые ничем утренние часы (от начала шестого до восьми), не решившись отдать ни одного приказания растерянным, раздраженным генералам, стоявшим около его носилок. Если выдохся в неудачной борьбе за редуты наступательный порыв шведской кавалерии, то ведь пехота была еще почти не тронута. Но, очевидно, король видел, что и пехота его непохожа сегодня на ту, которая в прежние годы обеспечивала за ним всегда инициативу в боях. В эти часы, когда кончилась борьба за редуты и еще не началась "генеральная баталия", казалось, наступило затишье перед новым порывом бури. "Как пахарь, битва отдыхает", - сказал именно об этом моменте Полтавского боя великий поэт. Но в русском лагере не было бездействия: шли деятельные приготовления к боевому наступлению сорока двух батальонов, начался постепенный, неторопливый, но непрерывный выход их одного за другим из ретраншемента и занятие намеченной для них позиции. Именно эти три часа почти полного бездействия шведов показали Петру, что враг уступил ему инициативу, а непонятное вначале молчание шведской артиллерии показало русским, что этой артиллерии почти вовсе не существует.

Главные силы шведов, отступившие после жаркого боя у редутов, стояли перед лесом и, по наблюдению Петра, не были способны немедленно напасть на ретраншемент ("увидели, что неприятель от прохода своего сквозь редута еще сам в конфузии находится и строится у лесу"). Русское командование тотчас воспользовалось этим перерывом. Русская пехота была выведена из ретраншемента, ей было придано шесть полков кавалерии, [732] до той поры не участвовавшей в происходящем бою, Русские силы - пехота впереди, кавалерия "позади пехоты обведена" - были выстроены в боевой порядок.

4

Приближался решающий момент, когда на сцену должны были выступить главные силы пехоты, до той поры в сражении не участвовавшие. В шатер Петра вошел фельдмаршал Шереметев в сопровождении "всего генералитета пехотных полков". Уже было начало шестого часа утра, когда царь, фельдмаршал и генералы вышли из шатра, и Петр, сев на коня, начал объезжать пехоту и артиллерию. Петр начал смотр пехотных полков, стоявших под ружьем "во всякой исправности", и затем стал осматривать также артиллерию.

Во время этого, смотра царь поделился с фельдмаршалом таким соображением: у шведов. 34 полка, у русских - 47, "и ежели вывесть все полки, то неприятель увидит великое излишество (перевес на стороне русских. - Е. Т. ) ив бой не вступит, но пойдет на убег"{12}. А поэтому решено было не выводить вовсе и держать в резерве в ретраншементе шесть полков: Гренадерский, Лефортовский, Ренцелев, Троицкий, Ростовский и Апраксин и, кроме того, три батальона послать к монастырю "для коммуникации с Полтавой". Когда приказ Петра был объявлен означенным полкам, то солдаты этих полков выразили большое огорчение и стали непосредственно упрашивать царя, чтобы он "повелел им вытти и быть в баталии". Петр счел уместным обратиться к солдатам с разъяснением: "Неприятель стоит близь лесу и уже в великом страхе; ежели вывесть все полки, то не даст бою и уйдет: того ради надлежит и из прочих полков учинить убавку, дабы через свое умаление привлечь неприятеля к баталии".

"Высходе 6 часа" ведено выводить пехоту из ретраншемента, а с половины седьмого пехотные полки стали строиться "в ордер баталии". Первые батальоны полков стали в первую линию, а за каждым батальоном первой линии стал второй батальон того же полка.

Наступал седьмой час утра, когда Петр приступил к осуществлению основного своего намерения: вывести сорок один батальон пехоты из лагеря, построить их двойным рядом, фланкировать справа и слева эту двойную линию пехоты конными полками, возвращения которых к лагерю он и требовал от Меншикова для этой решающей минуты, и приводить всю эту воинскую массу в боевой порядок. Почти три часа ушло на эту подготовительную операцию - от начала седьмого часа до девяти часов утра. Вот тут-то и сказалось утомление отборной части [733] шведской армии, которая была пущена Карлом с приказом взять редуты и которая редутов не взяла (кроме двух недостроенных) , но потеряла всю свою наступательную мощь на этой отчаянной неудачной попытке. Три часа Петр и Шереметев могли действовать, распоряжаться, готовить войска, и никто, ни одна часть шведской армии не посмела нарушить полного спокойствия и уверенности их действий.

В седьмом часу к выстраивавшейся линии пехоты стали подъезжать к левому крылу этой линии Меншиков с 6 драгунскими полками, а к правому крылу генерал-лейтенант Боур с 18 драгунскими полками. Такое построение, - чтобы на обоих флангах пехоты стояла конница, - предрешено было самим Петром, но когда Меншиков и Боур со своими драгунами заняли предуказанные им места, то царь снова стал озабочиваться вопросом: не уйдет ли неприятель без бою? Дело в том, что с приходом конницы к обоим флангам русская боевая линия очень уж явно увеличилась и стала даже на вид длиннее, чем линия шведская, стоявшая пока в некотором отдалении "в логовине у лесу без действия". Чтобы не отпугнуть шведов, наблюдавших издали, Петр решил укоротить слишком удлинившийся правый фланг и вдруг приказал увести 6 драгунских полков (из 18, какие у Боура были). Волконскому велено было отвести эти 6 полков к стоявшему подальше со своей конницей гетману Скоропадскому.

Волконский и Скоропадский обязаны были вступить в дело, лишь если усмотрят, что неприятель уклоняется от боя и уходит.

Фельдмаршал Шереметев не был на этот раз согласен с Петром. Шереметев боялся уводить из линии эти полки Волконского, не желал "умаления фронта" и уменьшения русской армии, готовящейся принять бой. Петр, однако, не хотел соглашаться с фельдмаршалом и говорил ему: "Победа не от множественнаго числа войск, но от помощи божией и мужества бывает, храброму и искусному вожду довольно и равнаго числа..." и предлагал ему поглядеть на стройное и исправное русское войско, стоявшее перед их глазами. Но генерал-от-инфантерии князь Репнин стал в этом споре на сторону Шереметева, заявляя, что "надежнее иметь баталию с превосходным числом, нежели с равным"{13}.

Когда 6 драгунских полков вышли из линии конницы Боура и стали отходить в тыл (к Скоропадскому), воины заметили движение в стоявшей поодаль "в логовине" шведской армии. Она начала движение вперед, прямо на русское войско. Тогда Петр выехал перед фронтом своих войск и громко произнес несколько слов, которые передаются так: "За отечество принять смерть веема похвално,а страх смерти в бою вещь всякой хулы [734] достойна", и отдал приказ идти навстречу приближавшимся шведам. Шереметев ехал непосредственно вслед за царем, а за. Шереметевым - генералитет. Петр остановил коня и сказал, обращаясь к Шереметеву: "Господин фельдмаршал, вручаю тебе мою армию, изволь командовать и ожидать приближения неприятеля на сем месте". Затем помчал коня к первой дивизии,, над которой, как сказано, решил принять непосредственное командование.

Было начало девятого часа утра, когда загремела русская артиллерия. Шведы были, по некоторым показаниям{14} , всего в 25 саженях от русской линии, и первые же залпы вырвали много жертв из их рядов. Четыре шведские пушки отвечали слабо, но первый шведский натиск был необычайно силен и направлен больше всего (это запомнили все участники боя) в одну точку: на первый батальон Новгородского полка. В русской армии в этот момент еще не все знали, чем объяснялась энергия и целеустремленность шведов в данном случае. Изменник, унтер-офицер Семеновского полка, находился в рядах близ Карла и указал королю на полк, одетый в мундиры серого сукна, который он считал полком новобранцев, т. е. слабым полком. Изменник ошибся, он не знал, что Петр предвидел последствия его действий, и, как сказано, велел 26 июня переодеть в серые мундиры один из лучших своих полков - Новгородский. И все-таки круто пришлось Новгородскому полку. Карл решил именно тут прорвать линию русского войска. На стоявший впереди первый батальон новгородцев были направлены сомкнутые строем два шведских батальона разом. Шведы вломились, штыковым боем прокладывая себе дорогу в глубь первого батальона.

Все источники отмечают, что генеральная баталия началась одновременным наступлением шведов и русских друг на друга. От пленных после битвы было узнано, что именно русская артиллерия с первых же залпов "устрашаемым и ужасным огнем" расстроила неприятельские ряды и привела Карла в гнев и отчаяние: "...едва не от перваго залпа (неприятель. - Е. Т. ) пришел в отчаяние, и великой урон неприятелю учинился и в великую конфузию пришел, хотя король швецкой с превеликим гневом на своей колышке, ездя всюду, и всюду скрыжал зубами и топтал ногами, стучал головою от великого дешператства (отчаяния. - Е. Т.), но ничем в порядок своей армии привести не мог"{15}.

За эти два часа "генеральной баталии" (от 9 до 11 часов утра), как можно установить, судя по воспоминаниям некоторых участников и наблюдателей, битва прошла через две стадии. В первые примерно полчаса наступательный порыв шведов продолжался со всей силой, и тут-то они натолкнулись на непоколебимое, истинно героическое сопротивление шедшей [735] навстречу им русской армии. Губительному огню подверглись лучшие полки Карла XII: Упландский, Кальмарский, Иончепингский, Ниландский, и все, что оставалось от королевской гвардии вообще. По утверждению шведских участников боя, больше половины боевого состава этих полжов было истреблено русским орудийным и ружейным огнем, а затем в штыковом бою. Пали прежде всего почти все офицеры перечисленных отборных полков. Ядро ударило в носилки короля, он упал на землю и на миг лишился чувств, был поднят солдатами и положен на новые, импровизированные носилки из скрещенных пик; мгновенно распространившийся между шведами слух о смерти Карла подорвал дух армии, хотя близко к носилкам находившиеся и знали, что слух неверен.

Началась вторая стадия кровавой битвы, продолжавшаяся остальные полтора часа, когда еще можно говорить о сражении, о борьбе, а не о паническом бегстве шведов врассыпную. Теперь речь шла о том, чтобы по возможности сохранить некоторый порядок при отступлении и не поддаться постепенно овладевавшей солдатами панике. Фельдмаршал Реншильд, по-видимому, сам поддался панике, наблюдая бывшую перед его глазами страшную картину. Мчась к тому месту, откуда солдаты на скрещенных пиках уносили короля, он кричал еще издали: "Ваше величество, наша пехота погибла! Молодцы, спасайте короля!", не понимая, очевидно, что этим криком вконец убивает всякую попытку Левенгаупта, Акселя Спарре и уцелевших военачальников поддержать дух сражавшихся. Один за другим были перебиты почти все 24 солдата, сменявшиеся у носилок Карла, пока не удалось, наконец, усадить его на лошадь раненого драбанта и вывезти из страшной свалки. Уже не было и признака сколько-нибудь упорядоченного, организованно руководимого отступления. Исчезли последние признаки повиновения и дисциплины. Не только никто не слушал приказаний, но никто их уже и не отдавал. Фельдмаршал Реншильд, граф Пипер искали спасения в сдаче в плен. Другие (Аксель Спарре, Гилленкрок, Левенгаупт) бежали вместе с королем на юг.

К 11 часам все было кончено. Началось бегство врассыпную, русские конники врубались в кучки беглецов, искавших спасения кто в своем брошенном лагере, кто в окрестных лесах. Кто не успевал вовремя бросить оружие и дать знать, что он сдается в плен, подвергался немедленному уничтожению. Смертельная опасность для бегущих шведов усиливалась тем, что бежать-то по направлению к своему лагерю приходилось мимо тех же русских редутов, сыгравших такую роль в ранние утренние часы сражения. Теперь из этих редутов сыпались пули на беглецов, и одна из них, кстати сказать, ранила лошадь драбанта, на которую пересадили страдавшего от раны Карла XII.[736]

Стоявшая на обоих флангах русская кавалерия стала обволакивать шведов с их обоих флангов, и вскоре всем фронтом русская армия ринулась на неприятеля. Это была жесточайшая резня. Русские бились с обычным мужеством и забвением опасности, которые на протяжении, всей истории проявлял русский народ, когда понимал, что дело идет о защите страны от нагло вторгшегося, попирающего русскую землю завоевателя. Шведская армия была бесспорно лучшей по дисциплине, по храбрости, по выучке, наконец, по опытности в военном деле из всех армий тогдашней Западной Европы; полководец, ею командовавший, признавался в те времена выше по своим военным дарованиям, чем самые тогда прославленные западноевропейские военачальники, выше герцога Мальборо, выше Евгения Савойского. Но и эта первоклассная европейская армия, и этот первый по своей репутации из тогдашних западноевропейских полководцев были совсем неслыханно разгромлены, были отчасти физически, отчасти морально уничтожены, стерты с лица земли вместе с исчезнувшим в этот день навсегда, после векового могущества и славы, шведским великодержавием.

