Содержание
«Военная Литература»
Военная история

Глава седьмая.

На подступах к Вильне
(Схемы 2, 3, 4)

Мотание резервов и обучение. Атаки с. Кемели. Белые негры. Артиллерийская поддержка. Экономия на снарядах. Сдача в плен роты 8-го полка. Потери. Запоздание смены. Окопы на среднем участке. Состояние гвардии. Дезертиры. На помощь 2-й гвардейской дивизии. Боевой командир бригады Гальфтер и его стоянка. Воздержание от наступления. Начало Свенцянского прорыва. Оперативные ошибки. Орановский и Флуг. Рота понтонеров - в бой. Просьбы об уводе в резерв за небоеспособностью. Смена 8-й Сибирской дивизии. Гвардия не дает батарей. Бой непосредственно после смены. Без продовольствия. Угон обозов. Бой у Тартака. Артиллерийская подготовка немцев. Действия 2-й батареи II финл.дивизиона. Бой в сообщениях начальника штаба гвард. корпуса. Констанполь. Увольнение заведующего хозяйством в отпуск. Штаб дивизии сообщает полку о прорыве его фронта. Изготовка полкового резерва. Уход батареи. Беглецы 6-й роты в роли разведчиков. Ликвидация неустойки. Вялость немецкой пехоты. Запоздание в ориентировке высших штабов. Потери в людях и оружии. Работа на фронте с наступлением темноты.

С 31 августа по 16 сентября, когда созрело решение отдать Вильну, 6-й Финляндский полк продолжал оставаться в районе Мейшагольской позиции. В оперативном отношении этот период представляет 3 раздела. По 4 сентября - догорала неуспешная наступательная операция группы Олохова (гвардейский и V Кавказский корпуса), с 5 по 8 сентября протекала оперативная пауза, а 9 сентября началась операция Свенцянского прорыва (у немцев - Виленское сражение).

В это время 6-й Финляндский полк имел только один бой - 16 сентября; по было бы ошибочно думать, что 16 дней без боя находились в моем распоряжении для сколачивания и обучения полка. Из этих 16 дней 2-я Финляндская дивизия находилась 9 дней на позиции и 7 дней - в резерве группы. 6-й полк сверх того 3 суток находился в резерве дивизии. Полк, казалось бы, должен был иметь 10 дней отдыха; но из них надо выбросить 4 дня - когда полк сменялся утром или должен был сменять вечером; затем нужно вычесть 6 маршей; составляя резерв группы Олохова, 2-я Финляндская дивизия была вначале, 9 сентября, сосредоточена у мызы Повидаки, за центром; 10 сентября она была передвинута на левый фланг, в район з. Пурвишки, 11 сентября возвращена к мызе Повидаки, за центр; и еще до рассвета 12 сентября 6-й полк был передан в резерв гвардейского корпуса, в Хартинишки, и в этот же день гастролировал во 2-й гвардейской дивизии в Ковшадолах, в ночь на 14 сентября возвратился в мызу Повидаки, а 15 сентября вечером выступил на крайний правый фланг Мейшагольской позиции. К этому еще надо добавить наряды отдельных батальонов в резерв на другие участки позиции. Если учесть все мотание полка за время нахождения «на отдыхе» в резерве, то окажется, что никакого отдыха собственно не было.

Действительно, 4 раза за этот период я приказывал вывести роты на учение, и каждый раз, после 2-3 часов занятий, мне приходилось обрывать их, дать получасовой отдых от муштровки и пускаться в марш{59}. Чем более расстраивались полки на фронте, чем больше они перегружались плохо обученными пополнениями, тем более они нуждались в отдыхе для сколачивания, чтобы восстановить свою устойчивость, и тем меньший отдых для них представляло пребывание в резерве: фронт в любом месте грозил прорывом, высшее руководство становилось крайне нервным и швыряло резервы с одного фланга на другой. Нахождение в резерве становилось более утомительным, чем служба на не слишком беспокойном участке позиции. Мне кажется, обстановка не оправдывала такого мотания 6-го полка и более спокойное оперативное управление, чем имевшееся в 10-й армии, располагало бы и лучшими войсками. Впрочем основания для тревоги были{60}.

Немцы с 30 августа по 9 сентября пассивно оборонялись на фронте V Кавказского корпуса, удерживая за собой с. Кемели. Эта пауза в развитии немецкого наступления вызывалась полной перегруппировкой 10-й германской армии. III резервный корпус, находившийся раньше на Гродненском направлении, сменял на Оранском направлении XXI корпус. На правом берегу Вилии в дополнение к находившемуся там VI конному корпусу развертывались сильный XXI корпус против Мейшагольской позиции и против русской гвардии, а далее к северу, в районе м. Ширвинты - I армейский корпус. Частью за счет новых перебросок, частью за счет Неманской армии, состав 10-й германской армии (7½ пехотных полков, 4 ландвере, бригады, 2 кавалерийские дивизии) должен был удвоиться: к нему постепенно было добавлено 8 пехотных дивизий и 3½ кавалерийских дивизии. Марши растянулись на 8 дней (1 - 8 сентября).

Так как гвардейский корпус продолжал наступать в этот период неготовности немцев, то и V Кавказский корпус оставаться пассивным не мог. Гвардия 1 сентября наполовину захватила с. Явнюны на большаке, а к северу гвардейская казачья бригада и конница Тюлина перешли уже большак и находились в 2 - 3 км от деревень Конгуны и Тоувчули. Несмотря на это, немцы оставались против всего фронта Мейшагольской позиции, от большака до р. Вилии. Обстановка, казалось бы, требовала от V Кавказского корпуса, по отношению к которому гвардия наступала под прямым углом, напрячь все свои силы и ударить на немцев всем фронтом; наибольший успех можно было бы ожидать от атаки левого участка V Кавказского корпуса, на котором находился мой полк; этот удар пришелся бы по переправам на Вилии, грозил бы прервать сообщения немцев; развитие его могло бы смести все развертывание немцев на правом берегу Вилии. Немцы поэтому-то и делали мне честь, возводя в первую очередь против моего полка сплошную линию проволочных заграждений, без чего их оборона успешно обходилась на других участках фронта.

Командование V Кавказским корпусом рассудило иначе. Как Куропаткин в русско-японскую войну всегда выдвигал необходимые предпосылки для общего перехода в наступление и, не добившись этих предпосылок, так никогда в общее наступление и не переходил, так и командование V Кавказским корпусом считало необходимым предварительно отбить у немцев с. Кемели, а лишь затем уже размахнуться по немцам. Поэтому на мои левый участок была возложена чисто пассивная задача; у меня не только отобрали 494-й полк, но и батальон моего полка; штаб дивизии очень боялся за средний участок, как бы он, вместо взятия с. Кемели, не открыл дороги на Вильну; средний участок был усилен 8-м Финляндским стрелковым полком, который удалось 1 сентября после длительной переписки через штаб армии выцарапать у 65-й дивизии; 8-й полк вместе с 494-м и 493-и полками и 3-м пограничным принял участие в атаках на с. Кемели, а позади для перестраховки был растянут в одну линию рот мой батальон, в роли старой гвардии, на случай общей неустойки. Средний участок подчинялся Шиллингу, 5-й полк которого активного участия в атаке не принял. Единственным успехом Шиллинга было взятие 493-м полком слабо обороняемого ф. Богомилов; это не помешало ему валить на части 124-й дивизии и 3-й пограничный полк массу обвинений и просить о назначении нескольких энергичных офицеров для водворения в последних порядка. А взять их можно было конечно только у него, из состава его 5-го Финляндского полка. Следовало не жаловаться на 3-й пограничный полк, имевший на 580 кадровых солдат 2 100 необученных новобранцев, а умело подойти к нему и предъявить лишь посильные для него требования.

Правый участок, непосредственно поддерживавший гвардию, был выделен из нашей дивизии и подчинен - чисто-формально - начальнику сводной пограничной дивизии ген. Транковскому, не блиставшему энергией. Здесь 7-й Финляндский полк сторожил свои окопы, а активные действия вели 1-й и 2-й пограничные полки и 2 батальона 4-го пограничного полка (другие 2 батальона этого полка, участвовавшие в бою 30 августа, оставались у меня). Конечно, вклинение между пограничниками нескольких лучших рот 7-го полка дало бы атаке здесь совершенно другой характер. Но командование 7-го полка - старые стреляные воробьи - свалило на «белых негров» всю боевую работу и ограничивалось тем, что писало пакости о производимых неопытными частями боевых усилиях.

Возмутительно была проведена артиллерийская подготовка. Организовать действие артиллерии V Кавказского корпуса, набранной «с бору да по сосенке» конечно было нелегко, но тем важнее было уделить этому делу внимание. Корпус располагал 7 легкими батареями (2 - 2-го Финляндского артиллерийского дивизиона, 3 - 104-го артиллерийского дивизиона, 2 - 65-й артиллерийской бригады), 1 - тяжелой (спасшейся из Ковны), 1-й гаубичной (30-го мортирного дивизиона) и 1 горной (2-го Финляндского артиллерийского дивизиона). Это был своего рода АРГК, только совершенно неупорядоченный и неорганизованный. Никакого руководства артиллерией не было, она была вся роздана по участкам, хотя предстояло атаковать укрепившегося уже и устроившегося противника. Главная масса была сосредоточена на среднем участке - 5 легких батарей, 1 гаубичная, 1 тяжелая. Но из них только 2 финляндские легкие батареи имели хорошую стрелковую и некоторую тактическую подготовку; 3 батареи 104-го артиллерийского дивизиона в лучшем случае провели только 1 - 2 стрельбы из своих японских пушек; с гаубичной батареей мы уже познакомились в бою у Дукшт; вероятно ковенская тяжелая была еще слабее. Каждый командир стрелял по своему усмотрению; несмотря на свой скептицизм, я смотрю с доверием на донесения прапорщиков, атаковавших с. Кемели и сообщавших, что они были вынуждены отойти назад, так как подвергались жестокому избиению своими батареями. На моем участке, на мои 5 батальонов пехоты (2 - 6-го полка, 2 - пограничники, 1 - 495-й полк) была оставлена 1 горная батарея.

