Содержание
«Военная Литература»
Военная история

Часть четвертая.
«Самая победная», или Октябрьская война — война Йом-Киппур

Четвертьвековой юбилей Государства Израиль. — О вреде зазнайства. — Явный просчет израильской разведки и руководства. — Судный день. — Суэцкий канал форсирован, египетский флаг поднят на восточном берегу. — 48-часовой шок еврейской нации. — Самая трудная война. — Герои дня, танкисты и понтонеры. — Чудо произошло, и роли переменились. — Возможен ли был поход на Каир? — Все устали, ООН опять выступает посредником. — Может хватит воевать?

После июньской агрессии 1967 года прошел год, и с лета 68-го года, несомненно имея в виду подъем морального духа в народе и армии, египтяне начали периодические артобстрелы позиций оккупантов на восточном берегу Суэцкого канала. Израильтяне ответили контрбатарейной борьбой на канале и все более усиливающимися авианалетами вглубь страны. Начался период так называемой «war of attrition» (войны на истощение), растянувшейся с середины 68-го до середины 70-го года. Эти вялотекущие боевые столкновения шли в принципе «на равных», пока в 1969 году ВВС Израиля не получили первую партию новейших истребителей «Phantom F-4». По тем временам этот выдающийся самолет абсолютно превосходил всех своих соперников (изготовленных и в Западной, и в Восточной Европе) по всем летным характеристикам, включая также скорость и грузоподъемность (то есть бомбовую нагрузку). Установленная на нем новейшая электронная аппаратура позволяла «фантому» совершать бреющие полеты вблизи от земли на немыслимых ранее скоростях и таким образом значительно уменьшить опасность поражения от советских САМов (зенитных ракет класса «земля — воздух»). «Фантомы» были немедленно брошены во Вьетнам, где сразу продемонстрировали свои высокие боевые качества. Подобный же восторг они вызвали и у израильских пилотов. Итак, с прибытием, освоением и быстрым вводом в действие этих новейших самолетов стало ясно, что израильские ВВС вновь стали уверенно одерживать верх в схватках с египетской ПВО. Несомненно, что египтяне находились на пределе своих военных и технических возможностей, как сразу после своего разгрома в Шестидневной войне. Президент Насер принял очередное нелегкое решение и в январе 1970 года прибыл с полусекретным визитом в Москву. Полусекретным — потому, что в итоговом официальном коммюнике ни слова не было сказано об истинной цели его визита. А цель была такова: в ходе встреч с Брежневым и Косыгиным Насер впрямую поставил вопрос о направлении какого-нибудь контингента советских частей ПВО в АРЕ, «иначе все опять рухнет, как в 67-м». Такое согласие было дано. Конечно, советские люди работали в Египте уже долгие годы до этого. Но это были в первую очередь гражданские строители Асуанской ГЭС, геологи, нефтяники, монтажники и металлурги, возводившие меткомбинат в Хелуане. Никакая международная практика не запрещает двум суверенным государствам осуществлять контакты подобного рода. Но направлять воинские контингенты, оснащенные самым современным оружием той поры, на территорию другой страны, да еще находящейся в состоянии многолетней и ожесточенной войны со своим соседом, — это что-то другое. Что ж, это был период «холодной войны», и две великие державы часто предпочитали играть по своим правилам, игнорируя, а то и специально провоцируя своего оппонента.

В трюмах торговых судов, как за 8 лет до этого на Кубу, прибывали наши военные в порт Александрию, по ночам выгружали технику и достаточно энергично перебрасывали ее в намеченные пункты и районы дислокации.

Как писала одна лондонская газета: «...к концу 1970 года в Египте находилось больше красноармейцев (!), чем в свое время английских солдат в зоне Суэцкого канала».

Так же как и во Вьетнаме, советские ракетчики-зенитчики встали на пути воздушных стервятников (по терминологии того времени). Не так давно на ОРТ показали сюжет о встрече ветеранов 18-й зенитно-ракетной дивизии ПВО, где наконец-то открыто было сказано, что действиями наших зенитчиков было сбито 12 израильских самолетов, из них только за один день 3 августа сразу пять «фантомов».

Подобное противодействие наших ПВОшников явно оказало отрезвляющий эффект на израильских ястребов. К этому времени активизировались посредники ООН, и, громко объявив о своей очередной победе над сионистскими агрессорами, руководство Египта заявило о согласии подписать акт о прекращении огня и перемирии, которое вступило в действие 7 августа 1970 года сроком на 90 дней. Артиллерийская канонада на канале смолкла, а самолеты со звездой Давида прекратили свои штурмовки позиций египтян на западном берегу и в глубине страны. Все с облегчением вздохнули.