Всего два с небольшим часа длилась эта кровавая встреча, завершившая Полтавский бой: в 9-м часу утра она началась, к 11-ти все было кончено. Но предоставим слово Петру: "...однако ж то все далее двух часов не продолжалось ибо непобедимые господа шведы скоро хребет показали, и от наших войск с такою храбростью вся неприятельская армия (с малым уроном наших войск, еже наивяще удивительно есть), кавалерия и инфантерия весьма опровергнуты, так что шведское войско ни единожды потом не остановилось, но без остановки от наших шпагами и байонетами колоты, и даже до обретающегося леса, где оные пред баталиею строились, гнаны". Карл на носилках ("в качалке") был на месте боя, но распоряжался мало, и вовсе не только потому, что ослабел от своей раны и хирургической операции,- хватило же у него физических сил, присутствия духа, распорядительности, сообразительности и энергии, чтобы во всю прыть бежать сначала в карете, потом верхом прямо с места, где погибла его армия, к Днепру, а затем через Днепр, через пыльные турецкие степи, под жгучим солнцем, все дальше и дальше от русских пределов. Он потому был так инертен и бесполезен в бою, что русское командование и русское войско не дали ни ему, ни его генералам времени распоряжаться. Ведь и бывшие в вожделенном здравии испытанные и талантливые, не уступавшие своему королю в храбрости и превосходившие его выдержкой генералы вроде Реншильда, Левенгаупта, Шлиппенбаха, Рооса ровно ничего не сделали в этот страшный для них день непоправимого национального несчастья.

Шведы сражались храбро. Был опаснейший момент для русской [737] армии. Это произошло в самом начале "генеральной баталии", т. е. последнего двухчасового боя, решившего дело. Отборный, "учрежденной неприятельской полк шел наступным боем и приближался с великим дерзновением на Новогородской пехотный полк наступил". Яростная, неудержимая шведская атака сломила сопротивление первого батальона, смятого шведами, которые на этом пункте оказались в двойном количестве, и неприятель "на штыках сквозь прошел" через первый батальон. Еще немного - и все левое крыло было бы отрезано. В этот страшный момент примчался Петр, остановил начавшееся замешательство, и под его личной командой второй батальон того же полка и оставшиеся в живых немногие солдаты только что сбитого первого батальона, бросились в штыковую контратаку. Тут-то Петр и подвергся смертельной опасности: его шляпа была пробита пулей. Этот миг сражения уже после боя перед лицом солдат Меншиков описывал так: "Аще бы и не ты, благочестивый государь, предстал в самое лютейшее и погибельнейшее время, в которое неприятель Новогородского пехотного полку первый баталион сбил и уж начал отрезывать левое крыло от главной линии, на котором крыле он с 6-ю полками кавалерии находился, в оное самое лютое время огня к тому погибающему месту изволил прибыть и исправить, какового дела кроме Бога и тебя великого государя никто б мог исправить". Впоследствии было установлено, что опасность быть отрезанными в тот момент грозила не шести, а девяти полкам.

Петр, подобно другим великим полководцам, обыкновенно, как уже было нами сказано, совершенно правильно избегал личного риска и бесполезного молодечества, которое может в случае смерти вождя очень дорого обойтись его солдатам и привести к поражению и гибели всей армии. Но Петр считал, что в исключительных случаях главнокомандующий имеет моральное право рисковать собой. Документы о Полтавской битве приписывают исправлению положения в Новгородском полку решающее значение: "ибо все щастие реченной баталии от единого оного исправления зависело".

В этом сражении солдаты проявили полнейшее презрение к смертельной опасности. Они не давали и не просили пощады, и когда враг дрогнул и побежал, то русских нельзя было удержать ничем. Отогнав далеко врага, они преследовали его и в поле, на громадном расстоянии от Полтавы, и в лесу, где он прятался, ища спасения. Когда русская армия узнала о сравнительно не таких больших своих потерях, как ожидалось,- то чувство гордой радости еще увеличилось в войске, разгромившем опасного агрессора.

Граф Пипер вбежал в шведский ретраншемент под самым городом Полтавой, уже зная, что русские разгромили армию и [738] что короля либо куда-то увезли шведы, либо русские, если вообще он еще жив. Пипер решил выполнить последнюю свою службу: он хотел сжечь письма и бумаги, находившиеся в помещении короля. Но этого сделать уже не успел. Русская конница мчалась к шведскому ретраншементу. Пиперу с сопровождавшими его Седерьельмом, королевским секретарем, и Дюбеком пришлось, спасая свою жизнь, броситься с другого выхода прямо к полтавскому валу и здесь сдаться в плен. Весь кабинет Карла с находившимися в нем бумагами и двумя миллионами саксонских золотых ефимков, награбленными во время стояния шведского короля в Саксонии, попали в руки победителя.

Уже в половине десятого "вся неприятельская линия была сбита с места и по лесу прогнана", и пехота, тесня отступающих шведов, заняла постепенно место, на котором была перед этим вражеская линия, и двинулась дальше. Но довольно скоро отступление шведов стало превращаться в паническое бегство, и вся русская драгунская кавалерия бросилась преследовать и рубить бегущих. Русские кавалеристы устремились к лесу, где пытались спастись беглецы, и части помчались прямо к валу Полтавы, под которым был перед битвой расположен шведский лагерь.

5

В генеральной баталии, шедшей с 9 до 11 часов утра, участвовало русской пехоты всего 10 тыс. человек "в первой линии", а прочие "еще и в баталию не вступили". Этот факт, старательно замалчиваемый всеми без исключения западными историками Полтавской битвы, стоит подчеркнуть, так же как и другой факт, категорически опровергающий выдумку Нордберга (сдавшегося в плен в конце битвы), будто шведы начали свое "отступление", лишь пробыв несколько часов близ поля битвы. Наши источники отмечают, что сдавшаяся под Полтавой шведская армия "большая часть с ружьем и с лошадями отдалась и в плен взяты"{16}. Только на самом "боевом месте и у редут" пересчитано было 9224 неприятельских трупа. Русская кавалерия преследовала разбежавшихся в разных направлениях шведов: "В погоне же за бегущим неприятелем гнала ноша кавалерия болши полуторы мили, пока лошади утомились и иттить не могли", и "от самой Полтавы в циркумференции (в окружности. - Е. Т. ) мили на три и болши на всех полях и лесах мертвые неприятелские телеса обретались". Пришлось разбросать кавалерию для преследования и добивания разбежавшихся. Поспешное бегство главной массы к Днепру отсрочило взятие их всех в плен на трое суток.

Битва кончилась. К Петру приводили пленных генералов и [739] полковников, принесли разломанные носилки, в которых был король во время боя. Привели пленного принца Вюртембергского. Царь принял его сначала за Карла. Узнав о своей ошибке, он сказал: "Неужели не увижу сегодня моего брата Карла?" Он обещал большую награду и генеральский чин тему, кто возьмет короля в плен или, если он убит, принесет его тело.

В третьем часу дня в шатер Петра привели пленных шведских военачальников. "Князь Меншиков пленным объявил, чтоб шпаги его царскому величеству, яко победителю, приносили. Первый граф Пипер, встав на колени и вынув шпагу, держал в руках; великий государь повелел принять генералу князю Меншикову.., который по повелению е. ц. в. принимал шпаги у всего генералитета и у князя Витенбергского (Вюртембергского. - Е. Т.), а от штаб- и обер-офицеров принимал генерал Алларт, По отобрании шпаг, е. ц. в. спрашивал фельдмаршала Реншильда о здравии королевском, который его царскому величеству доносил, что король государь его за четверть часа прежде окончания баталии от повреждения раны в ноги в великой болезни изволил отбыть от армии, поруча оную в правление ему фельдмаршалу. Великий государь фельдмаршала Реншильда за то его объявления о здравии королевского величества Карла пожаловал шпагою российскою".

Петр знал о хвастливой выходке Карла накануне битвы и сказал: "Вчерашнего числа брат мой король Карл просил вас в шатры мои на обед, и вы по обещанию в шатры мои прибыли, а брат мой Карл ко мне с вами в шатер не пожаловал, в чем пароля своего не сдержал, я его весьма ожидал и сердечно желал, чтоб он в шатрах моих обедал, но когда его величество не изволил пожаловать ко мне на обед, то прошу вас в шатрах моих отобедать". За этим обедом и последовал известный юмористический тост за здоровье "учителей" в ратном деле, шведов, и горько-иронический ответ Пипера: "Хорошо же ваше величество отблагодарили своих учителей!" За обедом Реншильд и Пипер сказали Шереметеву, что они многократно советовали королю прекратить войну с Россией и заключить с Россией "вечный мир", но король их упорно не слушал. Петр при этом воскликнул, обращаясь к шведам: "Мир мне паче всех побед, любезнейшие".

Конечно, и хозяева-победители и "гости"-побежденные были очень взволнованы грандиозным историческим событием, свидетелями и участниками которого они были всего несколько часов тому назад. И говорили многое, чего не сказали бы в другое время так откровенно. Еще веянье смерти было над ними, еще только садясь за стол, Петр снял с головы шляпу, простреленную шведской пулей, и еще не снял с груди медный крест, погнувшийся от другой шведской пули. И пленники еще явно не [740] могли прийти в себя от ужаса страшной катастрофы, так внезапно оборвавшей навсегда их боевое поприще. После стольких усилий, таких многолетних побед и испытаний кончилось могущество их родины, и померкла слава их вождя. Реншильд и Пипер сказали тогда же за обедом графу Шереметеву, что они не подозревали, что у России такое регулярное войско. Они признали, что только Левенгаупт утверждал, что "Россия пред всеми имеет лучшее войско", но они ему не верили. Оказалось, что после сражения у Лесной Левенгаупт "секретно им (шведским генералам. - Е. Т. ) объявлял, что войско непреодолимое, ибо он чрез целый день непрерывный имел огонь, а из линии фронта не мог выбить, хотя ружье в огне сколько крат от многой пальбы разгоралось, так что невозможно было держать в руках, а позади фрунтов не видима была земля за множеством падших пуль". Но генералы не верили, считали, что это небылица, выдумка: "но все то не за сущее, но в баснь вменено было". Они все, кроме Левенгаупта, думали, что под Полтавой встретятся с войском, вроде того, что было при Нарве в 1700 г., "или мало поисправнее того".