На пограничный правый участок были переданы две батареи 65-й артиллерийской бригады, которые были переброшены на правый берег Вилии по приказанию штаба армии еще 28 августа, чтобы несколько компенсировать артиллерийскую немощь V Кавказского корпуса, обеспечивавшего подступы к Вильне. Эти батареи умели хорошо стрелять, но, попав в чужой корпус, проводили политику экономии и копили снаряды, которые несомненно поступали, так как высшее командование придавало нашему наступлению большое значение. 29 и 30 августа они находились на участке 5-го Финляндского полка, решительно атакованного и не дали вообще ни одного выстрела; по крайней мере, на них пехоте не приходилось жаловаться, что они бьют по своим. За 6 дней боев в составе V Кавказского корпуса, по 2 сентября, они выпустили только 26 гранат и 52 шрапнели - для поддержки атаки пограничников к северу от Мейшаголы. А дело заключалось не в пустяках, а в наступательной операции, от исхода которой зависела участь Вильны и возможность немцев развернуться для Свенцянского прорыва. Снаряды вне всякого сомнения были; те же батареи вместе с пограничниками сменили меня на левом участке у Дукшт; 12 сентября немцы повели не слишком серьезную, но угрожавшую 2 батареям 65-й артиллерийской бригады атаку - и батареи выпустили по наступающим немецким цепям 265 шрапнелей и 25 гранат; но для поддержки своей наступающей пехоты батареи 65-й артиллерийской бригады не желали расходоваться. Только 2 сентября, когда наша пехота уже совершенно истекла кровью, штаб 2-й Финляндской дивизии обратил внимание на анархические и не контролируемые действия артиллерии, на бездействие командиров артиллерийских дивизионов, и назначил двух старших артиллеристов для объединения двух групп артиллерии, между которыми поделил все батареи{61}.

Неопытные, плохо обученные, без офицеров и без артиллерийской поддержки, но жестоко толкаемые сзади части 124-й и пограничной дивизий попадали в удивительную толчею, подставлялись под расстрел, теряли много убитых, раненых и пленных, проявляли свою активность главным образом в сокращении своего состава наполовину, получали на свою голову большую порцию помоев и затем выводились в тыл для реорганизации. Немцам легко было заметить узкий фронт атаки, направленный на с. Кемели, и сосредоточить здесь достаточные огневые средства. Мне рисуется, что весь фронт немцев было легче опрокинуть, чем вырвать у них одно селение в центре, не отвлекая их на других участках.

Утром 2 сентября, распивая чай у окошка своей избы в Шавлишках, я наблюдал, как наша артиллерия громит с. Кемели. Затем поднялась сильная ружейная и пулеметная пальба; это роты 8-го Финляндского полка двинулись в атаку. Само движение в атаку было от меня закрыто; но через 20 мин. я заметил густую цепь, выходящую из с. Кемели и быстро углубляющуюся в расположение немцев. Это были несомненно русские, в серых, а не голубых шинелях. Я немедленно схватил телефон, соединился с соседом - подполковником Забелиным, временно командовавшим 8-м полком, и поздравил его с победой. «Вы смеетесь надо мной», ответил Забелин. «Да я ясно вижу, как ваши стрелки выходят из Кемели и наступают дальше». «А вы не замечаете, что у них нет ружей и у многих руки подняты? Сейчас одна моя рота полностью сдалась, бросила во время атаки ружья и ушла к немцам». Временно командующий 8-м полком был подавлен. Я извинился, сославшись на лучшие чувства, которые мною руководили. В 8-м полку очень горевали не столько по людям, как по винтовкам, которые лежали так близко к немцам, что их нельзя было подобрать.

Как складываются легенды? Много разговоров циркулировало о причине неудачи 8-го полка. Полк определял свои потери в этом бою в 305 убитых, 300 раненых и 164 без вести пропавших; количество последних впоследствии по данным полка еще уменьшилось. Большой процент убитых поражал воображение пехотинцев. Значительное количество убитых объяснялось расположением немцев будто бы на обратном скате. Впрочем рассмотрение карты этого не подтверждает. Немцы открыли огонь, по этим разговорам, только с 600 шагов, когда стрелки 8-го полка показались из-за мягкого перегиба гребня. При выпуклой конфигурации рельефа, пехотинец, наступая на окоп, лежащий на обратном скате, сначала подставляет под пули свою голову, затем грудь и живот; ноги его еще остаются закрытыми. Наступающий подвергается тем же превращениям, которые мы наблюдаем у приближающегося из-за горизонта корабля, как рассказывают географы для доказательства шарообразности земли. Это типичный пример складывавшегося у огонька военного анекдота, которым по преимуществу в течение многих веков питалась военная история. В основе его лежала излюбленность пехотинцем ружейных, в особенности пулеметных ранений в ноги, гарантирующих двухмесячный отдых в уютной обстановке тылового госпиталя, и месячный отпуск на родину; отсутствием этих ранений в ноги и объясняли большой, втрое больше против нормы, процент убитых в 8-м полку. Кроме того, вопрос о расположении на обратных скатах становился тактически модным.

Официальная реляция 8-го полка, орудующая другими соображениями, немногим ближе и истине, чем эта легенда. Реляция гласит об ужасном, ураганном огне своей артиллерии по ротам 8-го полка, подошедшим к с. Кемели. Затем жалоба на 5-й полк, с опозданием занявший г. дв. Кемели, лежавший вправо; это позволило немцам некоторое время фланкировать из пулемета роты 8-го полка; но больше всего конечно виноваты «белые негры» - 494-й полк, наступавший левее. И настроение у них скверное, и держатся они позади, и больше присутствуют, чем дерутся. Несомненная неудача 8-го полка заключалась в том, что в критическую минуту командир 7-й роты был убит, а командир 6-й роты был ранен, а других офицеров в этих ротах не было. Затем следует рассказ о сосредоточении немцев и их броске в штыки. В ужасной штыковой свалке почти полностью и погибла будто бы 6-я рота: спаслось из нее только 6 стрелков.

Эта реляция может служить не плохим материалом для сторонников обучения фехтованию на штыках и воспитания, вооружения и тактической подготовки пехоты для производства массовых штыковых атак. Но я приведу в дополнение к личным воспоминаниям и документы об этой атаке, уцелевшие в архиве.

Зауряд-прапорщик 494-го полка Змеевский доносил, что его «роты отступили только при виде сдававшихся финляндцев под пулеметным и фронтальным огнем и при обходе их с флангов» (дело 366-184).

Зауряд-прапорщик Лоскутов, командир 5-й роты 494-го полка, доносил от 7 сентября за ? 115:

«В это время на левом нашем фланге наступала 6-я рота Финляндского полка. Нижние чины обратили мое внимание, что несколько человек германцев стоят с винтовками наизготовку и люди 6-й роты финляндцев проходят им в тыл, без оружия. Нас это смутило. Так как с левого фланга был неприятель, с правого фланга и в упор по нас стреляли из пулеметов и ружей разрывными пулями, я решил отступать».

Эти свидетели 494-го полка были на месте несомненно; правда эти показания даются ими через 5 дней, в реляции, стремящейся ответить на упреки финляндцев, что они их не поддержали, и оправдать свое отступление. Из уцелевших офицеров 8-го полка на месте находился только прапорщик Котов, который пошел с полуротой 5-й роты на помощь 6-й и 7-й ротам, но по-видимому был немного контужен в самом начале боя. Сохранилась записка, написанная каракулями; только подпись принадлежит Котову; приводим, с соблюдением орфографии, этот документ, написанный под ближним пулеметным огнем:

«3-й бтл. Командиру батальона номер 40 северо западная леса у госпотс дома несу большие потери потпрапорщик Суботин тяжело ранен. 9-й полуроте ранило 11 чел. убито 1. 5 роты 20 ран. 10 убит Противник прекратил перебешки и опстреливает нас сильным ружейным и пулиметным огнем Роты окопались Прошу прислать заместителя страшно кружитца голова ничего ни соображаю командир 5-й роты Котов».

Командир батальона 8-го полка штабс-капитан Печенов, непосредственный автор реляции со штыковой схваткой, по-видимому лично не наблюдал гибель своих рот, но констатирует, что из 2½ рот его батальона, принимавших участие в атаке, из боя вышло только 56 штыков.

Донесения 494-го полка, через штаб 124-й дивизии стали по-видимому известны штабу 2-й Финляндской дивизии. Приводим, как эпилог, следующую записку начальника штаба 2-й Финляндской дивизии, написанную через 9 дней: «11 сентября 1915 г. 10 ч. 50 м. утра ? 190. Командующему 8-м Финляндским стрелковым полком. Начальник дивизии приказал донести о причинах сдачи в плен 6-й роты вверенного вам полка 2 сентября и об обстановке, при которой она происходила». Это требование забылось среди тех жертв, которые потребовал Свенцянский прорыв, и осталось без ответа.