Таким образом, между израильтянами и арабами встали наши солдаты, призванные на действительную службу из различных городов, деревень, станиц, аулов Советской страны. Во главе их были генералы и полковники, некоторые с опытом Великой Отечественной войны и в общем-то не уступавшие английским профессионалам из Арабского легиона.

Не им посвящена эта книга, но если до конца быть объективными, не упомянуть этих людей нельзя.

Объявленное трехмесячное перемирие по разным причинам растянулось на три с лишним года. Сколько жизней Ахмедов и Мухаммедов, Натанов и Ури, Петров и Иванов было спасено, сколько молодых мужчин избавлены от ранений, увечий и мучений! Автор данной книги в ту пору тоже оказался в тех краях...

Каир 1971 — 1972 годов поражал любого советского гражданина, прибывшего из довольно аскетичной столицы государства «развитого социализма», буйством красок, видов, ощущений. Магазины ломились от товаров и продуктов (приблизительно как у нас сейчас), в витринах «золотых лавок» гроздьями висели продаваемые золотые изделия — и это в центре воюющей страны! Военных можно было увидеть прежде всего на выезде из их столицы. Там каждое утро на шоссе, ведущем на восток, возникал поток машин, где были хорошо различимы их пассажиры, — все, как правило, в званиях от капитана и выше. Это были офицеры, которые после ночи, проведенной в Каире со своими семьями, ехали в свои части на Суэцкий канал (а расстояние-то было всего около ста километров). После 15 часов пополудни такой же поток машин шел обратно — офицеры возвращались домой, и таким образом проходил очередной день.

Вообще вне Каира всегда поражало количество солдат и сержантов, перемещающихся на автостанциях, перекрестках, вдоль дорог и тому подобное. Все сразу стало ясно, когда мне рассказали про «фантазею» (ударение на Е), и это арабское слово можно было очень часто слышать.

«Фантазéя» — это по-нашему «отпуск». Так вот, любой египетский солдат, ефрейтор, сержант, отсидевший в окопах «на канале» 40 дней, имел право на 10-дневную «фантазéю».

Ну, а чем занимается солдат после 40-дневного пребывания на позиции, добравшись до родной деревни, где его ждет жена (любимая девушка)?.. Вот поэтому на одной из лекций, которую нам прочитал заезжий лектор из Москвы, прозвучало: «За пять лет войны с Израилем население Египта увеличилось на 4 с половиной миллиона человек...»

Вообще, после июня 1967 года к своему противнику египтяне относились уважительно, без какого-то глупого превосходства или наплевательства.

Точно так же, как и мы, русские советники и специалисты. Противник, естественно, знал о нашем пребывании в стране пирамид и вечного лета. Иначе чем объяснить, что почти каждый вечер, где-то в 20 часов, на определенной волне в СВ-диапазоне звучал характерный позывной «Кол Исраэль» (Радио Израиля). После этого начиналось какое-то зловещее шипение и звучала песня на русском языке, первую строчку которой я помню до сих пор: «...Ветер дул с песков Синая». (Не думаю, что легкий шлягер «Ветер с моря дул» был спустя четверть века списан именно с нее.)

Мелодия становилась все бравурнее, затем вступал мужской хор (Армии обороны Израиля?), и наконец диктор объявлял: «Передаем последние новости». После этого начиналась самая разнузданная пропаганда, которую я когда-либо слышал в своей жизни. Суть ее заключалась в следующем: «Мы, наша оборона, армия, техника, настолько сильны, что если только вы... посмеете напасть на нас, то следующая война Израиля закончится с границами Эрэц Исраэль на Атлантическом побережье Марокко и на берегах реки Евфрат в Ираке...» Звучало, конечно, удивительно. И думалось, ну как Израиль с населением 3,5 миллиона человек (той поры) может покорить арабский мир с населением в 100 миллионов, пользующийся помощью и поддержкой великого и могучего Советского Союза?

Возвращаясь к теме нашего повествования, хочу сказать, что вести какие-то доверительные, тем более политические, разговоры с египетскими офицерами нам «не рекомендовалось». «Ваше дело — обеспечивать боеготовность египетской армии, остальное вас не касается».