Наибольшее, может быть, впечатление и на Россию, и на Европу произвела эта губительная паника, овладевшая шведской армией, закаленной в боях, бесспорно храброй, строго дисциплинированной, в тот момент последней ее встречи с вышедшей из ретраншементов русской пехотой, когда артиллерийский бой стал быстро уступать место штыковому, рукопашному. По реляции Петра, так называемой "обстоятельной реляции", разосланной 9 июля в списках Нарышкину, Ивану Андреевичу Толстому, вице-адмиралу Крейсу, Кириллу Нарышкину и Степану Колычеву, выходит, что, собственно, окончательный бой, где сшиблись главные силы обеих армий, после жестокого русского артиллерийского огня был решен не через два часа, а уже через полчаса, и, следовательно, в остальные полтора часа уже происходило лишь яростное преследование и истребление охваченного полнейшей паникой неприятеля. Вот что пишет Петр об этом решившем все моменте битвы, причем царь и сам не скрывает своего удивления по поводу столь быстро сломленного сопротивления шведов: "И как войско наше, таковым образом в ордер баталии установись, на неприятеля пошло, и тогда в 9 часу пред полуднем атака и жестокий огонь с обеих сторон начался, которая атака от наших войск с такою храбростию учинена, что вся неприятельская армия по получасном бою с малым уроном наших войск (еже притом наивяще удивительно) как кавалерия, так и инфантерия весьма опровергнуты, так что шведская инфантерия ни единожды потом не остановилась, но без остановки от наших шпагами, багинетами и пиками колота, и даже до обретающегося вблизи лесу, яко скот [741] гнаны и биты". Дальше ясно подчеркивается, что сдача в плен всего командного состава и тысяч вооруженных солдат последовала в начале этого последнего боя: "притом в начале генерал-майор Штакельберк (sic. - Е. Т. ), потом же генерал-майор Гамельтон, також после и фельдмаршал Реншильд и принц Виттембергской, королевский родственник, купно со многими полковниками и иными полковыми и ротными офицерами и несколько тысячь рядовых, которые большая часть с ружьем и с лошадьми отдались и в полон взяты, и тако стадами от наших гнаны". А уже после этой решающей катастрофы бой превратился в преследование и истребление побежавшей с поля разгромленной шведской армии: "В погоню же за уходящим неприятелем последовала наша кавалерия больше полуторы мили, а именно пока лошади ради утомления итти могли, так что почитай от самой Полтавы в циркумференции мили за три и больше, на всех полях и лесах мертвые неприятельские телеса обреталися, и чаем оных от семи до десяти тысячь побито"{17}. По точному смыслу петровской реляции время в этом двухчасовом бою (от 9 до 11 часов утра) распределяется так: полчаса решительного столкновения, когда русские сломили окончательно и безнадежно и физически, и морально сопротивление шведской армии, и полтора часа, когда длилось преследование и добивание беглецов русской конницей, причем ни разу шведы уже не сделали даже и попытки остановиться и оказать боевое сопротивление. Ясно также, что шведы бежали не сомкнутой массой, а врассыпную, потому что Петр подчеркивает это словом "циркумференция", говоря о покрывающих поля вокруг Полтавы шведских трупах. Бегство и преследование шли, очевидно, по разным направлениям, как бы радиусами от Полтавы во все стороны, и концом сражения был тот момент, когда лошади русской конницы, преследовавшей бежавших шведов, уже "ради утомления" не могли дальше идти.

Из всей "Обстоятельной реляции о главной баталии меж войск его царского величества российского и королевского величества свейского учинившейся неподалеку от Полтавы сего иуня в 27 день 1709 лета", переведенной на голландский, немецкий, а затем уже на некоторые другие иностранные языки,- наибольшее впечатление на военных людей и дипломатов, конечно, не могло не произвести известие, на котором особенно настаивал этот документ: "При сем же и сие ведати надлежит, что из нашей пехоты токмо одна линия, в которой с десять тысяч не обреталось, с неприятелем в бою была, а другая до того бою не дошла, ибо неприятели, будучи от нашей первой линии совершенно опровергнуты и побиты и прогнаны".

Итак, выходило, что в те два часа сражения от 9 до 11 утра, которые в русских документах часто называются по преимуществу [742] "генеральной баталией", русские разгромили шведов, пустив в бой всего 10 тыс. человек против значительно большего количества стоявших в начале боя против них в шведской линии{18}. А, с другой стороны, в резерве у Петра были тут же наготове еще около 30 тыс. человек пехоты, кавалерии и артиллерии. Эта громадная резервная сила в русском стане была свежа, прекрасно вооружена, готова к бою, потери ее, понесенные в утренние часы боев за редуты и при ликвидации отрядов Шлиппенбаха и Рооса, были совсем незначительны. Оба эти факта - 10 тыс. в бою и наличность громадного резерва - неопровержимо доказывали, во-первых, моральное и материальное боевое превосходство, какого достигла русская армия после тяжкой почти десятилетней борьбы, а во-вторых, как большое военное искусство русского командования, которое сумело в решающей битве собрать в кулак у Полтавы крупнейшие силы, так и полное, блестящее оправдавшееся доверие Петра к стойкости и одушевлению солдат, к тому, что 10 тыс. русских бойцов хватит, чтобы справиться на поле боя с 16 тыс. шведов, стоявших непосредственно перед этими 10 тыс. Наличие же могучей резервной, совсем не принимавшей участия в бою, армии делало конечный разгром шведов неотвратимым, даже если бы почему-либо выставленные Петром 10 тыс. бойцов потерпели поражение. И надо быть таким безмятежно и бессовестно лгущим трубадуром славы Карла XII, как его духовник Нордберг, чтобы писать о "спокойном отступлении" короля, когда был дан "приказ" отступать. Более полный, уничтожающий разгром очень редко переживала где-либо какая-нибудь армия.

На другой день, 28 июня 1709 г., состоялся торжественный въезд Петра в освобожденную Полтаву. Освобождение пришло вовремя: в крепости оставалось только полторы бочки пороху и восемь ящиков с патронами.

Тут только царь и русская армия узнали в точности, что выдержал этот город. Четыре раза неприятель доводил штурм до такой силы, что врывался через низкий вал в город, и его приходилось с большим трудом выбивать оттуда. Войска в Полтаве было в момент начала осады 4182 человека, потом подбросить удалось с Головиным 900 человек, но главная помощь пришла от мирных жителей Полтавы, пожелавших принять участие в обороне: "градских жителей" набралось 2600 человек. Им было дано оружие, и они сражались наряду с регулярным войском. Из всего этого числа сражавшихся здоровых оказалось 4944 человека, раненых и больных - 1195, а перебито неприятелем и умерло от болезней за два месяца осады 1634 человека. Полтавская осада, по русским данным, не вполне проверенным, стоила шведам за два месяца до 5 тыс. человек. Ядер и картечи в Полтаве [743] давно не имелось, рассказывали полтавцы, и пушки заряжали обломками железа и камней{19}.

Начались похороны жертв боя. Образовывались высокие курганы.

"Дневник военных действий" настаивает, что "по достоверному исчислению" собрано и предано погребению 13 281 "побиенных неприятельских тел"{20}. Если эта цифра точна, то, считая с пленными, взятыми при Полтаве и Переволочной (16 тыс. с небольшим), вся армия Карла оказалась ликвидированной.

Пушек у шведов было забрано под Полтавой и у Переволочной всего 32, но из них 28 не были в бою вовсе в этот день. Ряд свидетельств подтверждает этот, казалось бы, невероятный факт, что у Карла XII в день сражения, от которого зависела его участь, его репутация, судьба его государства, почти вовсе отсутствовала артиллерия. "Мы взяли (в бою. - Е. Т. ) только четыре пушки, так как неприятель озаботился оставить всю свою артиллерию со своим большим обозом, которого (мы. - Е. Т. ) взяли три тысячи повозок", - читаем во французской рукописи, адресованной Бельскому воеводе, приверженцу России, коронному гетману (т. е. Синявскому). Рукопись не подписана. Она хранится в нашем Архиве древних актов и почти совпадает в основном с общеизвестными описаниями Полтавской битвы{21}.

У Нордберга, взятого в плен в день Полтавы, записи которого долгое время были единственными, из двух главных шведских источников по истории Полтавской битвы (потому что другой автор, участник и очевидец похода, Адлерфельд, был убит ядром в самый день сражения), мы читаем, что русские "не осмелились" преследовать шведов, и те, после сражения, отступив "в расстоянии четверти мили, построились вновь и в продолжение четырех часов оставались в вооружении, но враг не осмелился показаться"{22}. Это - классический образчик того, как курьезно и без зазрения совести лжет Нордберг всякий раз, когда ему уж очень хочется унизить ненавистных ему русских и показать, что совсем не свойственно было шведам терпеть поражения вообще, а от русского войска в особенности.

Выдумка о четырехчасовом стоянии в боевом строю шведских беглецов не имеет и тени основания и смысла.

В дополнение к показаниям русских источников приведем слова тоже всячески преуменьшающего в своем повествовании русские успехи старинного шведского историка Фрикселя, обильно пользовавшегося не только государственными, но и частными семейными архивами Швеции и многими документами, которые теперь уже исчезли. Считая, что из-под Полтавы часть армии с королем во главе успела спастись (на два дня) исключительно потому, что царь не сейчас же после боя приказал [744] всей своей армии пуститься догонять шведов, Фриксель пишет, что бежавшие шведы были оставлены на несколько часов в покое, "и это было для них счастьем, потому что весь остаток шведского войска, очистившего поле битвы, находился в полном рассеянии. Уже не было никакого порядка, никакого повиновения, каждый продолжал отступление по своему благоусмотрению, потому что это отступление превратилось в самое настоящее бегство даже и в тех частях, которые не побывали в бою. Если бы русские использовали свою победу немедленно для сильного преследования, то, по всей вероятности, как сам король, так и уцелевшая бегущая часть его армии были бы уже в тот момент взяты в плен или изрублены"{23}. Приведенная выше выдумка Нордберга не стоила бы, чтобы на ней останавливаться, если бы она не была доказательством, насколько недоверчиво, строжайше критически должно вообще пользоваться этим источником. Он местами фантазирует и путает не меньше Гилленкрока, а между тем к нему западные историки, игнорируя русские свидетельства, проявляли всегда гораздо больше совсем незаслуженной доверчивости; чем, например, к генерал-квартирмейстеру Карла. Без Нордберга вовсе обойтись нельзя, но, изучая его, должно быть очень настороже. И Нордберг и Адлерфельд, другой соратник Карла XII в течение всего русского похода, часто лгут, но к сожалению иной раз нет возможности их окончательно уличить, потому что нет третьего очевидца и соучастника, который бы тоже писал изо дня в день историю похода, не разлучаясь ни на один день с Карлом.

6

Трудному испытанию подверглась в день Полтавы русская армия, и выдержала она его с изумительным успехом. Ее моральная доблесть, организованность, способность к маневрированию, дисциплина, железная стойкость - оказались на очень высоком уровне.

Воинский устав Петра был издан лишь в 1716 г., но уже в то время, которое нас тут занимает, перед Полтавой, русская регулярная армия существовала на прочной основе ежегодных рекрутских наборов, систематического обучения и по своему однородному национальному составу и национальному самосознанию была выше европейских регулярных армий, раньше ее возникших, но пополнявшихся наймом и вербовкой. Выше, чем где-либо, в русской армии оказывался и другой моральный фактор: чувство товарищества. Поддержка товарища в бою требовалась не только формально, но и фактически, уже в первые годы петровской армии существовала сплоченность кадров. [745] Конная артиллерия, созданная Петром, сливалась в бою в единое, слаженно действующее целое и с пехотой, которую она охраняла и поддерживала, как это было под селом Добрым (у Черной Натопы), и с кавалерией, которой артиллерийская подготовка так облегчила действия во втором фазисе Полтавского боя, когда русские конники ликвидировали отброшенных к лесу шведов, бывших под командой Рооса и Шлиппенбаха. Полковая конная артиллерия, таким образом, докончила дело, начатое тяжелыми и легкими орудиями русских артиллерийских сил, встретивших в первом фазисе боя убийственным огнем шведскую кавалерию, бурно устремившуюся на редуты в самом начале дела. Эта полная слаженность дружных действий всех трех родов оружия сказалась очень ярко и в третьем, окончательном фазисе боя, т. е. в столь роковой для шведов "генеральной баталии", завершившей разгром шведской армии. Сказывалась она и раньше.

В течение всей Полтавской битвы обнаруживалось неоднократно удачное взаимодействие всех родов оружия. На рассвете, в первые часы битвы, артиллерия полевой фортификации (шести параллельных редутов и только двух перпендикулярных) жестоко потрепала шведскую кавалерию, атаковавшую эти укрепления, а русская конница довершила- разгром и взятие в плен отчасти загнанных в лес, отчасти отогнанных к шведскому лагерю кавалерийских эскадронов и отрезанных от армии шести батальонов пехоты. Шведы снова атаковали редуты и понесли урон, еще больший, чем прежде. Когда в 9 часов утра началась "генеральная баталия", то здесь уже сильно ослабленный противник разом встретился с могучим натиском пехоты, которую очень оперативно поддержал артиллерийский огонь. Смятение в шведских рядах усилилось, когда кавалерийские полки начали обходить шведов с флангов, где с самого начала "генеральной баталии" Петр поставил конницу. Но пушечный огонь довершил катастрофу дрогнувшей шведской армии. "Трудно переоценить огромную роль русской артиллерии в разгроме шведов под Полтавой",- справедливо говорит генерал-лейтенант артиллерии И. С. Прочко, особенно отмечая, что наша артиллерия находилась все время "в самых горячих местах боя и с малых дистанций поражала неприятеля"{24}. К этому необходимо прибавить, что ведь и спустя три дня после Полтавы безусловная и немедленная сдача в плен всей значительной бежавшей с поля битвы части шведской армии была обусловлена непосредственно именно тем, что возвышенности у Переволочной были заняты подошедшей артиллерией Меншикова, а полное отсутствие орудий сделало положение шведов абсолютно безнадежным и не позволило им даже и думать о новом бое{25}.[746]

Отсюда не следует, однако, что мы вправе забыть о громадном значении конницы во все утренние часы Полтавского сражения, кончившиеся разгромом и капитуляцией отрезанных от главной армии шведских частей,- и о том, как затем во время "генеральной баталии" главная тяжесть победоносного боя выпала на долю пехоты. Под Полтавой победило целесообразное, дружное, тактически совершенное взаимодействие всех трех родов оружия. Эта слаженность и своевременность выступлений всех частей явились одним из замечательных достижений петровской стратегии. Большой путь оказался пройденным от "детского играния" под первой Нарвой, т. е. от отсутствия воинского искусства, о чем так иронически поминал сам Петр, до высокого, заслуженного успеха русской стратегии и тактики под Полтавой...