В этих боях на Мейшагольской позиции (29 августа - 2 сентября), в которых 5-й полк был сначала прорван и затем должен был восстановлять свое положение, казалось 5-й полк должен был бы понести наибольшие потери. В действительности при общей боевой потере 2-й Финляндской дивизии в 20 офицеров и 1 793 стрелков, на долю 5-го полка приходится только 217 стрелков, а все офицеры оказались живы и здоровы. Совершенно ясно, что 5-й полк, открывший фронт, проехался главным образом за счет «белых негров», какими для него являлись все передаваемые в распоряжение его командира подкрепления, примерно так, как на гигантских шагах катается за чужой счет умеющий отставать на два шага от своего места. Шиллинг мог поддерживать свою популярность в полку, только искусно взваливая на других его задачи. Но это было уже разложение. Количество убитых стрелков в дивизии по документам оказалось 492, раненых 1 123, а пропавших без вести - только 119 (сверх того 42 контуженных и 17 оставленных на поле боя). Несомненно следует количество потери пленными увеличить на сотню и настолько же сбавить количество убитых. Пограничная дивизия потеряла 10 офицеров и 1 896 нижних чинов. Потери 124-й дивизии - около 1 250 человек (главным образом 494-й полк - 756, и 496-й - 289). Итого, потери V Кавказского корпуса превышали 4 900 человек; эти громадные потери находятся в явном несоответствии с второстепенными задачами, которые он пытался разрешить, и объясняются плохим управлением свыше, детской работой артиллерии, эгоизмом 5-го и 7-го полков, плохой строевой подготовкой, особенно пограничников, державшихся при наступлении кучно. Бестолковые атаки на с. Кемели были окончательно прекращены только 4 сентября, одновременно с переходом гвардии к обороне, вследствие сообщения авиационной разведки о движении крупных колон немцев против V Кавказского и гвардейского корпусов. Этому предупреждению авиации группа Олохова обязана выигрышем в 5 дней для спокойного занятия оборонительного положения и подготовки ко встрече немецкой атаки.

Потери частей V Кавказского корпуса повели к некоторому понижению боеспособности. Наиболее пострадавший 8-й полк наша дивизия пополнила немедленно остатками безоружных от других полков, и сумела получить из тыла винтовки для вооружения 8-го полка. Команда безоружных, пробывшая в моем полку свыше 3 недель, получила дополнительную подготовку, особенно по окопному делу, ознакомилась с порядком на театре военных действий, дисциплинировалась и была несомненно лучше сколочена, чем прибывавшие на театр военных действий роты пополнения; правда, лучшая и большая часть команды безоружных была уже выбрана на пополнение потерь 6-го полка; от раненых и убитых винтовки тщательно собирались ротами. Я без горести расстался 4 сентября 1915 г. со своими 80 последними безоружными и таковых больше не наблюдал до самого конца войны. В этот момент в нашу дивизию прекратился и приток рот пополнения; последние стали вновь поступать лишь в самом конце сентября. Только 3 - 4 недели дивизия оставалась без пополнения, но этого было достаточно, чтобы сморщить ее до очень скромных размеров.

Уже 4 сентября 6-й полк на левом участке Мейшагольской позиции должен был быть смененным пограничной дивизией. Смену можно было произвести только ночью, и ночью же пограничные полки должны были совершать рокировку справа налево, чтобы подойти к левому участку скрытно от наблюдения неприятельской воздушной разведки. Но для этого уже требовалась известная сноровка от штаба пограничной дивизии и известная аккуратность и маршевая дисциплина от полков. Фактически пограничники начали собираться в Левиданах только после 5 часов 4 сентября, когда уже рассвело, и смену я отложил на следующую ночь, во избежание напрасных потерь. Вследствие этой расхлябанности пограничного командования мой полк поступил в резерв среднего участка на сутки позже, чем рассчитывали высшие штабы. Если бы немецкий переход в наступление состоялся на 4 суток раньше, это могло бы иметь очень неприятные тактические последствия{62}.

7 сентября вечером 6-й полк занял средний участок, сменив 5-й и 8-й полки. Кемели были потеряны 29 августа; уже 8 суток наши части находились на среднем участке приблизительно в том самом положении, которое я принял; но что там были за окопы! Нарыто было много, но не глубоко, бестолково, бессвязно, точно здесь паслись дикие свиньи; каждый взвод устраивался, где попало, по-дилетантски; в расположении окопов видна была полная анархия, отсутствие всякой системы и заботливости командиров полков батальонов. У 5-го и 8-го полков уже настолько опустились руки после неудачи у с. Кемели, что они были способны располагаться только в заблаговременно устроенной и не ими обдуманной системе окопов; роты были предоставлены самим себе и могли заниматься только самоокапыванием, а не укреплением позиции.

К сожалению, я не мог ввести каких-либо стоящих упоминания усовершенствований. Полк простоял на этом участке только сутки и был сменен в ночь на 9 сентября гвардейской стрелковой бригадой.А сутки - срок недостаточный даже для получения командиром полка полной ориентировки об его участке; ходов сообщения не было, ночью разобраться было нельзя, а днем под сильным обстрелом приходилось пробираться кустами, совершая кружные обходы. Менее чем на неделю выставлять части на позицию бесцельно; энергия расходуется только на смену и ознакомление. За все прегрешения 5-го и 8-го полков пришлось расплачиваться гвардейским стрелкам, которые были атакованы, как только заняли неорганизованный хаос окопов.

В ночь на 9 сентября 2-я Финляндская дивизия собиралась в резерв группы Олохова. Мне пришлось несколько раз прогуляться по тылам гвардии. Последняя как представительница высокой боеспособности пользовалась в армии значительным уважением{63}. Мне однако пришлось наблюдать гвардию в самые печальные ее минуты, при наибольшем ее истощении, когда гвардейские части далеко не могли сравниться с 6-м Финляндским полком. Первое мое знакомство: мимо меня проходит толпа в серых шинелях, без оружия, частью в лаптях, опорках и даже с обмотанными тряпками ступнями; все это тяжело шлепает по грязи и имеет какой-то глубоко нищенский вид. «Что это за оборванцы? «Команда бессапожных 4-го лейбгвардии стрелкового полка императорской фамилии, ваше высокоблагородие», лихо отвечает унтер-офицер, предводитель этой банды. Из этого полка, расположенного по соседству, ко мне является дюжина дезертиров: бывшие стрелки 6-го Финляндского полка, раненые в боях, находились на излечении в петербургских госпиталях, были направлены в 4-й гвардейский стрелковый полк на пополнение; но они привязаны к своему 6-му полку, в гвардии они чужие люди, порядок им там не нравится, их тянет в родной полк, где они с удовольствием будут продолжать сражаться с немцами, и где их может быть ожидают награды за понесенные ими жертвы. После минутного колебания я становлюсь нарушителем закона, ласково их приветствую и распределяю их по их бывшим ротам. На следующий день поступает ко мне записка моего знакомого по войне с Японией полковника Скалона, командира 4-го гвардейского стрелкового полка; у него дезертировало 12 стрелков; все они служили раньше в 6-м Финляндском полку и очевидно, оказавшись с ним по соседству, ушли к нему; он ценит и понимает привязанность к части, знамени, традициям и спорить о них не будет, тем более, что имеет людей им на замен; но они унесли с собой 12 трехлинеек, в которых у него большой недостаток; просит меня вернуть ружья. Я с удовольствием выполняю его просьбу, и дело кончено миром.

О нравах гвардейского командования периода упадка может дать представление следующий эпизод. К 9 сентября немцы значительно усилились. Вместо спешенной конницы перед фронтом гвардии развернулась первоклассная пехота с сильной артиллерией. Начались атаки по всему фронту группы Олохова. А 77-я немецкая резервная дивизия, усиленная бригадой ландштурма, начала охватывать гвардию справа: 9 сентября она овладела Ширвинтами, а 12 сентября уже сильно потеснила 2-ю гвардейскую дивизию у м. Глинцишки. 10 сентября мой полк передвигался на крайний левый фланг, где медленно развертывалась атака против пограничной дивизии и где легко мог образоваться прорыв. 11 сентября к вечеру полк был возвращен в центр, а еще до рассвета 12 сентября передан в резерв гвардейского корпуса и направлен в Хартинишки, где расположился на отдых. На фронте шел бой, циркулировали тревожные слухи: накануне пострадала 1-я гвардейская дивизия, теперь беспокоились о 2-й гвардейской дивизии. Ко мне поступил следующий приказ:

«12/IX 1915 г.

17 ч. 20 м.

Командиру 6-го Финляндского полка ? 1246 г.дв. Ковшадолы.

Согласно приказания вр. команд. гвард. корпусом, который назначил ваш полк в мое распоряжение, приказываю вам с полком немедленно следовать в г.дв. Ковшадолы, где вы получите указания, что делать дальше. Возможно, что вашему полку предстоит бой сегодня же.

Вр. команд. 2-й гвард. пехотной дивизии ген.-майор Теплов».

Я мгновенно поднял полк и двинул его в Ковшадолы. Командиру гвардейского корпуса, в резерве которого я состоял, донесение о выступлении мной было послано в 17 ч. 40 м.; очевидно, что часы у Теплова были немного вперед по сравнению с моими, так как иначе трудно допустить, что на доставку ко мне приказа и на подъем полка потребовалось только 20 минут. Свои часы я ежедневно проверял по телефону.

По тону распоряжения мне казалось, что налицо «пожарный случай», что над 2-й гвардейской дивизией нависает катастрофа; предоставив полку спокойно следовать 3 км, отделявшие его от г.дв. Ковшадолы, я с адъютантом поскакал галопом вперед, чтобы выгадать время на ориентировку и принятие энергичного решения. Штаб 2-й гвардейской дивизии находился в подавленном настроении; прикрывавшая правый фланг дивизии конница не выдерживала натиска немцев; катастрофы несомненно еще не было; можно было даже усомниться в серьезности наступления немцев; накануне был сильный бой, и часть фронта отпрыгнула на несколько сот шагов назад; дивизия израсходовала все свои резервы; удрученный штаб дивизии решил урвать 6-й Финляндский полк для большего спокойствия из резерва гвардейского корпуса в свое распоряжение и с утра, предвосхищая ход событий, «anticipando», пустил ряд тревожных донесений. Узнав, что 6-й полк сейчас подойдет, и зная его хорошую репутацию, штаб 2-й гвардейской дивизии подбодрился и просил расположить полк вплотную у штаба - роты бивуаком в парке, офицеров - в части того же обширного помещичьего дома, где располагался штаб дивизии. У меня сложилось такое впечатление, что штаб дивизии побаивается темных комнат и совершенно не верит своим измученным полкам{64}.