В принципе так же сдержанно вели себя и египтяне. Могу сказать почему: мы же все были атеистами, то есть на их взгляд «безбожниками», а правоверному мусульманину (а они все были такими) следует сторониться подобных людей.

Во-вторых, наша привычка к одному известному национальному напитку также служила препятствием, потому что с их стороны официальная установка явно была следующая: «Пить спиртное мусульманину нельзя, а с русскими тем более». И в-третьих, рассказывать всегда хочется о чем-то героическом (или забавном), а вот с этим тогда у египтян была нехватка.

Но вот однажды «в курилке» служивший с нами накиб (капитан) Мухаммед рассказал следующее.

Это было еще до перемирия. В то время он служил в передовой роте радиотехнической разведки. Несколько РЛС (радиолокационных станций) отслеживали воздушную обстановку над оккупированным Синаем. Все бы ничего, но очень досаждали им вражеские авиаторы. Почти каждый день где-то в 11.00 — 11.30 утра с той стороны прилетала пара-тройка самолетов и начинала утюжить их позиции. Пока один стервятник делал картинный заход, а затем, снижаясь, начинал поливать пулеметным огнем, другие два прикрывали его сверху. Первый отваливал, картинно уходя ввысь, штурмовку продолжал другой и так несколько раз. Долго они терпели, наконец командир роты и Мухаммед поехали с поклонами к командиру соседней зенитной части. Попив своего любимого зеленого чайку, они договорились, что воздушным разбойникам надо преподать урок. На следующее утро командир зенитчиков прислал им «Шилку» — счетверенный зенитный крупнокалиберный пулемет на шасси танка.

«Шилку» поставили чуть в стороне, за песчаным барханом, и командиру ЗПУ подробно объяснили, в какое время и откуда прилетают самолеты, их углы снижения, скорость и тому подобное. Наводчик оказался толковым парнем, он заранее попрактиковался и, когда стала пикировать первая машина, первым же залпом разнес ее в клочья. Другие два самолета — можно только представить шок и ошеломление пилотов — поторопились убраться восвояси. Самое удивительное — летчик остался жив, удачно катапультировался и тут же спустился на парашюте в расположение части. Возбужденные солдаты скрутили его и доставили на КП. Велико же было удивление допрашивающих, когда они выяснили, что перед ними не офицер всемогущих израильских ВВС, а всего лишь курсант военно-летного училища.

С его слов, почти ежедневные бомбежки расположения роты были всего лишь выполнением учебного плана, с проставлением оценок в «зачетку» за отработку упражнений по пикированию, заходу на цель, практической стрельбе и т.п.

Мухаммед с командиром позвонили в штаб полка. Реакция была такая: сначала поздравили с уничтожением вражеского самолета и пленением пилота, затем отругали «за самодеятельность» и, в-третьих, приказали срочно свернуть всю технику и имущество и убраться с этого места.

Командир полка оказался опытным и прозорливым офицером. Рано утром следующего дня налетевшие десяток «фантомов» смешали с землей и песком все, что арабы не смогли увезти с собой накануне.

По тем временам со своей боевой техникой, профессиональной выучкой и мастерством мы на фоне других армий Ближнего Востока смотрелись неплохо. Как следует из рассказа Мухаммеда, даже «Шилка», которая в сущности была всего лишь модификацией зенитного пулемета времен Великой Отечественной войны, могла на кусочки разнести самый современный самолет той поры, если только находилась в руках опытного и хладнокровного наводчика.

Где-то в начале 1972 года на одном из политзанятий нам рассказали, как накануне два МИГа-25 ходили в пробный учебно-тренировочный поход на Тель-Авив. Самолеты зашли со стороны Средиземного моря, которое, естественно, считалось нейтральной зоной, затем развернулись и сделали прощальный круг над «цитаделью сионизма». Израильтяне прекрасно видели их на экранах своих радаров, стали поднимать в воздух «миражи» и «фантомы», затем стрелять из ракетных комплексов «Хок».

Все было напрасно — «МИГи» остались недосягаемы. После активных радиобменов со штабом в Каире пилоты получили разрешение лететь через Синай, нашпигованный самой современной боевой техникой, и затем благополучно сели на базе в Египте.

Таким образом, наш ВПК проявил себя вполне достойно по отношению к «Дженерал Дайнемиксу» и другим монстрам американской индустрии вооружений.