За разгромом шведской армии под Полтавой 27 июня 1709 г. последовало быстрое бегство шведов и короля Карла XII к Днепру. Но русское преследование уничтожило все надежды шведов спастись переправой через реку, и по первому же требованию преследовавшего шведов Меншикова, настигшего их под Переволочной, вся шведская армия принуждена была сдаться на милость победителя. Карл XII и Мазепа успели бежать через Днепр за три часа до прихода Меншикова к Переволочной. И материальная часть разгромленной под Полтавой шведской армии и полный упадок духа как солдат, так и командного состава были таковы, что генерал Левенгаупт, которому король, убегая, передал верховное командование, человек очень храбрый и опытный, счел всякое сопротивление совершенно немыслимым. По окончательному, позднейшему подсчету, сдавшихся под Переволочной шведских пленников оказалось больше: не 14 030 человек, а 16 264. Эту цифру находим в письме Петра царевичу Алексею от 8 июля 1709 г.{26} Когда постепенно впоследствии выловлены были шведы, разбежавшиеся по лесам и полям еще до сдачи всей армии, то общий подсчет пленников дал цифру около 18 тыс. человек.

7

Что Полтава непоправимо разрушила шведское великодержавие, этот вывод некоторые иностранцы, отдававшие себе отчет в случившемся, сделали буквально на другой день после катастрофы Карла XII: не только Украина, но вся Европа оказалась избавленной от угрозы "шведской державы, которая своим честолюбием сделала себя страшной для всей Европы"{27} , - читаем во французской реляции иностранца, участника боя.

Если в двух словах, ограничиваясь основным, грубым в своей беспощадности фактом, характеризовать это событие, то [747] должно сказать так: бежавшая с поля битвы в полном смятении половина шведской армии, почти 16 тыс. человек, примчавшаяся из Переволочной, где Ворскла впадает в Днепр, остановилась тут, и когда преследовавший беглецов Меншиков послал требование немедленной, безусловной сдачи, то все они, не пробуя вступить в бой, сдались, хотя у Меншикова было в отряде всего 9 тыс. человек, т. е. лишь немного больше половины стоявшей перед ним шведской армии. Если принять во внимание, что в Полтавском сражении шведов было убито около 9300 человек{28} , а взято в плен под Полтавой 2864, то неопровержимые цифры, относительно которых в общем шведские показания на этот раз не расходятся с русскими, говорят нам недвусмысленно, что больше половины шведской армии было ликвидировано не 27 июня под Полтавой, а 30 июня (1 июля по шведскому календарю) 1709 г. под Переволочной. Под Полтавой шведы сражались очень храбро, и русские, хоть и одержали победу "с легким трудом и малой кровию против гордого неприятеля", по выражению петровского "Журнала", но все-таки потеряли 4635 человек убитыми и ранеными. А под Переволочной уцелевшая от полтавского разгрома и все еще крупная шведская армия сдалась без боя и без всяких условий неприятелю, который был гораздо малочисленной, и уж этот огромный, окончательный успех не стоил русским ни одного человека.

С точки зрения политических последствий, с точки зрения воинской чести эта капитуляция под Переволочной была для шведов фактом несравненно еще более страшным, чем полтавский разгром. Немудрено, что не только шведские, но отчасти и немецкие, и английские, и французские историки с давних пор либо старались наскоро обойти это событие, так как не были расположены признавать во всей полноте успех русских над вооруженными силами лучшей из тогдашних европейских армий, либо пытались подыскивать смягчающие и оправдывающие шведов обстоятельства. Нельзя сказать, чтобы эти попытки отличались особенной убедительностью.

Начать с того, что эти старания направлены прежде всего к спасению воинской репутации Карла XII, успевшего бежать с Мазепой и с немногими спутниками-шведами из ближайшего окружения и несколькими сотнями казаков-мазепинцев за Днепр, причем Меншиков опоздал всего на три часа и только поэтому не взял короля в плен. Один из последних шведских историков, посвятивших целую книгу возвеличению Карла XII, Артур Стилле, дал сводку этой аргументации, крайне плохо "объясняющей" поведение короля, его генералов и его армии под Переволочной{29}. По позднейшим шведским показаниям, дело рисуется так. Еще в первые часы бегства, когда Карла XII везли в карете его главного министра графа Пипера (сам Пипер [748] сдался в плен в конце битвы), к нему подъехал Гилленкрок (его фамилию часто произносят: Юлленкрук) и спросил: куда направиться? Карл ответил, что надо снестись с генералом Функом, который был в местечке Беликах, а потом уж можно будет решить, куда бежать дальше.

28 июня добежали до Кобеляк. Но тут сломалась карета, и Карла вынесли из нее и посадили на лошадь, которая вскоре в пути пала от утомления. Рана Карла снова открылась, да и перевязана была плохо, после того как король выпал на землю из разбитых русским ядром носилок. Его пересадили на другую лошадь, задерживаться было совершенно невозможно. Беглецы уже знали точно о начавшемся со стороны русских преследовании. В ночь на 29 июня Карл остановился в Новых Сенжарах. Он не мог ехать дальше, рана открылась от быстрой езды и тряски. Но ему не удалось отдохнуть: его скоро разбудили известием, что приближается русская погоня. "Делайте, что хотите!" - ответил Карл. Он молчал и, когда его пересадили на лошадь (ехать в экипаже уже было опасно, русские настигали), помчался вместе с совершенно расстроенными остатками армии, бежавшими в полном беспорядке.

Примчались под Переволочную. Куда дальше? Времени оставались лишь часы, а еще не было решено: переправляться ли через Ворсклу, которая тут впадает в Днепр, или через Днепр? Карл XII не мог решить, кто из его окружения прав: те ли, кто. советует переправиться через Ворсклу, или через Днепр? Первое казалось легче, и потому что Ворскла - более мелкая и узкая. За Ворсклой начинались татарские владения, за Днепром - турецкие. И от татар и от турок можно было ждать гостеприимства. Хотя, конечно, и те и другие не ожидали появления Карла в таком виде... Пока происходили эти колебания, в Переволочную подтянулась утром 30 июня вся бежавшая от Полтавы армия, и генерал Крейц, на этом переходе ею командовавший, осмотрел берег и заявил, что для переправы через Днепр нет никаких средств, и хотел повести войско к Ворскле. Но тут сказалось, как пала дисциплина в шведской армии: солдаты воспротивились настолько, что Крейц решил отложить дело переправы через Ворсклу на другой день. Но уже не было для шведской армии этого другого дня...

Поступили новые тревожнейшие известия: русские войска сейчас будут у Переволочной. Карлу перевязывали рану, когда к нему подошли генералы во главе со старшим из них Левенгауптом. Они заявили королю, что нужно немедленно ему лично спасаться переправой через Днепр. Король раздражался и отказывался. Но выхода другого не усматривалось. На вопрос поставленный Крейцу, возможно ли дать русским бой тут же на берегу, генерал ответил, что он не знает, кого приведут русские: [749] если только конницу, то попытка сопротивления возможна, если же придет и пехота, тогда "нельзя сказать, что случится".

До той поры Карл XII никогда не бежал от опасности, всегда считал это величайшим позором, презрительно издевался над побежденным и спасающимся врагом. Окружающие понимали очень хорошо, что происходило с ним в ту минуту.

Карл решил уйти за Днепр. Впоследствии, через три с половиной года после Полтавы, силясь избавиться от постыдного воспоминания, мучившего его, он писал своей сестре Ульрике Элеоноре, регентше Швеции, что, покидая погубленную им окончательно армию, был убежден, что его солдаты будут как-нибудь переправлены через Ворсклу и что он с ними встретится в Очакове, куда он сам бежал. Все это неясно. Почему он не переправился через Ворсклу и сам, а предпочел путь через Днепр? Если через Ворсклу почему-либо было легче уйти целой армии, то подавно легче было бы и ему с его маленькой свитой. Очевидность говорит о том, что королю предстояло либо немедленно, через несколько часов, попасть в плен к русским ("лучше ехать к туркам, чем попасть в русский плен", - сказал он), либо дать бой спешащему к Переволочной русскому отряду. Но, потеряв всю артиллерию и все боезапасы, имея изнуренных тяжким боем и трехдневным почти безостановочным бегством людей, думая, что на него движется вся победоносная русская армия, Карл, к тому же измученный своей незаживавшей раной, просто не решился идти сам и вести за собой уцелевшую от Полтавы часть своего войска на медленную полную гибель под русскими штыками и пулями. Может быть, он обманывает самого себя, когда пишет в декабре 1712 г. своей сестре, что так как он из-за своей раны не мог быть уже в тот момент, 30 июня 1709 г., полезен своей армии, то поэтому сдал верховное командование другому.

Кто же был этот другой? Генерал Левенгаупт - старший чином из всех бывших у Переволочной генералов - был старым и опытным воином, за которым числилось в его боевой карьере много успехов.

Генералы и офицеры стояли вокруг короля, убеждая его, что единственное его спасение в бегстве. Но Карл по-прежнему не был даже полтавским разгромом поколеблен в том особом предпочтении и покровительстве, которые единоспасающий истинный бог, бог Лютера и капеллана Нордберга, непременно окажет в конце концов ему, "помазаннику господню, королю шведов, готов и вандалов, божьей милостью". "Если бы враг вознамерился нас атаковать, то мои войска, видя меня первого на коне, не будут больше думать о происшедшем несчастье. Они ринутся в бой с той же храбростью, которую они постоянно [750] выказывали во всех случаях, когда я был во главе их. Они одержат победу. Сколько примеров приводит нам история, когда армии, только что разбитые и покинувшие поле битвы, одерживали немного дней спустя блестящие победы над торжествовавшим врагом? Мы надеемся на все от провидения!"{30}

Слушавшие глядели на оратора, лежавшего на носилках, и, твердо зная, что, во-первых, и на коня он не сядет, а во-вторых, если бы и сел, то войска за ним ни за что не пойдут, принялись опять убеждать его в полной невозможности всего того, о чем он говорит.

Дальше предоставляем слово Левенгаупту, который рассказал Петру о последних часах Карла перед бегством за Днепр.

Когда 1 июля Петр прибыл в Переволочную и Меншиков ему тут рапортовал, что в плен он взял 16 295 шведов, то Петр приказал привести взятых в плен при Переволочной генералов во главе с Левенгауптом. Царь спрашивал Левенгаупта о здоровье короля и его ране. Левенгаупт объявил, что рана весьма трудна. Затем на вопросы о короле Левенгаупт объявил: "...когда отошедшая армия с полтавской баталии вся собралась к Днепру, то государь его король оную армию вручил ему, Левенгаупту". А на слова Левенгаупта, что провианта имеется "с нуждой" на три дня и что прикажет король делать, если подойдут русские "в великой силе",- Карл ответил: "что военным советом утвердите, то и исполните". Король прибавил, что при разлучении с армией чувствует, "как бы и душа его с телом разлучалась, но то ему велит неволя делать". Характерно для Карла его заявление при этом, что "едет он к султану турецкому требовать от него помощного войска, через которое бы мог похищенное возвратить и неприятелю воздать равномерно". Уже идя к лодке, король сказал: "более медлить здесь не могу", а затем прибавил, обращаясь к отсутствующим: "Простите, друзья мои, верные и истинные, граф Пипер и Реншильд! Когда б я вашего совета слушал, воистину не был неблагополучен". Он поцеловал Левенгаупта и генералов, а уж садясь в лодку, опять сказал, как мы знаем и по другим показаниям, что лучше бы ему Днепр стал гробом, чем разлучаться с ними, и что он чувствует, будто его душа покидает его.