Но вопрос о расположении полка был для меня второстепенным, мы шли сюда, чтобы сражаться, и меня интересовала главным образом обстановка на фронте. Теплов находился в неведении, что меня не удивило, но у него был неплохой исполняющий должность начальника штаба молодой, способный офицер генерального штаба Кузнецов, первый дебют коего в бою, как совсем юного, но толкового артиллериста, я наблюдал еще в 1904 г. Он тоже был не в полном курсе событий. Всей боевой частью, в которую была развернута вся дивизия, руководил временно исполняющий должность командира бригады, ген.-майор Гальфтер; он фактически руководил боем; если я хочу быть готовым ко всем случайностям, которые могут произойти, и хочу получить точную ориентировку, то только Гальфтер может мне ее дать. Но он находится далеко впереди, в 500 шагах от цепей, в блиндаже непосредственно среди войск, и к этому боевому командиру под обстрелом нелегко пробраться...

Но если ген.-майор может руководить дивизией из-под носа у немцев, сидя в каком-то жалком блиндаже, почему там не может появиться полковник Свечин? Проводников не нужно - к Гальфтеру идет непосредственно из штаба дивизии находящийся в полной исправности провод.

Я оставил адъютанта устраивать полк в усадьбе Ковшадолы; штаб дивизии готовился его радостно встретить; я с ординарцем поскакал вдоль провода на север - кажется через м. Подберезье. Проехав быстрым аллюром около 3 км, я въехал в большое, сильно разбитое артиллерией и брошенное жителями селение. Мой провод привел меня к 2 крохотным блиндажам. Один из них представлял печальное зрелище - покрывавшие его толстые бревна были разбиты и разворочены попаданием гаубичного снаряда: он был пуст; другой блиндажик был цел и в нем оказалась контрольная станция - 2 телефониста. «Где ген.-майор Гальфтер?» «Поезжайте по этому проводу, он идет прямо к нему». Я удивился: провод вел меня назад, почти по пройденному мной пути; я поехал, но почему-то мне стало жаль своего коня, и я трусил спокойным аллюром. Через 20 мин. передо мной выросла та же прекрасная усадьба Ковшадолы, но провод свернул к другой оконечности парка и уперся в небольшую хибарку садовника. Чувства смеха и горя овладели мной одновременно, когда я вошел в домик садовника, представился находившемуся там ген.-майору Гальфтеру и просил его меня ориентировать; конечно Гальфтер также мало разбирался в обстановке на фронте, как и доверившийся ему штаб дивизии; я сообщил Гальфтеру, что в штабе дивизии его ошибочно предполагают в другом селении, куда и направили меня. Гальфтер покраснел, но возразил мне: «А разве этот домик не это селение?» «Нет.» «Значит я ошибся». Спорить не приходилось; я раскланялся; вернувшись в штаб дивизии, где мне отвели роскошный кабинет, я все-таки заявил, что я стесняюсь им пользоваться, поскольку штаб дивизии держит своего боевого командира бригады тут же в 200 шагах, в жалкой будке садовника. Штаб дивизии был сконфужен и поражен. Удивительно, как при таком руководстве гвардейские полки все же недурно дрались; сплоченность частей и муштровка выручали.

Высокое начальство рассчитывало в ночь на 13 сентября, что 2-я гвардейская дивизия, оказавшаяся не в катастрофическом положении, и усиленная 6-м Финляндским полком, перейдет в наступление. Кузнецов вызвал меня на совещание и объяснил, что гвардейские полки, находившиеся уже больше двух недель (с 30 августа) в почти непрерывном бою, решительно не могут наступать, но что мой полк произвел на всех в штабе дивизии прекрасное впечатление и мог бы нанести, если я пожелаю, короткий удар немцам на их участке. Я отвечал, что готов исполнить всякий разумный приказ, но желания непременно наступать сейчас у меня отнюдь не имеется. Предстоят тяжелые дни, и боеспособность 6-го полка еще очень пригодится. К чему продвинуться сегодня ценой страшных жертв на 1 км вперед, чтобы завтра осадить на переход назад? Кузнецов со мной вполне согласился. Правее гвардии, правда, подходил III Сибирский корпус, но дальше кроме конницы, которая уже явно выдохлась, никого не было; а туда на широком фронте движутся немцы, которые режут Варшавскую железную дорогу. Действительно, 13 сентября немцы заняли Свенцяны, а 14 сентября подходили к Сморгони, в нашем далеком тылу.

Простояв сутки без дела в Ковшадолах, в ночь на 14 сентября 6-й полк двинулся назад, на шоссе, в район мызы Повидаки, где еле держались гвардейские стрелки. Но развитие событий повлекло нашу дивизию на крайний правый фланг Мейшагольской позиции.

В середине августа 1915 г., в момент, к которому относится начало нашего повествования, разрыв между 10-й и 5-й армией (Вишинты - Ковна) достигал 125 км. В течение месяца с тех пор русское командование настойчиво работало над заполнением этого разрыва, перебрасывая все освобождающиеся резервы в 10-ю и 5-ю армии. За это время правое крыло 5-й армии выросло в самостоятельную 12-ю армию, а 10-я армии развернула на правом берегу Вилии 3 корпуса (V Кавказский, гвардейский, III Сибирский), всего 9 пехотных дивизий (Пограничная, 124-я, 2-я Финляндская, 4-я Финляндская, гвардейская стрелковая бригада, 1-я и 2-я гвардейская дивизии, 7-я и 8-я Сибирские дивизии); но так как 5-я армия под ударами Неманской германской армии продолжала осаживать, то к 14 сентября разрыв между 5-й и 10-й армией уменьшился только до 95 км, лишь передвинувшись к востоку; действительно левый фланг 5-й армии находился всего в 30 км от Двинска, на позициях к западу от Ново-Александровка, а м. Солоки{65} было 14 сентября занято баварской кавалерийской дивизией, имевшей направление на Видзы (занято ею 17 сентября); это был один фланг прорыва; другой фланг прорыва образовывала оконечность правого фланга Мейшагольской позиции на р. Вилии выше Вильны, в 2 км от с. Тартак. Развитие боевых действий на фронте 5-й и 10-й армий не позволило нашему высшему командованию, несмотря на все его запоздалые усилия, в течение этого месяца исправить ошибку в развертывании наших сил летом 1915 г., и в 95-км разрыве между армиями оказалась только выдохшаяся конница Казнакова и Тюлина. Надломив фронт нашей конницы, немцы бросили вперед 5 кавалерийских дивизий, которые понеслись, не встречая почти никакого сопротивления.

Мне рисуются 2 оперативные ошибки русского командования, облегчившие немцам прорыв. Первая ошибка - это направление 10-й армией свободного III Сибирского корпуса к северу от Вильны для удлинения правого фланга гвардии, явно охватываемого немцами, когда последние уже захватили Гедройцы (10 сентября). Такое запоздалое выдвижение поддержки из центра могло привести III Сибирский корпус лишь к тому, что он оказался сам внутри охвата и не нашел себе полезного употребления. Несравненно выгоднее было бы в оперативном отношении выдвинуть III Сибирский корпус уступом - и чем более мы опаздывали, тем более этот уступ следовало отнести назад. Вероятно, к вечеру 12 сентября имелась возможность развернуть III Сибирский корпус на р. Жемяне и задержать там I германский армейский корпус, что окончательно лишило бы прорвавшиеся к Вилейке и Сморгони немецкие кавалерийские дивизии поддержки пехоты. Вторая ошибка - это подчинение основной кавалерийской массы (до 5 русских кавалерийских дивизий) Казнакова 5-й армии, что и обусловило ее отскок, под ударами немецкой пехоты и конницы, через Кукунишки в район оз. Дрисвяты. Окружение через прорыв угрожало не 5-й, а 10-й армии; к последней следовало и организационно привязать и Казнакова, обслуживавшего с 24 августа интересы 10-й армии. Тогда под немецким ударом Казнаков отходил бы не к озеру Дрисвяты, где он прикрывал пустоту, а по направлению к Молодечно, где проходили жизненные артерии всего Западного фронта. Эта задача выпала на слабые и сильно расстроенные боевыми усилиями казачьи полки Тюлина; последнего немцам удалось легко оттеснить за р. Вилию. При правильном оперативном руководстве мы имели бы возможность встретить прорыв десятью кавалерийскими дивизиями (Казнаков, Тюлин, Орановский), поддержанными 2 пехотными дивизиями III Сибирского корпуса, и сохранить Вильну. Вместе с тем нашему высшему руководству нельзя отказать в известном предвидении событий, что видно из поставленной Алексеевым 10 сентября, на второй день германского наступления, задачи Западному фронту{66} - «создать особую группу корпусов в районе Ошмяны - Лиды, сняв с фронта и штаб 2-й армии, так как эта группа может получить самостоятельную задачу». Эта вовремя сформированная 2-я (резервная) армия и спасла 10-ю армию от окружения.

Центр событий явно переносился на восток от Вильны. 14 сентября конный корпус Орановского, двинутый из Польши для усиления нашей конницы в районе Свенцян, подходил только к переправам на верхней Вилии у м. Быстрица и м. Михалишки, к северу и востоку от м. Ворняны, где находился штаб конного корпуса; переправы оказались занятыми немцами; 16 сентября конный корпус Орановского был уже оттеснен на фронт Ворняны - Гервяты и держался только из последних сил, В 20 км перед ним, вдоль западного берега оз. Свирь, было замечено движение больших колонн немецкой пехоты, в направлении на Жодзишки (75-я и 115-я пехотная дивизия, долженствовавшие поддержать прорвавшуюся в район Молодечно конницу). Командование 10-й армии решило от полумер перейти к энергичным мероприятиям и бросить на восток от Вильны, для удара во фланг по прорывающимся немцам группу Флуга (командира II корпуса, в составе II и V армейских, III Сибирского корпусов и 3-й гвардейской дивизии). Орановский и отошедшие на Вилию части конницы Тюлина должны были прикрывать это лихорадочное развертывание. Независимо от этого, Западный фронт формируемую им на линии Ошмяны - Молодечно новую 2-ю армию должен был направить в наступление в промежуток между 5-й и 10-й армиями. Для этой цели явилось возможным задержать и подкрепления, направленные в состав Северного фронта, но осторожно, так как 5-я армия держалась на Двинской предмостной позиции на волоске. Вступление в бой первых корпусов 2-й армии (прибытие первых частей 16 сентября) можно было ожидать к 19 сентября. А до этого времени тыл 10-й армии трещал по всем швам. Немецкая кавалерия прервала во многих местах железные дороги Вильна - Молодечно, и Молодечно - Полоцк, нападала на обозы, высылала предприимчивые разъезды на несколько переходов вперед. Поезда на перегоне Солы - Сморгонь уже 15 сентября обстреливались артиллерией, и движение по железной дороге здесь прекратилось; к вечеру Солы и Сморгонь заняли немцы. Нужда в войсках для обороны железнодорожных станций, административных центров, сооружений и обозов была столь значительная, что 16 сентября начальник штаба Флуга полковник Семенов просил штаб 10-й армии выслать хотя бы роту на поддержку в Ошмяны, чтобы двинуть что-нибудь на Жуйраны, занятые немцами, откуда последние пересекали почти все пути отхода обозов 10-й армии. Приводим ответ в телеграфном разговоре дежурного по штабу армии: «Господин полковник, в Ошмянах находится рота понтонного батальона штабс-капитана Бейю, жаждущая боя. Начальник штаба разрешил воспользоваться ею и направить вашим распоряжением в Жуйраны». Действительно, обстановка в тылу 10-й армии оправдывала введение понтонеров в бой наравне с пехотой, не искушенной в мостовой технике.

Не все однако начальники 10-й армии в эти критические дни понимали необходимость крайнего напряжения сил. Так, 4-я Финляндскаял дивизия, ссылаясь на потерю боеспособности, просилась в резерв. Эта дивизия находилась в бою на левом фланге Мейшагольской позиции, где наш фронт в результате многодневных боев осадил уже на тот самый участок Паужели - Медведзишки - Левиданы - Эльнокумпэ, с которого 6-й Финляндский полк днем 30 августа перешел в атаку; вот иеремиада 4-й Финляндской дивизии: «15 сентября 21 час. На правом участке часть 16-го Финляндского полка 4 раза переходила в контратаку для возвращения своих окопов между Медведзишки и Левиданы, но контратаки эти не увенчались успехом, и роты занимают фронт Паужели - Медведзишки включительно, далее по опушке леса, что к югу от Медведзишки, до дороги Левиданы - Бринкишки 6 - 7 рот и остатки 15-го Финляндского попка, но сомкнуть фланги 15-го и 16-го Финляндского полка еще не удалось; о большей части 15 полка, занимавшей окопы от Левиданы до высоты 82,3, сведений у командующего полком не имеется; от батальона 7-го Финляндского полка (выделен на поддержку нашей дивизией. -А. С. ), направленного на фронт з. Рузунишки - з. Пурвишки для атаки высоты 82,3, донесений нет. Занимавшие левее позицию пограничники отошли, обнажив фланг; дивизия уже вчера состояла лишь из 3½ батальонов, на одну четверть только 11 сентября пополненных вновь прибывшими укомплектованиями, не обстрелянными и не успевшими подучиться при полках; при этом 4-я Финляндская дивизия с 20 августа, со дня прибытия с Юго-западного фронта, находится в непрерывных боях, переутомление войск достигло крайних пределов». Начальник штаба V Кавказского корпуса переслал эту иеремиаду начальнику штаба 10-й армии с припиской, что, несмотря на изложенное, командир корпуса приказал идти в атаку и восстановить положение. Командование 10-й армии так и не вняло слезнице 4-й Финляндской дивизии. Ответ его гласил: «Генералу Истомину. 1374. Командующий армией обращает ваше внимание на то, что малообученные пополнения одинаково вливаются и в другие части, и особых против других причин утомления у финляндцев быть не может, все ведут бой с напряжением, притом конечно не меньшим, чем 4-я Финляндская дивизия, показавшая уже много раз свою малую стойкость. Необходимо привести части в порядок и обратить внимание на начальствующих лиц; солдаты везде одинаковы и не только у нас, но и у противника; все дело значит в начальниках, их твердости, бодрости и энергии... 9716 Попов (начальник штаба 10-й армии)». И командир корпуса и начальник штаба армии отвечали конечно не совсем верно, но здорово; пускать в атаку жаждущих сдачи солдат не следовало, но эти контратаки производились большей частью только на бумаге.

Первой задачей было освободить для действий в районе прорыва ближайший III Сибирский корпус; важно было не допустить немцев по крайней мере на левый берег верхней Вилии, чтобы сохранить хотя бы узкую полосу для отхода из Вильны. 7-я Сибирская дивизия уже 15 сентября находилась за Вилией и растянулась до района м. Быстрица. В ночь на 16 сентября 2-я Финляндская дивизия получила приказ сменить 8-ю Сибирскую дивизию на правом участке Мейшагольской позиции, между оз. Желосы и р. Вилией, протяжением около 8 км.

За выделением 7-го полка на помощь 4-й Финляндской дивизии, во 2-й Финляндской дивизии оставалось для смены 8-й Сибирской дивизии (16сильных батальонов) только 3 полка (9 батальонов) и вместо 7 батарей только 2 батареи (горная батарея была взята в отдел) с неполным числом орудий. Центральный участок Мейшагольской позиции занимала отошедшая гвардия. Все три полка нашей дивизии были назначены в боевую часть; мой полк получил наиболее угрожаемую, выдвинутую вперед половину дивизионного участка, примыкавшую к Вилии (от реки до ручья Желоса); другая половина была поделена между истрепанными 5-м и 8-м полками. В дивизионном резерве ничего не было; правда 1 батальон 32-го Сибирского полка был задержан на этом берегу Вилии и находился в корпусном резерве гвардейского корпуса, в участок которого входила и наша дивизия.

Конечно бросалось в глаза слабость нашей артиллерии - десяток орудий на 8 км серьезно угрожаемого фронта; рядом в гвардии было относительное изобилие батарей; раз наша дивизия входила в участок гвардейского корпуса, то штаб дивизии и возбудил ходатайство об усилении нас одной гвардейской батареей, хотя бы взамен взятой у нас в отдел горной батареи (осталась в сводной пограничной, дивизии). Начальник штаба гвардейского корпуса обещал нам уже в середине боя прислать одну легкую батарею 2-й гвардейской артиллерийской бригады (3 сентября, 14 час. ? Л 80), но под условием, что она будет поставлена на позиции западнее линии Белозеришки - Пошили, т. е. не дальше 1,5 км от разграничительной линии со 2-й гвардейской дивизий; по-видимому свои батареи гвардия не слишком доверяла соседям. Но, в конечном счете, и эта обещанная батарея не соблаговолила к нам прибыть. Нас оставили выпутываться, как мы можем, для гвардии по-видимому неприятелями мы не были, но не были и своими{67}.

В 20 час. вечера 15 сентября уже стемнело, когда 5-й, 6-й и 8-й полки под моей командой выступили из района мызы Повидаки, через м. Реша, к г. дв. Червонный двор, откуда начали расходиться по своим участкам. Штаб дивизии не пытался сопровождать дивизию на ночном марше, для чего конечно вполне достаточно было старшего командира полка. Командир 5-го полка Шиллинг, ввиду воспрещения отпусков, сказался больным и эвакуировался. Пример его нашел массу подражателей в высшем комсоставе 10-й армии, и к концу дивизиями и штабами дивизий, отчасти полками почти сплошь заправляли временно исполняющие должность. Старший после Шиллинга командир 7-го полка Марушевский находился в отделе. Штаб дивизии ночевал в фольварке близ м. Реша, а утром 11 сентября переехал в г. дв. Вилиянова, где сменил штаб 8-й Сибирской стрелковой дивизии. Такой метод управления позволял штабу дивизии сосредоточиться на своей штабной работе, и при опытности полков в совершении маршей был вполне уместен. За более слабыми частями с его стороны потребовался бы однако неотступный присмотр.

В 2 ч. 30 и. 6-й полк прибыл в г. дв. Любовь, где нас встретили проводники от сменяемого мной 30-го Сибирского полка. Мой штаб полка последовал за проводником в штаб 30-го Сибирского полка, расположенный в с. Тартак, на берегу Вилии. В 30-м полку было 16 рот, у меня только 12 рот; в первой линии у сибиряков находилось8 рот - их приходилось сменять автоматически моими 8 ротами; в батальонных и полковых резервах у меня осталось только 4 роты вместо 8 рот сибиряков. Оба полка были многоопытны, и сибирякам надо было торопиться на другой берег Вилии, против прорыва.

Смена моего полка была закончена в 4 ч. 20 м. утра. Расхождение по фронту 4-километрового участка моих рот, приемка позиций и объяснений сибирских ротных командиров и стягивание сибирских стрелков к штабу полка, расположенному в 2½ км позади, заняло только 1 ч. 50 м. Смененные части сразу переходили через Вилию по мосту, находившемуся близ с. Тартак. К 5 ч. утра вся 8-я Сибирская дивизия была сменена, а в 5 ч. 30 м. уже полностью скрылась за р. Вилию. Эти данные, несомненно рекордные, взяты мной из дел 8-й Сибирской дивизии. Смена в данном случае совсем не походила на затянувшуюся на двое суток смену 6-го полка пограничниками 4 - 5 сентября. Правда, сибиряки особенно торопились и потому, что накануне вечером они наблюдали перед своим участком развертывание сильной немецкой артиллерии и последние подготовительные приготовления к атаке; они боялись быть застигнутыми с рассветом ураганом артиллерийского огня и были озабочены скорее сдать с себя ответственность за участок и убраться с него. Цель эта была вполне почтенная, так как они направлялись на особенно ответственную оперативную работу. Нам сибиряки любезно сообщили, что с вечера пристреливалась масса немецких батарей и нас на утро ждет тяжелое испытание.