Подведена была к берегу большая лодка, куда вошли гребцы - несколько шведских драгун. К лодке привязали другую, на которую поставили повозку короля.

Карл XII с несколькими провожатыми отплыл на правый берег Днепра, покидая навсегда русскую землю, которую он предполагал завоевать. Высадившись на правом берегу, Карл, сопровождаемый несколькими верховыми, пересел в повозку и трясся в своей повозке по выжженной жгучим июльским солнцем беспредельной, безводной, безлюдной степи, оглядываясь [751] ежеминутно, не гонятся ли за ним русские. Рана от тряски опять раскрылась. Король не обменялся ни с кем ни единым словом. Он был всегда молчалив: и в долгие годы блестящих побед и непрерывных завоеваний, и в начинавшиеся теперь для него времена унижения, бессилия и стыда.

Не все, желавшие бежать за Днепр, достигли другого берега. Король лично переправился благополучно, но несколько сот казаков и шведов, многие из бросившихся вплавь, так как никаких перевозочных средств не было, на глазах короля потонули в реке. Спасшиеся гурьбой следовали двумя колоннами, одна за Карлом, другая - за Мазепой. Тотчас после переправы, отойдя в глубь степи, обе колонны соединились и быстро удалились от страшного для них Днепра, откуда можно было ожидать немедленной погони. Когда Меншиков спустя три часа подошел к Переволочной - вся толпа беглецов с королем во главе уже бесследно исчезла в необозримой степной пустыне, и глядевшие с левого берега русские не увидели ничего до самого горизонта.

Никто не знает истинных переживаний Карла, покинувшего своих солдат, но зато всем известно, что он был опытный и талантливый полководец, и именно поэтому трудно допустить, что он не кривил душой, когда впоследствии стал злобно и вопиюще несправедливо обвинять не себя, а Левенгаупта в гибельном конце оставшейся на левом берегу Днепра шведской армии, брошенной им самим на явную и близкую гибель.

Но что мог сделать Левенгаупт при всем желании спасти армию? И некоторые современники и затем многие шведские историки укоряют его в том, что он упустил время и не повел войско к берегу Ворсклы, где можно было (будто бы) организовать переправу.

Все это было абсолютно невозможно. Шведская армия уже разваливалась, так как в ней исчезла дисциплина еще до того грозного момента, когда на возвышенностях над шведским расположением явился головной отряд Меншикова.

Солдаты одного из лучших шведских драгунских полков первые отказались повиноваться еще тогда, когда Левенгаупт собирался отвести их к берегу Ворсклы. Началось дезертирство, солдаты некоторых частей либо разбегались во все стороны и прятались, либо даже перебегали в лагерь Меншикова, когда он остановился. Деморализация в таких размерах охватила не все войско, были исключения, офицеры, готовые сражаться,- но, конечно, с момента подхода русских все пропало безнадежно. Наступило утро 1 июля 1709 г.

К шведскому аванпосту приблизился русский парламентер в сопровождении барабанщика. Меншиков требовал немедленной и безусловной сдачи всей шведской армии, грозя в случае отказа [752] напасть на нее и беспощадно истребить. Посланный парламентер ждал немедленного ответа.

Левенгаупт сейчас же приказал всем командирам полков собраться и предложил ответить на вопрос: могут ли они рассчитывать на своих солдат? Откажутся ли их солдаты выполнить боевой приказ или не откажутся? Ответ он получил самый недвусмысленный: люди сражаться едва ли будут. А некоторые командиры даже вполне уверенно ручались, что солдаты не будут слушаться приказа. Обнаружилось, что они уже и сейчас не слушаются: они отказались накануне (30 июня) исполнить приказ запастись, где им было указано, патронами.

Стилле и другие историки, во имя спасения чести короля слагающие всю вину на Левенгаупта, приводят примеры героических ответов некоторых офицеров и т. д. Но эти героические ответы охотно давались впоследствии в дневниках, письмах, воспоминаниях, а Левенгаупт их 1 июля что-то не слыхал.

Итак, альтернатива была одна: или выполнить категорическое требование Меншикова, или быть истребленным при совсем безнадежной попытке начать сопротивление. Левенгаупт еще пробовал чуть-чуть замедлить и отсрочить неизбежное.

Меншиков требовал "сдачи без кровопролития, объявляя ему в рассуждение, что все убежище и спасение у них уже пресечено и чтоб сдались без супротивления, в противном же тому случае не ожидали б никакой милости и все конечно будут побиты. Потом от Левенгоупта присланы были к князю Меншикову генерал-майор Крейц, полковник Дукер, подполковник Граутфетер и генерал-адъютант Дуклас для трактования о здаче, что вскоре и учинено, и со обеих сторон договор подписан, по которому неприятель, в которых было 14 030 человек вооруженных, большая часть ковалерии, ружье свое яко воинские пленники положа, отдались в плен.., и того же дня ружье свое купно со всею артиллериею и с принадлежащею к тому воинскою казною и канцеляриею и 3 знамены и штандарты и с литавры и барабаны отдали посланному нашему генерал-порутчику Боуру. И тако божией помощию вся швецкая толь в свете славная и храбрая армия (которая немалой страх в Европе чинила, а паче бытием в Саксонии) кроме малого числа ушедших с королем от войск российских побито, а достальные взяты в плен"{31}.

Левенгаупт предложил офицерам отправиться в свои части и спросить солдат, будут ли они сражаться? Но, во-первых, солдаты даже и собирались очень плохо, чтобы выслушать этот вопрос главнокомандующего, а во-вторых, если давали ответ, то крайне уклончивый и оговаривались, что "если русских не очень много", то будут сражаться, и делали подобные же оговорки. "Положительные" ответы были редки и значение их [753] сомнительно. Левенгаупт признал, что армия предпочитает капитулировать: "на почетных условиях". Этот ответ и был передан князю Меншикову. Никаких "почетных условий" Меншиков не дал, и Левенгаупт немедленно сдал всю еще оставшуюся после Полтавы шведскую армию. Шведские исследователи приводят как общую цифру пленных на Переволочной на основании шведских архивных данных 15 729 человек, Петр в своем "Журнале" дает цифру 15 921 человек, которая представляется даже некоторым шведским исследователям более точной. Позднейшие русские свидетельства доводят эту цифру до 16 264 человек.

8

Всю безнадежность своего положения шведы увидели, уже будучи в плену, когда 6 июля царь произвел перед их глазами общий смотр своей армии, причем в смотру участвовало и громадное нерегулярное воинство: "Пленные, видев армию царского величества вчетверо большую, нежели каковую видели во время баталии, о великости ее удивлялись". Регулярных войск оказалось 83 500 человек, а нерегулярных 91 тыс., да еще отдельно подсчитано было 2 тыс. "артиллерийских служителей". В общем у русского командования под рукой спустя некоторое время после Полтавской победы оказалось, по подсчетам современника, ведшего дневник военных действий, 176 500 человек{32}.

Ни у одной из великих европейских держав не было в тот момент, во второй половине лета 1709 г., таких громадных, вполне готовых к бою, вооруженных сил.

На этот смотр было выведено 19171 человек пленных шведов.

По своим последствиям, убийственным для Швеции, эта беспримерная сдача всей еще уцелевшей после полтавского побоища шведской армии под Переволочной 30 июня (1 июля) была еще страшнее и, главное, несравненно позорнее, чем даже Полтава. Торжествующий Петр сообщил Москве эту новую радость через коменданта города князя Гагарина: москвичи узнали, что овеянная славой долгих побед лучшая армия Западной Европы окончательно прекратила свое существование и сдалась "яко воiнские полоненики, положа ружье, со фсеми людми и алтилериею (sic. - Е. Т.)... без бою здались... Итако вся армея (sic. - Е. Т. ) неприятелская нам через помощ божию в руки досталась, которою в свете неслыханного викториею вам поздравляем"{33}.

Из имеющихся несколько разноречивых цифровых показаний о шведских потерях убитыми под Полтавой следует признать наиболее достоверной цифру в 8½ тыс. человек с лишком. [754] По "известию от посыпанных для погребения мертвых по баталии", погребено "шведских мертвых тел 8619 человек, кроме тех, которые в погоне по лесам в разных местах побиты". При бегстве весь обоз ("3000 возов") был брошен шведами и попал в руки русских.

По окончательному позднейшему подсчету, шведская армия, сдавшаяся (во главе с Левенгауптом) Меншикову под Переволочной 30 июня 1709 г., была равна 16 264 человекам{34}.

По позднейшим подсчетам Петра в его "рапорте" Федору Юрьевичу Ромадановскому в конце декабря 1709 г. в Москву было доставлено к триумфальному въезду царя в древнюю столицу 22 085 пленных шведов. Так как, по русским же подсчетам, Меншикову у Переволочной 30 июня сдалось около 16 тыс. человек, то выходит, что в сражении под Полтавой 27 июня в плен попало около 6 тыс. человек. По "рапорту" Петра ясно, что он считает тут только шведов, взятых под Полтавой и у Переволочной, а не тех, которые могли быть взяты в плен в предшествовавшее Полтавской битве время. Присчитывая к этой цифре (22 085 человек) свидетельство о погребении 8619 убитых под Полтавой шведов, а также несколько сот (около одной тысячи) бежавших за Днепр шведов и казаков-мазепинцев, мы получим около 31 700 человек, цифру, обозначающую общее количество армии Карла XII, разгромленной в Полтавском бою{35}. Остаются неподсчитанными разбежавшиеся во все стороны и перебитые крестьянами в ближайшие дни в окрестностях Полтавы.

Шведские источники настаивают, что из этих 31 с лишком тысяч человек природных шведов было всего 19 тыс. с небольшим, остальные были нерегулярные силы: волохи, поляки, казаки-мазепинцы, пришедшие еще с Мазепой 24 и 25 октября 1708 г., и больше всего запорожцы.

Вся неприятельская армия, пришедшая завоевывать русский народ, частью лежала перебитая на Полтавском поле, частью тысячами и тысячами шла в глубь России в долгий, двенадцать лет длившийся плен на работы. Весь шведский штаб, все генералы, с которыми Карл XII девять лет одерживал победы, был в русском плену. Сам король спасался где-то в степной пустыне, продолжая паническое бегство, начавшееся для него еще в 11 часов утра 27 июня 1709 г., когда его, лежавшего без чувств на земле возле разбитых в щепки русским ядром носилок, подняли и с трудом уволокли с места страшного избиения остатков его армии.

Высшие чины шведского командования рассылались сначала группами по разным городам Европейской России. Например, в Смоленск сначала были присланы Левенгаупт и Шлиппенбах и при них 13 штаб- и обер-офицеров, а затем туда же Шереметев [755] прислал 375 человек. Петр приказал "иметь с ними обхождение по достоинству их рангов". Ни у кого из пленников не было ничего, никаких "своих скарбов", и они получали провиант от казны{36}.

9

Вольтер решительно выделяет Полтаву из "двухсот сражений", которые, по его подсчету, были даны от начала XVIII столетия до времени, когда он написал свою "Историю".

Эти сражения, говорит он, часто давались армиями в сто тысяч человек, затрачивалось много усилий для достижения малых результатов, и ни одна из этих бесчисленных войн не вознаграждала за все зло, которое она причиняла, ничтожным положительным последствием, которое она имела: "Но результатом для Полтавы было счастье обширнейшей на земле империи"{37}.

Энгельс так характеризует смысл событий 1708-1709 гг.: "На севере - Швеция, сила и престиж которой пали именно вследствие того, что Карл XII сделал попытку проникнуть внутрь России; этим он погубил Швецию и показал всем неуязвимость России"{38}. И что Петр I "должен был сломить" Швецию, это для Энгельса не подлежит сомнению.

Остается добавить, что Петр может быть назван в полном смысле слова новатором в области военного искусства. Военные авторитеты Западной Европы вынуждены были признать, что великая Полтавская победа явилась совершенно новым, оригинальным и громадным русским вкладом в военное искусство. Полтавскую битву изучали и на действиях Петра учились на Западе. На этом стоит остановиться пообстоятельнее.

Известный европейский военачальник середины XVIII столетия - Мориц Саксонский, сын польского короля Августа II, написал и издал в 1756 г. замечательный для своего времени труд по теории военного искусства, который долгое время считался классическим и был настольной книгой у высших руководителей вооруженных сил Европы во второй половине XVIII в.

Мориц Саксонский прославился своими победами над турками, над австрийцами, над немецкими союзниками Австрии во время войны за австрийское наследство, в которой он по приглашению Людовика XV командовал французскими войсками и получил жезл маршала Франции.

Его авторитет и как теоретика и как практика военного искусства был в XVIII в. бесспорен. Добавим еще, что к России он, по-видимому, не питал никаких особых симпатий, так как только из-за русского противодействия не стал курляндским герцогом. Тем интереснее для истории то, что он говорит о Полтаве и о русском военном искусстве в своей книге{39}.

В этом большом фолианте Мориц Саксонский посвящает особую главу (девятую) анализу Полтавской битвы, причем интересны и его рассуждения и некоторые фактические уточнения. Эта глава носит характерное название: "О редутах и об их превосходном значении при боевых построениях". Автор, несмотря на все свои ошибки, в общем довольно правдивый в своих фактических, хоть и очень неполных, повествованиях, прежде всего напоминает о долговременном периоде шведских побед над русскими и о том высокомерии, с которым шведы относились к русским военным силам: "Шведы никогда не осведомлялись о числе русских, но только о месте, где они находятся". Но "царь Петр, величайший человек своего столетия, боролся против военных неудач с терпением, равным величию его гения, и не переставал давать битвы, чтобы приучить к войне свои войска"{40}. Мориц в молодые годы лично встречался и разговаривал с Петром о Северной войне.

Переходя к осаде Полтавы, Мориц Саксонский говорит о военном совещании в царской ставке, о котором он, сын Августа II, мог по своему положению узнать и от своего отца и от других кое-что, передававшееся устно при русском, прусском, саксонском, австрийском дворах, где у знаменитого полководца были большие родственные и деловые связи. Вот что он рассказывает о Полтаве: "Царь собрал военный совет, на котором долго не сходились мнения. Одни хотели осадить (войско. - Е. Т. ) шведского короля московитской армией и создать большой ретраншемент, чтобы принудить его к сдаче. Другие генералы хотели сжечь все на пространстве ста лье в окружности, чтобы довести до голода шведского короля и его армию". Тут автор вставляет в скобках: "Этот совет был не из самых плохих, и царь склонялся к этому мнению". Наконец, другие члены совещания "заявили, что всегда будет еще время пустить в ход это средство, но что раньше нужно еще отважиться дать сражение, ибо есть риск, что Полтава и ее гарнизон будут забраны упорным шведским королем, который там найдет большие запасы и все, что нужно, чтобы пройти через пустыню, которую хотят создать вокруг него. На. этом мнении и остановились. Тогда царь взял слово и сказал: "Так как мы решаем сразиться с шведским королем, то следует согласиться насчет наилучшего способа сделать это. Шведы очень стремительны, хорошо дисциплинированы, хорошо обучены и ловки; наши войска достаточно тверды, но у них нет этих преимуществ; поэтому следует постараться сделать ненужными для шведов эти их преимущества. Они часто форсировали наши укрепления, в открытом поле мы бывали биты искусством и ловкостью, с которыми они маневрируют. Следовательно, должно разбить этот маневр и сделать его бесполезным. Поэтому я держусь того мнения, что[757] нужно приблизиться и шведскому королю, воздвигнуть на фронте нашей пехоты несколько редутов с глубокими рвами, обнести их насыпями и палисадами и снабдить их пехотой. Это требует лишь нескольких часов работы, и мы будем ожидать неприятеля за этими редутами. Нужно, чтобы он разбил линию своего фронта, чтобы атаковать редуты, он там потеряет людей и будет ослаблен и приведен в расстройство (к тому моменту. - Е. Т. ), когда он нападает на нас (т. е. начнет генеральный бой. - Е. Т.), потому что нет сомнения, что он снимет осаду, чтобы пойти на нас, когда он увидит, что мы близ него. Следует поэтому совершить марш так, чтобы к концу дня оказаться в близости к нему, чтобы он на другой день на нас напал, а ночью мы воздвигнем эти редуты". Так говорил русский государь, и весь совет одобрил эту диспозицию". Отданы были соответствующие приказы, и 26 июня к концу дня царь приблизился к шведскому королю. Случилось именно то, на что рассчитывал Петр: "Король не преминул объявить своим генералам, что он хочет атаковать на другой день армию московитов", и уже к концу ночи началось движение шведов.

Продолжая свой рассказ, Мориц Саксонский пишет: "Царь устроил семь (их было десять. - Е. Т. ) редутов на фронте своей пехоты. Они были выстроены старательно, в каждом было посажено по два батальона, а позади стояла вся русская пехота с кавалерией на флангах. Следовательно, было невозможно идти на эту пехоту, не взяв этих редутов, и нельзя было ни оставить их за собой, ни пройти в промежутки между ними, не рискуя пострадать от огня. Шведский король и его генералы, которые ничего не знали об этой диспозиции, увидели в чем дело, только когда это было у них под самым носом. Но, так как машина уже была пущена в ход, было невозможно ее остановить и отказаться от начатого". Мориц отмечает первоначальный успех. шведской конницы, но тут же прибавляет, что и эта кавалерия слишком далеко зарвалась, а пехота была остановлена редутами. Шведы напали на них и испытали большое сопротивление. Русское высшее военное искусство тут принесло большие плоды. "Нет военного человека, - пишет Мориц Саксонский, - который не знал бы, что для взятия хорошего редута необходима целая диспозиция, что в дело пускается несколько батальонов, чтобы напасть на редут разом с нескольких сторон, и что очень часто при этом разбивают свой нос". Правда, "шведы взяли три редута (он ошибся: два, а не три. - Е. Т.), не без больших потерь, но были отброшены от остальных после большой резни". Неизбежным результатом этого было то, что "вся шведская пехота была расстроена при нападении на эти редуты, в то время как пехота московитов в правильном строю вполне спокойно наблюдала это зрелище в двухстах шагах расстояния".[758]

Отступив к главным своим силам, эти потрепанные при русских редутах части не только не успели сами оправиться и прийти в порядок, но внесли смятение в ряды своих товарищей, до сих пор стоявших в полном порядке. Шведам необходимо было время, чтобы восстановить полный порядок в рядах, но именно этого-то им и не дали русские. Русская пехота, стоявшая позади редутов, спокойно, в полном порядке прошла в промежутки между редутами, никем не тревожимая, после того как враг в смятении был уже отброшен, и выстроилась правильным строем лицом к лицу со шведской армией, еще не вполне восстановившей порядок у себя: "Порядок, эта душа сражений, уже не был налицо у шведов", - и их сопротивление было сломлено быстро в "генеральной баталии", о которой автор лишь упоминает.

Мориц Саксонский, как видим, слишком лаконичен и неосведомлен о решающей стадии боя, не задается целью дать систематическое описание Полтавской битвы, он слишком узко и односторонне отмечает лишь то, что по его суждению, больше, чем все другое, дало русским победу: блестящую удачу петровского плана редутов. Ведь даже вся эта глава его теоретического трактата называется: "О редутах и об их превосходном значении при боевых построениях". Поэтому он ничего не говорит о гибели части шведской кавалерии, загнанной в лес, о взятии в плен другой части, пытавшейся спастись у своего ретраншемента, наконец, о двухчасовой "генеральной баталии", решившей участь шведов.

Все эти односторонние и совсем неосновательные увлечения и грубые ошибки не мешают Морицу Саксонскому, военному теоретику Западной Европы XVIII в., сделать общий вывод о великой русской победе и о славном будущем русского народа. "Вот как возможно умелыми диспозициями обеспечить за собой боевую удачу. Если эта диспозиция дала победу московитам, которые еще не были приучены к войне (aguerris) в продолжение периода своих неудач, то на какие же дальнейшие успехи можно надеяться у нации, хорошо дисциплинированной и у которой есть наступательный дух?"{41} Мориц Саксонский не забывает отметить и предусмотрительность русского командования, которое, выводя пехоту для решающего боя, все-таки оставило часть своего войска в редутах, "чтобы облегчить отступление в случае необходимости". В этом - прямой упрек шведскому королю и его генералам, ровно ничего не предусмотревшим, идя в бой, и сделавшим поэтому свое поражение уничтожающей, неслыханной катастрофой.

Французский военный теоретик и историк Роканкур тоже считал Петра I новатором в области тактики и в области фортификации. Вот что он говорит о Полтавской битве: "С этого [759] сражения... начинается новая комбинация тактики и фортификации, заставляющая сделать важный шаг вперед как ту, так и другую. Петр I отверг тот рутинный способ, который с давних пор обрекал армии на неподвижность за непрерывными линиями (он. - Е. Т. ) прикрыл фронт..." Приведя эти слова, русский военный специалист В. Шперк совершенно правильно прибавляет: "Таким образом, Полтавская битва в фортификации в смысле системы укрепления местности, в смысле новых форм фортификации явилась переломным моментом"{42}.

Мы остановились обстоятельно на анализе Морица Саксонского, категорически признающего новаторскую роль петровской стратегии, именно потому, что немецкие, английские и (в меньшей степени) французские историки совершенно игнорируют, замалчивают или умышленно извращают факты, прямо говорящие о творчестве русской стратегической мысли. И даже с почтением говоря о труде Морица Саксонского, они старательно обходят молчанием именно главу, посвященную Полтаве.

10

Если что-нибудь могло еще значительно усилить в Европе потрясающее известие о полной гибели шведской армии и о бегстве короля Карла куда глаза глядят с кровавого поля битвы - это позднейшие сведения о скромных размерах русских потерь и в особенности оказавшееся безусловно правдивым русское официальное свидетельство, что в бой была введена даже не половина, а одна треть русской армии, остальные же находились в резерве и полной боевой готовности. Для боя в первой линии у каждого полка взяли только по одному (первому) батальону батальоны второй линии не все участвовали в бою, единственное исключение составлял Новгородский полк, у которого бились в самой гуще битвы в ее разгаре два батальона: первый, наиболее тяжко пострадавший в бою, и второй, который был поведен в штыковую атаку лично самим Петром и успех которого сыграл такую громадную роль. Таким образом, неслыханная, сокрушительная победа, уничтожившая шведов, была достигнута малым числом русских, фактически участвовавших в бою, над всей шведской армией, выведенной на поле Реншильдом. Уже это изумляло иностранных наблюдателей политических событий. И это мучительное для самолюбия и воинской репутации шведской армии исчисление сил очень убедительно подкреплялось почти одновременно распространившимися известиями о сдаче всей бежавшей от Полтавы шведской армии под Переволочной девятитысячному отряду Меншикова, т. е. войску, почти вдвое меньшему, чем сдавшаяся ему без боя вместе со своим главнокомандующим армия Левенгаупта. Не [760] узнавали в Европе ни в самом деле превосходную, первоклассную армию шведов, ни ее прославленного во всем свете победоносного полководца. Увеличилась и сила русских воинов, т. е. тех, кого ни за что не хотели ни понимать, ни признавать, но о которых составляли себе очень долго определенное, весьма в общем невысокое мнение со слов шведов и поляков враждебной России партии.

Конечно, о самом Петре уже до Полтавы во многих странах Европы успели изменить то презрительное мнение, которое после первой Нарвы усиленно распространяли Карл XII и его генералы, офицеры и даже шведские солдаты и которого сам король продолжал держаться вплоть до Полтавы. Но о великом незнакомце, русском народе, только после Полтавы стали думать, тоже в большинстве случаев враждебно, как и прежде, однако уже с оттенком страха, а не презрения. Не только в России пропаганда противников петровских реформ утратила значительную долю своей прежней силы, но и в Европе начали обнаруживать живейший интерес к петровским новшествам и всей его внутренней деятельности те, для кого до той поры Петр был все еще непонятен. Чудовищный, непоправимый разгром шведских вооруженных сил заставил многих во Франции, в той же Англии пересмотреть и перерешить утвердившееся у многих шаблонное воззрение на Петра, как на самодура и чудака, любящего лазить но мачтам, рубить дрова, ковать железные штанги, токарничать, смолить корабли, за панибрата пить водку и курить трубку в гостях у шкиперов и на свое горе ввязавшегося в борьбу с северным "Александром Македонским", в такую борьбу, в которой он непременно сломает себе шею. И шея вдруг в самом деле оказалась сломанной, но не у "чудака плотника и кузнеца", а именно у шведского "Александра Македонского". И вдруг побежденными оказались не "косолапые русские мужики", не умеющие воевать, а викинги "северные рыцари Остроготии". И как побежденными! Тогдашняя Европа жила в атмосфере военных браней, дышала пороховым дымом. Но ни одна из побед иностранных полководцев даже а отдаленно не походила на кровавую Полтаву, на позорную для шведов Переволочную. Даже первая Нарва, глаголемая как "полная" победа Карла XII, не шла ни в какое сравнение с русской победой под Полтавой.