Бой на утро после смены - величайшая неприятность. В глухую, темную ночь, во время смены нельзя проявить ни малейшей индивидуальности; приходится действовать вслепую, в совершенно неизвестной обстановке, рабски копировать расположение своего предшественника, хотя бы оно изобиловало ошибками и исходило из отличных от наших тактических представлений. Если у него больше рот, чем у нас, то приходится только делить свои пополам, и послушно расходиться за проводниками. Ротные и батальонные командиры влезают в землянки своих предшественников, телефонисты тянут линии вдоль существующих проводов, пулеметы размещаются на заготовленных площадках, хотя бы они были совсем невыгодны. Только первые солнечные лучи позволяют разобраться и начать работу по изучению местности, подступов, узнать, кто оказался нашим соседом, где находится начальство, начать работу по приспособлению. Оборона укрепленной позиции - дело сложное; знакомиться с условиями обороны приходится уже в обстановке боя. Какова наша система огня, какой соседний пулемет может вас поддержать, удается узнать только тогда, когда неприятель уже лезет на вас. Некоторую помощь могли бы оказать добропорядочные, точные схемы, размноженные по числу ротных командиров. Но при нашей русской лени - таковых никогда не оказывалось; самое большее, - новому командиру полка передавался один участок со схематическим порядком расположения рот. А рекогносцировка своего расположения, когда неприятель уже открыл массовый огонь, становится почти невозможной.

Уже со 2 сентября, две недели, порядок довольствия в 10-й армии нарушился; войска в состав армии все прибывали, а армейское хлебопечение не получило развития; в нашу дивизию хлеб из армии не поступал целыми неделями, вероятно сказывалось соседство гвардии, с которой более считались; дивизия довольствовалась хлебом своим попечением, но только кое-как. Теперь обстановка довольствия должна была еще сгуститься, так как 15 сентября штаб армии, чтобы выиграть себе большую свободу маневра, приказал отправить не только все дивизионные обозы, но и полковые обозы II разряда за р. Березину (приток Немана), т. е. за Молодечно; обоз II разряда отрывались от своих полков на 4 перехода; все нормы тактики и оперативного искусства упразднялись ввиду катастрофически сложившегося для 10-й армии положения. Но распоряжение штаба армии об отводе обозов скрестилось с появлением немцев на участке Палоши - Жуйраны - Солы - Сморгонь; обозы скопились в неимоверном количестве в районе Лаваришки - Палоши, т. е. в том самом районе, где должны были развертываться ударные корпуса Флуга, и двигались там, под влиянием слухов о немцах, в самых различных направлениях, загромождая нужные для маневра войск дороги. Доведенный до крайности генерал Флуг издал 16 сентября героическое распоряжение - всем обозам в его районе убрать повозки с дорог и оставаться на тех местах, которые они занимают. В будущем нас ждали совсем голодные, без соли, дни. Пока же соль была, и сибиряки оставили в своих окопах множество мясных туш в подарок нашим стрелкам. По-видимому у сибиряков каждая рота реквизировала скот бесплатно и в неограниченном количестве, зато и дисциплина у них страдала. В предрассветные часы мои стрелки занялись приготовлением доставшегося им мяса, которое сибиряки не собирались уносить - скот везде ходит.

С утра 16 сентября немцы, предвидя, что наше сопротивление на прикрывающей Вильну позиции слабеет и что наши резервы уводятся на восток против прорыва, начали сильный обстрел всей Мейшагольской позиции и повели затем 3 атаки - на 2-ю Финляндскую дивизию на востоке, в центре на Измайловский полк, где им удалось добиться мелкого прорыва, и на левом фланге - на части V Кавказского корпуса, которые немного попятились. Высокое начальство немцев было недовольно весьма ограниченными успехами, которых смогли добиться до сих пор немецкие дивизии, наступавшие на Виленском направлении под общим руководством XXI корпуса. Уже 12 сентября Людендорф обратился к войскам с требованием полного напряжения сил, обещая, что будет достигнута крупная цель; на донесение XXI корпуса о встречаемом им исключительно сильном сопротивлении Людендорф выставил требование - или пусть XXI корпус прорвется к Вильне, или пусть отдаст большую часть своих дивизий обходящему I корпусу. XXI корпус делал теперь последнюю попытку прорвать русский фронт, непосредственно заграждавший путь к Вильне. В этот день среди всех войск, подчиненных Гинденбургу, оглашался его призыв, требовавший нового и самого крайнего напряжения сил{68}.

Выйдя утром из своей избы, я увидел перед фронтом своего полка на удивительно близком расстоянии 2 привязных змейковых аэростата. Они глубоко и внимательно просматривали местность в тылу полка и корректировали огонь своих батарей. Само селение Тартак немцы не догадывались обстрелять, но достаточно было проехать конному через лужок, находившийся к западу от Тартака, как его приветствовали 3 - 4 пушечных залпа по 4 гранаты каждый. Я проезжал под этот салют трижды этот луг, конечно хорошим галопом; каждое донесение ко мне должно было прорываться под этим огнем. Я решил, что 2 роты полкового резерва за с. Тартак расположены неудачно, и приказал им по одному перейти в лес, расположенный в 600 м к северо-востоку; в случае кризиса на фронте полковой резерв мог бы оказаться отрезанным заградительным огнем от боевой части; исподволь, в течение 3 час., обе роты перебрались в лес.

На левый, оголенный фланг полка показываться не приходилось. Я отправился утром осматривать окопы на правом фланге, где можно было близко подъехать верхом и где имелось несколько сомнительных подступов. Позиция была того же типа, что у Дукшт - одна линия глубоких окопов, со ступеньками для стрельбы, с бойницами и тяжелыми бревенчатыми козырьками. Немецкая пехота утром, по докладу батальонных командиров, повсюду находилась не ближе 1 км к нашим окопам. Обстрел, за исключением ближайшего к Вилии участка, открывался из наших окопов на большое расстояние.

В 11 час. я повернул назад в штаб полка - огонь немецкой артиллерии участился, а из наших окопов открылся оживленный ружейный и пулеметный огонь. Немецкая пехота начала наступление. Мы открыли огонь с прицелом на 1 600 шагов. На некоторых участках немцы были остановлены нашим огнем уже в 800 шагах и начали окапываться, но в большинстве случаев их атака захлебнулась на дистанции постоянного прицела; кое-где они добирались до самой проволоки.

Меня сопровождала свита из трех конных разведчиков; мы выехали на луг широким строем; один из разведчиков был по-видимому малоопытным всадником, так как, когда около него неожиданно разорвалась одна из 4 очередных гранат, он так опешил, что соскочил с коня и на своих на двоих, конкурируя с нашим галопом, вбежал в деревню Тартак; писари, любовавшиеся этой сценой, встретили его замечанием, что ему бы еще сапоги скинуть, босиком способнее. А впрочем, это был отличный разведчик.

В штабе полка телефон работал урывками, и не со всеми ротами. Телефонисты под огнем чинили провода, которые все время повреждались обстрелом. По участку полка работало не менее 60 немецких орудий, в том числе свыше десятка тяжелых гаубиц. Командиры батальонов сообщали о больших потерях от артиллерийского огня; окопы, как они ни казались солидными, сильно разрушались. Часто падали козырьки и наносили массовые ушибы и увечья. Эти козырьки под легким обстрелом у Дукшт казались прекрасными, позволяли под шрапнелью вести спокойный ружейный огонь, а теперь их роль начинала казаться предательской. Огонь по наступающим немцам по-видимому велся не из всех бойниц; некоторые взводы, которым больше всех досталось, укрывались вероятно на дне окопов; вследствие падения козырьков сообщение вдоль окопов становилось затруднительным, а кое-где было прервано вовсе, а ротные командиры не могли охватить работу всех своих взводов. Но огонь наших винтовок и пулеметов звучал все же достаточно напряженно. Проволочное заграждение пострадало, но образуются ли в нем проходы, где и сколько - неизвестно. Нет никаких сведений с высоты 72,7, на которой особенно концентрируется огонь тяжелых батарей.

1-я батарея II Финляндского артиллерийского дивизиона (полковника Голубинцева) поддерживала 8-й полк. 5-й полк в центре (ручей Желоса - ф. Констанполь исключительно), который был атакован лишь в стыках с 6-м и 8-м полками, оставался в действительности без артиллерийской поддержки. 6-й полк поддерживался огнем 2-й батареи. В бой она вступила с 5 орудиями, но одно вскоре было подбито. На ее наблюдательном пункте (у з. Васалуха) было также жарко; пришлось временами прятать рога Цейссовской трубы. За 16 сентября батарея выпустила 779 шрапнелей и 30 гранат, т. е. почти по 200 выстрелов на действовавшее орудие - большая роскошь по тому времени. Батарея стреляла с 9 час. утра, но энергичный огонь она развила лишь с 11 час. дня, когда немецкая пехота перешла в наступление. Около 15 час. батарея прекратила огонь и вечером почти не стреляна. Огонь велся преимущественно прицелом 43; так как батарея была расположена южнее г. дв.Любовь, то следовательно она была по целям, очень близко подошедшим к нашим окопам. Несмотря на блестящую работу батареи, мне пришлось с ней поссориться. Батареи полкам подчинены не были.

В штабе 10-й армии описываемый бой регистрировался следующим телеграммами начальника штаба гвардейского корпуса генерала Антипова; нужно учитывать запоздание во времени информации, которая проходила по меньшей мере 4 инстанции: командир батальона, штаб полка, штаб дивизии, штаб корпуса; несмотря на исправную работу всех инстанций, телеграммы штаба группы датировались по-видимому на 3-4 часа позже событий на фронте.

«16 сентября 15 ч. 30 м. На участке 2-й Финляндской дивизии с утра артиллерийский огонь. Попытка противника атаковать остановлена у проволочных заграждений».