После Нарвы от гибели и от плена спаслось 22 967 человек, считая только спасшихся и пришедших в Новгород солдат дивизий Автонома Головина, генерала Вейде и князя Трубецкого, и не считая "нерегулярной конницы", которая, по утверждению "Журнала" Петра, спаслась почти вся. Все эти силы вошли в состав новой армии, которую немедленно стал тоже готовить и вооружать Петр. И сколько из этих "нарвских беглецов" били потом[761] своих победителей под той же Нарвой в 1704 г., под Эрестфером, под Петербургом, под Калишем, под Лесной, под Полтавой! И как били! Под Нарвой дрался в 1700 г. русский отряд, которому поручено было только овладеть крепостью на самой далекой границе шведского королевства, а вовсе не брать Стокгольм и низвергать с престола Карла XII. А под Полтавой и Переволочной погибла без остатка вся шведская армия, которая шла с громко и многократно провозглашенной целью завоевать Россию и низложить Петра I. Да и, наконец, молодая, необученная, плохо вооруженная, наскоро согнанная из своих деревень и еще не вполне успевшая переменить сермягу на мундир толпа русских крестьян под Нарвой в 1700 г. все-таки сопротивлялась, хоть и неумело и беспорядочно, в течение нескольких часов, и битва, начавшаяся в 10-11 час. утра, окончилась лишь в темноте, тогда как под Полтавой разбитые шведы после двухчасовой "генеральной баталии" бросились бежать без оглядки, в полной панике. Русские после нарвского урока оправились и показали свою мощь. Шведы после Полтавы утратили навсегда престиж и положение первоклассной сухопутной военной державы, и Карл XII утратил также решимость вновь лично встретиться с русскими на суше, хотя сухопутные битвы продолжались в Финляндии. Эта старая слава Густава Адольфа, Карла XI и самого Карла XII исчезла, рассеялась, как дым. Она стала после Полтавы исторической реликвией шведского народа, но уже никогда не могла обладать прежней моральной силой.

Приветствуя Петра 10 июля (1709 г.) в киевском Софийском соборе, Феофан Прокопович подчеркнул все значение победы над сильным и храбрым врагом, над свирепым и лютым "свейским львом": "Величие и славу победы не иным мерилом мерим, токмо силою и храбростью побежденного от тебя супостата, свирепством и лютостью истинного льва свейского, ногою твоею попранного... Супостат воистину таковой от какового непобежденному токмо быти, великая была бы слава: что же такового победиши тако преславно и тако совершенно? Между иными бо народы немецкими он яко сильнейший воин славится и доселе прочим всем бяше страшен. Таковое же о себе в народах ощущая мнение, безмерно кичится и гордится и народы презирати навычен". Речь Феофана отмечает настойчиво, что и "иные народы", и сам Карл вплоть до Полтавы считался непобедимым: "Единого себя помышляя быти непобедима и неуязвитися немогуща", потому что считал себя "как бы от твердого металла составлена".

Как всегда отлично осведомленный английский посол Витворт просто не может опомниться от непрерывно приходящих в Москву подробностей и новых и новых известий о происшедшем изумительном событии.[762]

По сведениям Витворта, в бою участвовали тридцать четыре шведских полка. Это были "старые полки" (old regiments), подчеркивает посол, т. е. отборная, лучшая часть шведской армии. Числилось в армии, уже потерявшей массу людей в тяжком походе, все же 24 тыс. комбатантов (эта цифра неправильна: Реншильд говорит о 30 тыс.), принимавших участие в бою 27 июня. Из них пало в бою 8 тыс. человек, а остальные 16 тыс. бежали с поля битвы в Переволочную{43}. Уже и это было неожиданным, потому что очень походило на панику, совсем до тех пор несвойственную шведской армии, которая долгие годы победоносно разгуливала по Северной и Центральной Европе, громя врагов.

Но еще больше теряется огорченный англичанин, когда говорит о том, что случилось под Переволочной: "...вопреки всем ожиданиям у неприятеля (т. е. шведов. - Е. Т. ) была еще армия, около 15 тыс. человек, отборные части, больше всего - кавалеристы... они сдались в плен и в тот же день сдали все свое оружие, артиллерию, амуницию, полевую казну, канцелярию, литавры, знамена, флаги, барабаны - генерал-лейтенанту Боуру... За немногими беглецами послано преследование, которое уже настигло их и перебило на месте двести человек, а сотню взяло в плен. Таким-то образом вся вражеская армия, столь прославленная молвой на весь свет, стала добычей его царского величества, ничто от нее не спаслось, кроме одной тысячи приблизительно кавалеристов, которые бежали вместе с королем. Может быть, в истории не было еще примера такой многочисленной регулярной армии, покорно подчинившейся подобной участи". Витворту прямо как будто стыдно за подобную участь шведской армии, за такой обидный, злой конец ее долгой и блестящей исторической карьеры. Но, конечно, он явно удручен и раздражен победой России, которую он ненавидел как соперницу Англии и за которой он так долго и усердно шпионил. Все дополнительные сведения о капитуляции у Переволочной еще более усугубляли потрясающее впечатление: не 15 тысяч шведов сдалось в плен, а 16 285, и все они из старых, испытанных в боях, превосходных полков. И одержана русскими небывалая эта победа с сравнительно малой потерей: 4636 человек убитыми и ранеными!

Перед нами лежит очень по-своему любопытная немецкая брошюра, изданная в 1710 г. под непосредственным впечатлением, произведенным в Европе триумфальным вступлением в Москву победоносных русских войск с шведскими пленниками - генералами (21 декабря 1709 г.).

Анонимный автор, явно расположенный к шведам и почтительно относящийся к Карлу XII, очень реально судит о долгих русских отступлениях во время походов 1708 и 1709 гг.; [763] очевидно, Полтава сильно способствовала прояснению мысли европейских стратегов, следивших за событиями.

"Московиты все отступали и очищали для шведов квартиры, и хотя это обстоятельство толковалось всеми по-шведски настроенными (von alien Sсhwedisch-gesinnten) как в высшей степени желательный успех шведского оружия,- но если бы ясно рассмотреть, то уже вскоре можно было заметить, что московское отступление является не чем иным, как заманиванием в сеть (eine Lockung ins Netz)"{45}.

Много воды и крови утекло с 28 декабря 1706 г., когда на военном совете в Жолкиеве Петр предложил, а его генералы приняли план систематического отступления русской армии, "оголожения" страны, по которой движется противник, план упорного уклонения от решающего генерального боя вплоть до того момента, когда явится полная уверенность в успехе. Много презрительных насмешек во всей Европе вызывали эти два с половиной года (с перерывами) длившиеся бесконечные русские отступления 1707-1709 гг. И только в тот декабрьский день 1709 г., когда сквозь строй молчаливо стоявшей шпалерами московской народной массы проходили, глядя в землю, в полном составе пленные вожди погибшей шведской армии, в Европе, наконец, поняли жолкиевскую программу во всей полноте. Оценили ее и шведы, но уже слишком поздно.

Гипноз былых шведских побед рассеялся далеко не сразу. С большим злорадством, вполне объясняемым теми оскорблениями и притеснениями, какие испытала Саксония от шведского нашествия, отозвался неведомый публицист в одном фрейбургском журнале: "Высокомерие шведов в Саксонии не имело границ. Я часто вспоминаю о том, как при разговоре с московитами шведы, которые тогда не встречали в Польше никакого сопротивления, говорили, что мышам живется вольно, когда кошки нет дома. Стоит только шведам вернуться, московиты побегут, как под Нарвой, и запрячутся в свои мышиные норы. Но последние две кампании показали, что удача не всегда сопутствует смелости. Страница истории перевернулась, и московиты одержали над шведами ряд побед. Снятие шведами осады Полтавы и понесенное ими тягчайшее поражение будет иметь большие последствия"{46}.

Уже ранней весной 1709 г. в Пруссии и в Польше шли слухи о благоприятном для России обороте дел на украинском театре военных действий. Осмелел и стал при случае обнаруживать активность литовский гетман Синявский, имевший удачное столкновение с отрядом Крассова и Лещинского. Стали приезжать иноземцы, особенно прусские офицеры, просившиеся на русскую службу. Это являлось тогда симптомом крайне показательным{47}.[763]

Что Полтава непоправимо разрушила шведское великодержавие, этот вывод некоторые иностранцы, отдававшие себе отчет в случившемся, сделали буквально на другой день после катастрофы Карла XII. " Не только Украина, но вся Европа оказалась избавленной от угрозы шведской державы, которая своим честолюбием сделала себя страшной для всей Европы", - читаем во французской реляции иностранца - участника боя{48}.

Тотчас по получении сведений о Переволочной в Гаагу к русскому уполномоченному А. А. Матвееву был командирован экстренный курьер с полным, довольно подробным описанием событий. Матвеев организовал ряд пышных торжеств в Гааге по случаю великой победы. Празднества длились три дня подряд. На этих обедах и ужинах присутствовали все члены верховного правительства голландских генеральных штатов. Все эти дни русский представитель распорядился угощать народ. вином и раздавать ему хлеб. Не прекращались целыми ночами роскошные фейерверки. Шведское правительство официально-протестовало против сцены попирания ногой шведских знамен на аллегорических представлениях на гаагской площади{49}.

Пришли в Голландию раньше, чем куда-либо, и русские, и голландские сообщения.

Проживал в Москве с 1698 по 1711 г. фон дер Хэльст, голландский резидент. 9 июля 1709 г., т. е. в первые же дни после получения в Москве известий о Полтаве, он послал амстердамскому городскому совету и бургомистрам донесение о происшедшем событии. Любопытно начало: "В минувшем мае шведский король решил захватить врасплох Полтаву, выдающийся город в стране Черкасов. Он полагался при этом на те секретные связи, которыми бывший гетман Мазепа будто бы располагал в этом городе. Однако намерение короля вовремя было обнаружено генералитетом русской армии, русские успели ввести в город четыре лучших своих пехотных полка и, таким образом, удержали город в повиновении. Шведский король понимал, насколько ему все-таки важно овладеть этим городом, и поэтому он приступил к осаде. Но так как при отсутствии тяжелых орудий осада была недостаточно успешна, то ему поневоле пришлось превратить ее в блокаду. Тем временем подошла с противоположной стороны города русская армия, снабдила город провиантом и другими необходимыми предметами, а затем перешла через реку Ворсклу, протекавшую здесь, в намерении вступить со шведами в бой". Резидент, говоря вкратце о битве, отмечает, что солдаты русские были так воодушевлены, что, "сбрасывая с себя кафтаны, просили, чтобы их скорее вели в бой". Цифровые показания у Хэльста почти всюду сходятся с официальными{50}.

В Голландии известие о Полтаве было принято с большим[765] удовлетворением: голландцы жаловались на постоянные захваты их торговых судов шведами. Вообще затянувшаяся русско-шведская война очень мешала их торговле с Россией. "Что обратилося здесь в торжественных и радостных знаках за честь преславной и от родов нашего народа неслыханной виктории, одержанной при Полтаве над шведами, с особливостми о всем подробно донесет вашему превосходительству вручитель сего..."{51} , - писал 1 октября 1709 г. Матвеев Шафирову из Гааги. Голландские настроения очень интересовали русскую дипломатию: ведь Голландия была великой морской державой, как военной, так и торговой.

Постепенно доходила правда о Полтаве и до шведской столицы.

В рукописях Ленинградской публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина есть документ, который дает понятие о том, как в Стокгольме представляли себе полтавскую катастрофу. Это - письмо Лефорта (племянника друга молодости Петра I, Франца Лефорта) к своему отцу в Женеву, писанное из Стокгольма 30 октября 1709 г. Молодой Лефорт, взятый в плен задолго до нашествия Карла XII на Россию, содержался в Швеции вместе с другими 60 пленными русскими офицерами, но, очевидно, нашел способ послать письмо в Женеву с верной оказией помимо шведской почтовой цензуры. "Из всей шведской армии, которая выступила из Саксонии в числе 50 тысяч человек, еще ни один не возвратился, кроме отпущенных на слово... Пленных шведов в Москве 19 тысяч человек, как солдат, так и офицеров. Из этого числа - офицеров считают 2 тысячи человек. Победа настолько полная, что всего несколько человек спаслось вместе с королем, который принужден был искать убежища во владениях султана"{52}.

Письмо Лефорта - одно из убедительных доказательств, что, несмотря на сознательную ложь и замалчивания как со стороны короля Карла, так и со стороны стокгольмских властей, достоверные сведения о том, что случилось под Полтавой и под Переволочной, все-таки в первые же месяцы после событий проникали разными путями в шведскую столицу. Проникали и русские сообщения, но шведы с этим боролись.

Ставленник Карла XII король Станислав Лещинский поспешил бежать из Польши - и на польском престоле был восстановлен сомнительный, но нужный союзник Август.

Спустя всего четыре месяца после Полтавы в Северной и Центральной Европе произошел полный переворот в области международных отношений.

В Мариенвердене в октябре 1709 г. Петр пожал первые дипломатические плоды Полтавской победы: был заключен формальный союз между Россией, Данией, польским королем и [766] саксонским курфюрстом Августом и Пруссией с прямой целью продолжать войну против Швеции. Одновременно Петр решил послать в Англию в качестве посла "инкогнито" Бориса Куракина.

В сущности главной целью этой командировки было успокоить явно ощущавшиеся к России ревность, зависть и опасения англичан по поводу Полтавы и быстрых успехов русского кораблестроения: "Будет станет меж аглинскими министры то отзыватца, что им царского величества сила морская, которой впредь чают, имеет быть подозрительна, - и ему (Куракину. - Е. Т. ) то трудится им выговаривать и показывать, что царское величество не намерен на Балтийском море силного воинского флоту держать, кроме того, что для своей опасности" (т. е. безопасности. - Е. Т.).

Так гласит шестой пункт инструкции Куракину, отправлявшемуся в Англию. И не только об этом должен "трудиться" Борис Иванович,- ему поручалось (пунктом седьмым) успокоить не только британское правительство, но и купечество: "Також, буде станут англичаня сумневатца о том, что царское величество, по получении на Балтийском море портов, учинит им помешателство в их купечествах (sic. - Е. Т.), и ему (Куракину. - Е. Т. ) потому ж в таком случае трудиться то им выговаривать"{53} , и уверять, что торговля с англичанами будет продолжаться без помехи.

Петр, снаряжая посла с такой инструкцией, обнаружил большую дальновидность. Он явно предвидел, что поднимается против России такой противник, с которым придется рано или поздно выдержать очень большую борьбу.

Хотя Англия была враждебна России буквально с первого дня Северной войны, но только теперь, после Полтавы, в Англии удостоверились, как сильна Россия. После Утрехтского мира 1713 г., развязавшего руки Англии, и после Гангута, очень усилившего английскую тревогу, борьба против России окончательно стала одной из главных задач британской дипломатии.

Одним из последних впечатлений Витворта, навсегда покидавшего Россию (это уж мы знаем не из его мемуаров, а из его официального донесения), было "триумфальное проведение через Москву" всех генералов, полковников и штаб-офицеров шведской королевской гвардии, взятых под Полтавой и Переволочной. Британский посол еще успел присутствовать при этом своеобразном "параде", "триумфе", как выразился Витворт{54}.

Эти двести пятьдесят шведских генералов и офицеров, медленно шествовавших под стражей по улицам древней русской столицы, которую они собирались без труда завоевать, были первыми из европейских агрессоров, которым пришлось [767] испытать жгучий, но заслуженный стыд под взглядами москвичей, переполнивших в этот день улицы, первыми, но не последними...

Коснемся сделанного с русской стороны описания этого события.

21 декабря 1709 г. последовал торжественный въезд победителей в Москву с пленниками и трофеями.

Первым шел Семеновский полк, а за ним "пленные генералы, высшие и нижние офицеры купно с их артиллерией, знаменами и прочим", взятые не во время всей войны, но только при Лесной и под Полтавой. Петр пожелал подчеркнуть все значение этих двух решающих побед: "матери" (Лесной) и ее "дочери" - Полтавы. Сначала шли взятые при Лесной.

Замыкала эту первую часть шествия рота Преображенского полка. За этой ротой следовала вторая категория пленных: взятые под Полтавой и Переволочной офицеры, за ними опять артиллерия, знамена, штандарты. А за знаменами - генерал-адъютанты короля Карла XII, генералы, полковники, подполковники и майоры. За генералами следовал "королевский двор с высшими и нижними чинами" и королевские носилки с постелью, на которых возили раненого короля во время боя. За носилками - вся оставшаяся в живых часть королевской гвардии, королевская канцелярия (полностью захваченная под Полтавой), а за канцелярией - вся свита Карла: генералы Гамильтон, Штакельберг, Роос, Круус, Крейц, Шлиппенбах. Отдельно шли: граф Левенгаупт, фельдмаршал граф Реншильд, первый гофмаршал и первый ("вышний") министр Швеции граф Пипер. За ними ехал Петр, а за ним Преображенский полк во главе с князем А. Д. Меншиковым и князем Долгоруковым. Шествие замыкала артиллерия Преображенского полка с телегами боеприпасов{55}.

Нордберг, дающий некоторые подробности, относит неточно этот торжественный въезд царя к 23 декабря{56}. Он говорит, что марш начался со Стрелецкой слободы и шествие направлялось в Немецкую слободу.

Несметные толпы народа часами стояли на улицах и площадях Москвы, глядя на невиданное историческое зрелище, на то, что осталось от прославленных знамен и от вождей некогда грозной армии, которая шла в эту самую Москву, громогласно заявляя о предстоящем в близком будущем въезде Карла XII в Кремль.

Перед этой так долго считавшейся непобедимой шведской армией долго трепетали одни великие державы вроде Австрии и Пруссии, у нее заискивали другие великие державы Европы вроде Англии и Франции, она покорила Польшу, разгромила Данию, покорила Саксонию, шла покорить Россию.[768]

В Москве в этот короткий зимний день произошли как бы ее торжественные похороны при безмолвии русских народных масс, не спускавших глаз с бесконечного шествия.

Гибельные для Швеции исход и последствия нашествия 1708-1709 гг. обусловливались несколькими коренными причинами.

1. Прежде всего - могучей моральной силой, обнаруженной русским народом перед лицом опасности. А затем - полной неисполнимостью, фантастичностью основной цели, поставленной себе, своей армии, своей стране Карлом XII. Разрушение Русского государства, возвращение русского народа к временам не только удельных княжеств, но к временам полного политического подчинения этих удельных княжеств чужеземному игу (в данном случае не татарскому, а шведскому) - все это было несбыточной мечтой, обусловленной безграничным невежеством Карла и его соратников и единомышленников. Вычеркнуть из русской истории почти полтысячелетие, одинаково решительно не только игнорировать историю русского народа, но и закрыть перед ним все его будущее, отбросить Россию навеки в моральную и умственную тьму безысходного политического порабощения - все это ни при каких условиях не было осуществимо, если бы даже в России уже тогда не было (даже беря самые низкие цифры, даваемые тогдашними пестрыми и резко противоречивыми цифровыми показателями) гораздо больше жителей, чем подданных у Карла XII, даже если бы у России не было тех природных богатств, какие у нее были, даже если бы она не догнала так быстро шведскую военную выучку и технику, как она ее догнала в действительности, даже если бы Петр не оказался гением такой величины, каким он оказался, и даже если бы Карл XII был в качестве военачальника еще гораздо талантливее, чем он был.

2. Полная недостижимость разрешения основной задачи агрессора выявлялась с каждым месяцем войны все больше и больше. Легкомыслен был авантюризм Карла, полагавшего, что, войдя в пределы России с 35 тыс. человек, можно пройти в Москву, разделить Россию на уделы, посадить своего наместника для наблюдения и затем с триумфом вернуться в Стокгольм. Полную недостижимость поставленных Карлом завоевательных целей не понимали и поддерживавшие его так долго и так усердно классы шведского общества: землевладельческое дворянство и значительная часть купечества (судовладельцы, торговцы, экспортеры и т. д.).

3. Этим планам Полтава нанесла смертельный удар. Карл безнадежно проиграл под Полтавой не кампанию 1708-1709 гг., но всю Северную войну и, как сказал Энгельс, "показал всем неуязвимость России".[769]

Эта неуязвимость была доказана тем, что хотя, как только что сказано, главная цель Карла XII была недостижима ни при каких условиях, но достижения второстепенные были, казалось, доступны. Оторвать Украину от Москвы, с которой она была связана государственными узами всего с полстолетия, представлялось за рубежом даже и более трезво мыслящим людям, чем Карл, вполне возможным. Измена Мазепы была ликвидирована не только быстрыми и удачными контрмерами, но и непоколебимой стойкостью народа и народной антишведской войной.

4. Точно так же не только военные меры, принятые русским главным, командованием по всему течению Днепра, на северо-западе у Могилева и на юго-западе у Киева, но и решительно сказывающееся антипольское, точнее антипанское, настроение украинского населения Правобережной Украины, воспрепятствовало каким бы то ни было замыслам и поползновениям Станислава Лещинского оказать помощь своему шведскому покровителю и господину.

И "неуязвимость России", о которой говорит Энгельс, была в конечном счете доказана как тем, что 10 сентября 1708 г. в селе Стариши шведы были вынуждены отказаться от похода на Смоленск, так и тем, что их поворот на юг для обходного движения на Белгород - Курск или на Полтаву - Харьков оказался точно так же невозможным и чреватым гибелью. Оторвать Украину оказалось столь же недостижимым, как завоевать Москву.

5. Стратегическое искусство Петра сказалось во время этого похода, предрешившего исход всей Северной войны, прежде всего в том, что он оказался сильнее неприятеля в данном месте в решающий момент. И когда перед валами Полтавы наступал этот решающий момент 27 июня 1709 г., то у русских оказалось 72 пушки против четырех орудий шведских, 42 тыс. солдат и примерно около 20-25 тыс. в близком резерве (в том числе подошедшая на другой день после боя многочисленная нерегулярная конница) - и все это против 30-31 (приблизительно) тыс. человек шведских сил, причем из них настоящих, коренных шведов, на которых Карл мог бы вполне положиться, было всего 19 с небольшим тысяч человек. Все они (шведы и не шведы войска Карла XII) были или перебиты или взяты в плен под Полтавой и у Переволочной.

6. Полтава прикончила сухопутную шведскую агрессию против коренных владений России. С этого момента Петру оставалось доделывать начатое после первой Нарвы и прерванное успехами Карла в Польше с конца 1705 г. занятие старых русских владений на Балтийском море. Расширились экономические [770] и политические предпосылки к новому и более быстрому развитию хозяйственной и государственной жизни.

Вот замечательные слова Белинского о Полтаве, который глубоко и правильно понимал громадное историческое значение для русского народа побед Петра над шведами.

"Полтавская битва была не простое сражение, замечательное по огромности военных сил, по упорству сражающихся и количеству пролитой крови; нет, это была битва за существование целого народа, за будущность целого государства, это была поверка действительности замыслов столь великих, что, вероятно, они самому Петру, в горькие минуты неудач и разочарования, казались несбыточными, как и почти всем его подданным. И потому на лице последнего солдата должна выражаться бессознательная мысль, что совершается что-то великое и что он сам есть одно из орудий совершения..."{57}

Только через двести лет после Петра наступило время полного революционного обновления России. Только революция привела к полной, а не частичной ликвидации русской политической, экономической, культурно-технической отсталости. По, помня это, мы, люди советской эпохи, отдаем должное достижениям замечательного поколения Петра Великого, которое сделало очень много из того, что тогда было возможно сделать, для борьбы с этой отсталостью и которое низвергло в бездну дерзкого агрессора, покусившегося на честь, землю и достояние русского народа.[771]

Дальше