«16 ч. 25 м. Противник сосредоточил сильный огонь тяжелых батарей по окопам, примыкающим к р. Вилии и к ручью Желоса, окопы разрушены. Противник накапливается в лесу восточнее д. Черемшишки в овраге у д. Желосы и в лесу восточнее Мишкинцы».

«17 ч. 20 м. На участке 2-й Финляндской дивизии противник повел энергичную атаку на д. Черемшишки - д. Желосы (стык 5-го и 6-го полков) и на весь фронт 8-го полка. Атака на Черемшишки и 8-й полк отбита огнем, у д. Желосы 5-й и 6-й полки подались несколько назад, но контратака отбросила противника, который в настоящее время атаку на Желосы возобновил».

«19 час. На фронте 2-й Финляндской стрелковой дивизии атака противника на правый фланг 6-го полка отбита, но центр и левый фланг 6-го полка вынуждены были под сильным огнем артиллерии противника несколько отодвинуться назад, значительные силы ведут наступление против центра 5-го полка, на участке 8-го полка 3 атаки противника на ф. Констанполь отбиты. Заметно скопление значительных сил в лощине у д. Желосы, полки (2-й) Финляндской дивизии понесли большие потери, особенно велики потери в 8-м полку, где некоторые роты потеряли ¾ своего состава, в полковом резерве 8-го полка 2 взвода... (Далее следует изложение трудного положения фронта 1-й гвардейской дивизии, на котором лейб-гвардии Измайловский полк не устоял)... В резерве корпуса остается Московский полк в составе 600 штыков, один батальон 32-го Сибирского полка у д. Пошили; батальоны эти не могут быть отведены в направлении угрожаемого участка 1-й дивизии ввиду серьезного положения на фронте 2-й Финляндской стрелковой дивизии и продолжающегося давления на правый фланг 6-го полка вдоль берега Вилии».

«21 ч. 30 м. На фронте 2-й Финляндской дивизии к 19 час. вечера положение участка 6-го полка восстановлено влитыми полковыми резервами, но противник возобновил наступление на оба фланга полка. Против стыка 5-го и 6-го полков накапливание немцев продолжается. Наступление противника на участок 5-го полка остановилось. Сильный артиллерийский огонь по 5-му и 8-му полкам продолжается».

Мне неизвестны, какие силы принимали здесь со стороны немцев участие в бою против 3 слабых полков 2-й Финляндской дивизии (около 3 500 бойцов, 15 пулеметов, 10 орудий), разбросанных на 8 км. Но несомненно они намного превосходили нас. В 3 отбитых 8-м полком «штурмах» на Констанполь, согласно официальным германским данным{69}, принимали участие 3 батальона всех 3 полков 77-й резервной дивизии: I - 255-го, III - 256-го, II - 257-го полков. Но это упоминание имеет случайный характер, так как на мало успешных боях эти официальные данные почти не останавливаются. 8-й полк держался молодцом, несмотря на то, что наполовину представлял пополнения, влитые в него после 2 сентября. На эту его стойкость несомненно имел благотворное влияние отдых, которым он пользовался в течение 8 суток перед боем (с 8 сентября), в течение которого штаб дивизии стремился возможно меньше его мотать. Но, атакуя в этот день всю Мейшагольскую позицию, немцы по меньшей мере в 3 других пунктах развили столь же щедрые усилия, как и при атаке ф. Констанполь. Один из этих пунктов - высота 72,7, лежал на участке 6-го полка.

Вскоре после 14 час., позавтракав, я занимался небольшим административным делом. Пользуясь тем, что штаб дивизии еще не успел передать в полк распоряжение о прекращении отпусков, я увольнял в отпуск заведующего хозяйством подполковника Древинга, в течение 13 месяцев находившегося безотлучно в полку и являвшегося достойным заместителем командира полка. Отпуск был мной обещан немедленно по вступлении в командование, но я задержал Древинга, чтобы на первых порах воспользоваться его ценными советами и прекрасным его знакомством с личным составом полка. Обстановка теперь сложилась так, что Древинг, если бы не уехал в отпуск немедленно, то но мог бы уехать вовсе в течение продолжительного времени; а он жил последние недели только мыслью о свидании с семьей. Вместо него хозяйство переходило в руки его несомненного заместителя в будущем, командира III батальона. Последнему надо было догонять уже уходивший далеко в тыл, в район, где действовала германская конница,- обоз II разряда полка, и он должен был зорко смотреть, чтобы все достояние полка не исчезло среди всех тех паник, катастроф и случайностей, которые могли иметь место. Отказать в отпуске Древингу, работавшему в полку изо всех сил, было бы несправедливо и неразумно.

Передо мной лежал для подписи его отпускной билет, когда из штаба дивизии по телефону стали поступать тревожные сведения о положении левого фланга моего полка: с наблюдательного пункта 2-й батареи сообщали, что немцы прорвали 6-й полк и овладели высотой 72,7; стрелки 6-го полка бегут из окопов. 2-я батарея начинает сниматься. 5-й полк, находящийся в центре дивизии, так же наблюдает отступательное движение в районе высоты 72,7, высказывает опасение за оголение своего правого фланга, начинает изготовляться к отходу. Полковой адъютант, висевший на телефоне, сообщал мне о враждебном отношении к 6-му полку, звучавшем между строк во всех этих сообщениях, а у начальника связи штаба дивизии (патриот 5-го полка) слышалась порой даже нотка злопыхательства, циничного довольства: наконец-то мои немцы осадили 6-й полк, - геройствовал, а не угодно ли - прорывчик на фронте средь бела дня... Никакого намека на признание трудного положения 6-го полка, на желание помочь, раздобыть резерв (батальон 32-го Сибирского полка), на возможность без какого-либо оперативного ущерба отвести фронт дивизии на несколько километров назад. Выпутывайтесь, голубчики, как знаете{70}.

Я вызвал командира II батальона - провод к нему был на счастье только что восстановлен. Чернышенко мне сообщил, что он имеет связь только с командиром 7-й роты, занимающим окоп правее высоты 72,7, у него большие потери, но он держится еще и даже заставил своим огнем немецкие цепи отойти на 500 шагов; что касается высоты 72,7, то командир 7-й роты наблюдал движение с нее в тыл значительных групп 6-й роты; немцы там подошли много ближе; все попытки командира II батальона установить связь с 6-й ротой уже в течение долгого времени терпят неудачу. Этот спокойный доклад командира II батальона меня немного ориентировал. Я вызвал к телефону начальника дивизии, я был уверен в отсутствии в нем злорадства и стремления подсидеть. Старик к своим полкам был несомненно благожелателен. Я сообщил, что у меня неустойка одной роты и что необходимо принять меры против возможного панического отхода 2-й батареи 5-го полка; мои 2 роты батальонных резервов уже израсходованы командирами батальонов и влились в линию окопов; но у меня имеются еще 2 надежные роты полкового резерва и я отправляюсь с ними к месту прорыва. Я просил, хотя бы временно, унять злые языки.

Полковой резерв получил приказание ждать меня у отметки 69,2 в 2 км позади окопов 6-й роты; оседланная лошадь и 4 конных разведчика ждали меня у крыльца. Сильно взвинченный, я уже двинулся к выходу, когда встретил печальный взор Древинга, которого оставил с неподписанным билетом. Он молчал, но я понял, что у него большие сомнения - вернусь ли я с высоты 72,7, и если вернусь через несколько часов, то буду ли я в состоянии подписать его билет; а короткий отпуск для него может быть важнее жизни.

Я вернулся, корректно подписал билет, пожал руку ему и подполковнику Борисенко, которого попросил скорее догонять обоз, раскланялся и поскакал. Резервные роты стояли в указанном им месте, недалеко от опушки леса, фронтом на север, готовые броситься в контратаку. Они пока счастливо ускользнули от наблюдения с привязных аэростатов. Я поздоровался с ними, поблагодарил за молодцеватый вид и задержал их на время производства мной рекогносцировки. Выезжать на узкий голый гребень, тянувшийся от отметки 72,7 на юг, не имело смысла - я показал бы себя немцам, но едва ли смог бы что-нибудь разглядеть - сильный обстрел его продолжался. О том, что происходило восточнее гребня, меня информировал в спокойном тоне командир 7-й роты. Тревога шла от наблюдателей западнее гребня, и прежде всего - с наблюдательного пункта 2-й батареи у з. Васалуха. Я решил проехать на него, что можно было довольно безопасно выполнить через г. дв. Любовь и далее вдоль ручья Желоса.

Под прикрытием построек з. Васалуха я стал ориентироваться. Телефонисты 2-й батареи чинно скатывали провод; наблюдательный пункт уже снялся; я хотел приостановить уборку провода, но телефонисты мне объяснили, что орудия батарей уже откатываются на руках в тыл, так как на батарею подать передки на глазах немцев невозможно. Позади батарея облюбовала себе другую позицию, но около полуверсты приходится тащить орудия по одному на руках. Неустойка 6-й роты дала основание батарее прекратить ее геройскую, но тяжелую работу. Но как раз в момент контратаки на высоту 72,7 мне особенно был нужен огонь батареи; последняя однако мне не подчинялась. Вся ответственность лежит на пехоте, артиллерия же не желает ее знать и работает постольку-поскольку. Артиллеристы своей пехоте не верят, обжегшись на опыте весенних днестровских боев, очень боятся потерять орудия и по опыту рассчитывают, что контратака будет только на бумаге.

Скаты высоты 72,7 - длинные, пологие, лишенные малейшего укрытия. Если у немцев окажется на высоте пара пулеметов - а пулеметов у немцев много, и они их быстро выбрасывают вперед, - то нелегко, чтобы не сказать невозможно, отбить без помощи артиллерии эту высоту. Как изловчиться использовать две прекрасные роты резерва, чтобы не усеять бессмысленно их телами этот безрадостный скат?

Ответ мне дала группа стрелков, которая бежала с этой высоты, преследуемая разрывами артиллерийских снарядов, к з. Васалуха, где я находился. Первое замечание: едва ли немцы заняли уже самую высоту, а если заняли, то только сейчас; окопов 6-й роты мне видно не было, они находились за гребнем, на обращенном к северу скате. Группа стрелков оказалась состоящей из унтер-офицера и 3 - 4 стрелков; унтер-офицер бежал с остатками своего отделения от немцев и неожиданно наткнулся на разъяренного командира полка с револьвером в руке. Судя по лицу унтер-офицера, это было пострашнее немцев и даже их «чемоданов». Унтер-офицер был бледен, как полотно, и трясся, когда я поднял револьвер и поставил вопрос: кто ему разрешил уйти из окопа; он молча,л. Но ему удалось сохранить жизнь, так как он являлся владельцем драгоценной для меня информации о том, что происходит на противоположном скате высоты 72,7. В сущности сама судьба послала мне этого унтер-офицера, и у меня хватило разума сдержаться и не зарезать курицу, готовую нести для меня золотые яйца. «Где были немцы, когда ушел из окопа?» «Еще по ту сторону проволоки, но совсем близко». «Как соседние отделения?» «Ничего понять нельзя; окоп весь разворочен, местами засыпан; отделение давно уже не могло сообщаться с соседями ни направо, ни налево; увидели кого-то бегущего сзади и выскочили сами». «Идет ли там еще ружейная стрельба?» «Выстрелы слышны со всех сторон; разобраться нельзя; немцы по остаткам окопа продолжают стрелять во всяком случае». Я опустил револьвер: «Хочешь жить - бегом со своими стрелками назад в окоп и пришли мне донесение, как немцы». «Слушаюсь, ваше высокоблагородие». Унтер-офицер неожиданно воскрес, оживился; он положительно хотел смеяться - он переживал очевидно впечатление человека, на которого надели петлю и неожиданно помиловали. С веселым лицом он поворачивается к своим совершенно очумевшим от разрывов тяжелых снарядов и непрерывных контузий комьями земли стрелкам, уверенно командует им и уводит свое отделение на дымящуюся от разрывов высоту так радостно, быстрым шагом, как будто идет на самое любопытное дело в мире.

Еще несколько беглецов, перехваченных моими разведчиками, возвращаются таким же порядком. Полковому резерву приказано накопить позади высоты 72,7 полуроту перебежками поодиночке. Унтер-офицер прислал таки мне обещанное донесение. Лоскуток бумаги гласил, что он укрылся в свою прежнюю яму, немцы по-прежнему за остатками проволоки, из остатков окопа правее и левее его с нашей стороны можно разобрать отдельные ружейные выстрелы. К сожалению этой записки, как и громадного большинства дел 6-го полка, не сохранилось.

Немецкий огонь скорее слабел, чем усиливался. Я приказал выдвинутой из резерва полуроте продолжать одиночное продвижение вперед и ползком накапливаться на месте бывшего окопа 6-й роты. 1½ роты оставались позади и приспособлялись к обороне на опушке подходящего перелеска. После 17 час., изрядно разбитый, я вернулся в штаб полка; на этот раз, на лугу, немецкая батарея не изволила дать салюта, который вошел уже в традицию.

Как выяснилось через неделю, эпизод с 6-й ротой полностью был таков. Временное командование ею было вверено прапорщику К., отличившемуся при захвате орудий у Дукшт. Половина 6-й роты была перебита артиллерийским огнем. Партизан в душе, прапорщик К. не выдержал артиллерийской напасти и ушел в тыл из окопа первым. За ротным командиром потянулись последовательно отползавшие группы стрелков. Ушло всего человек 50, но внушительной растянувшейся на несколько километров вереницей, их отход хорошо наблюдался батареей и 5-м полком и был немедленно запротоколен в целом ряде телефонных сообщений. Но в заваленных участках осталось человек 15 стрелков, которые не заметили исчезновения остальных, да и путь отступления коим был отрезан ружейным огнем немцев, стрелявших с удаления в несколько десятков шагов. Эти стрелки продолжали стрелять по немцам, чувствовавшим себя тоже очень плохо у обороняемого все же, хотя и сильно поврежденного проволочного заграждения. Для последнего броска у немецкой пехоты, избалованной до того легкими успехами, а теперь понесшей большие потери, нехватало сил и она выжидала по-видимому только темноты, чтобы уйти подальше от зияющих против них, хотя и исковерканных бойниц, посылавших смертельные пули.

Атаковавшая немецкая пехота тоже представляла не бойцов 1914 г.; она нуждалась в еще более солидной артиллерийской подготовке, когда натыкалась на спокойного противника, и также была истощена непрерывными боями в течение почти 2 месяцев{71}. В 14 ч. 30 м. дня немцы, в сущности произведя последний наскок на 2-ю Финляндскую дивизию, на всем ее фронте уже остановились. Очевидно, штаб XXI корпуса, большую часть войны не могший похвастаться своими успехами (Эльзас-лотарингское укомплектование его коренных дивизий), пришел теперь к убеждению, что лучше отправить часть дивизий непосредственно на помощь обходящему I корпусу, чем разбивать их о русский фронт, оказавшийся неожиданно крепким{72}.

Штурм был закончен на час раньше, чем сообщения о начавшемся бое стали передаваться штабом корпуса в штаб армии. Из запоздания ориентировки высших штабов, начиная со штаба корпуса, ясно вытекает их скромная тактическая роль. Тактическая деятельность должна сосредоточиваться в штабах дивизии и ниже.

Что же касается тревожных донесений, поступавших с фронта до 19 час., в течение 3-4 час. после отбитого штурма, то они естественно объясняются крайне нервным состоянием войск, находящихся в разбитых окопах, переполненных ранеными и убитыми, продолжающимся обстрелом, нахождением немецкой пехоты на очень близких дистанциях.

Немецкая артиллерия продолжала 16 сентября стрелять до вечера, но уже вероятно только с целью облегчить положение своей пехоты, находившейся на близких дистанциях, без окопов, против наших укреплений и лишенной возможности отойти до темноты.

Этот нудный, лишенный динамики бой оставил в полку тяжелое впечатление. Потери 6-го полка от сидения в окопах под артиллерийским огнем превышали 300 человек - 25% всего состава полка, около 35% - для большинства занимавших передовые окопы рот. И это были не столько ранения, как увечья от тяжелых снарядов; раненые давились бревнами, засыпались землею, теряли формы человеческого тела, приводили в отчаяние полковых врачей. Процент убитых был очень велик. И весь полк был оглушен, контужен, страдал головной болью.

Но этот бой, напомнивший немцам, что боеспособность русских, по крайней мере при нахождении их в приличных окопах, не окончательно исчезла, и заставивший их быть осторожнее в последовавших столкновениях, обеспечивший нам спокойный отход за р. Вилию, явился не малой слагаемой в той сумме усилий, которую затратила 10-я армия, чтобы вырваться из тисков обстановки, позволявшей уже немецким начальникам обещать солдатам в награду за их жертвы по крайней мере 4 русских корпуса пленными.

Приходилось сожалеть, что потери в этом бою распространялись не только на людей, но и на оружие. Винтовки жестоко страдали от артиллерийского огня. Некоторые ротные командиры по устаревшему указанию устава требовали для обеспечения быстрого открытия огня, чтобы винтовки были заблаговременно вставлены в бойницы (особенно мешал штык быстро вставить винтовку) или, где таких не было, чтобы винтовки были выложены заблаговременно на бруствере окопа. При современных масштабах артиллерийской подготовки оружие, как и людей, нужно конечно прятать до момента действия на дно окопов или в блиндажах. Иначе к моменту штурма можно оказаться с голыми руками.- В одной из рот одним попаданием снаряда в бруствер было исковеркано 12 винтовок. После этого боя 6-й полк начал прятать ружья до момента открытия ружейного огня. Пулеметы также сильно пострадали; не только выбыли в этом бою почти все наводчики, но у двух пулеметов были пробиты кожухи и вытекла вода, а у одного было ружейное попадание в ствол. Было видно, что немецкая пехота обучалась сосредоточению огня по бойницам, в которых обнаруживался пулемет.

С темнотой огонь стих, и закипела лихорадочная работа, - чинились окопы, выносили раненых, пополняли патроны, кормили стрелков, за угрожаемыми участками резерв возводил вторую линию окопов. Мы готовились к новому серьезному бою на другой день; полк был сильно ослаблен, проволочное заграждение сильно разворочено, но шансы на продолжение обороны были - впереди лежало изрядное количество убитых немцев, а наступать по телам предшественников труднее, чем по чистому полю; а наши стрелки успели сами убедиться в силе своего огня. Но в полночь был получен приказ об отступлении, вызванный общей оперативной обстановкой и недоверием высшего командования, к сожалению обоснованным, ко многим дивизиям и корпусам.

Наше геометрическое положение все же было пожалуй не хуже, чем положение Лодзи в ноябре 1914 г. Тогда 2-й армии было приказано продолжать удерживать Лодзь, хотя бы немцы и сомкнули кольцо окружения; но тогда еще были свежие резервы, войска еще не были так истощены, командование еще тешило себя блестящими перспективами. В сентябре же 1915 г. было окончательно принято решение очистить Вильну, не допуская 10-ю армию до полной потери сообщений; высшее командование не видело впереди просвета, в войсках наблюдались явления, совершенно не напоминающие боевой задор, и царская Россия за 10 месяцев неудач, протекших со времени Лодзи, сгорбилась, постарела и одряхлела, как будто прошли целые века.

В приказе об отступлении по 2-й Финляндской дивизии (? 35) мы могли однако с удовлетворением остановиться на первых его словах: «Противник отбит с большим уроном». Скромное, отвечающее характеру войны XX века признание исполненного долга; но сколько выдержки, самопожертвования и незаметного геройства кроется под этими простыми словами - об этом можно судить, лишь внимательно познакомившись с действительностью современного боя.

Дальше