Где-то в это же время нас также ознакомили с результатами израильского конкурса стрелкового оружия, наиболее приспособленного для действий в условиях пустыни. Так вот, на первом месте там оказался автомат Калашникова, правда, из числа захваченных и трофейных и доработанный израильскими оружейниками. У них он получил название «штурмовая винтовка Галил» и был принят затем на вооружение в армии.

Второе место занял также АК-47, но уже без доработок еврейскими мастерами, так сказать в «оригинальном исполнении».

Третье место было отдано израильскому пистолету-пулемету «Узи», а четвертое заняла хваленая американская М-16!

И в продолжение разговора о человеческом факторе, еще один эпизод той поры, рассказанный сослуживцем Михаилом. В тот день он находился в передовой роте на канале. Там же стояла наблюдательная вышка высотой метров 6 — 7, куда регулярно поднимались солдаты для наблюдения за противником. Поколебавшись, Михаил попросил у командира разрешение подняться на вышку и конечно же взять большой полевой бинокль. Причина его колебаний была проста: теоретически с расстояния в несколько сот метров снайпер с той стороны мог снять его одной пулей. Но так как было перемирие и приказ «не стрелять», он решил рискнуть. Взобравшись на узенькую площадку, он медленно повел биноклем по вражеским позициям. Перед ним как на ладони была «линия Барлева». Она представляла собой песчаный вал высотой в несколько метров, насыпанный израильскими инженерами на восточном берегу канала. Как неоднократно указывала их пропаганда — видимо для устрашения, — внутри вала были размещены многотонные резервуары-хранилища, куда закачена нефть и другая горючая жидкость. Израильтяне пугали, что как только кто-либо рискнет войти в акваторию канала, они выпустят горючую смесь и сожгут любой десант напрочь.

Михаил повел биноклем вглубь их позиций и в одном месте увидел какой-то примитивный навес от солнца, сделанный из планок и пальмовых листьев. Под навесом был установлен стол, а на нем тренога с телескопической трубой. Тут же сидел солдат-наблюдатель, который в телескоп разглядывал наши позиции, время от времени делая какие-то записи в лежащем перед ним «журнале» (боевых действий?). Было жарко, солдат расстегнул рубашку, пилотку подсунул в их манере под погон.

В какой-то момент бинокль Михила и телескоп израильтянина «скрестились». Они смотрели прямо друг на друга, и тот в свою мощную оптику конечно видел, что перед ним не араб. Михаил поднял руку и помахал ему, и тот ответил таким же приветственным жестом. «Между нами не было враждебности, только любопытство», — рассказывал Михаил.

Вдруг на горизонте появился клуб пыли. Было ясно, что идет какая-то машина, она приближалась. Наконец она встала, и, когда пыль немного рассеялась, Михаил увидел, что это был автобус армейского образца, из которого стали выходить солдаты, очевидно, смена их гарнизона. Что-то необычное почудилось в их облике: Михаил еще потоньше настроил фокус бинокля и увидел, что большинство солдат были одеты в ладные обтягивающие юбки, а гимнастерки сверху круглились в положенных местах. Да, это были те самые «girl-soldiers» — «девушки-солдаты», о которых мы так много были наслышаны. Было видно, как солдат-наблюдатель засуетился, вскочил с табурета, застегнул форменку, одел пилотку и даже отряхнул пыль с ботинок.

Подойдя к автобусу, он стал оживленно общаться с новоприбывшими. Михаил не выдержал, отложив в сторону бинокль, он сложил ладони рупором и стал в каком-то экстазе кричать на ту сторону по-русски: «Девчонки! Сюда! К нам!» Но девчонки его не слышали и это был «глас вопиющего в пустыне». Правда, этот вопль услышала парочка египетских солдат, скрывавшихся от солнца в тени вышки. Михаил увидел недоумение на их усатых лицах, обращенных вверх. Когда он спустился вниз, один из них обратился к нему с чем-то по-арабски, жестикулируя в сторону израильских позиций. Михаил нашелся ответить только: «Эмраа... хенак». (Девушка, женщина... вон там — искаженный арабский. — Примеч. авт.) «А-а, ана фахим — яхудин...» (Я понимаю — еврейки.) И глаза у усачей несколько замаслились, очевидно, у них уже был опыт разглядывания «girl-soldiers» сквозь оптику бинокля.

Вот такой был эпизод международного общения той поры.

* * *

11 сентября 1971 года скончался пенсионер, а ранее высший руководитель нашей партии и государства Никита Сергеевич Хрущев. Правда, большинство советских граждан об этой кончине узнали лишь много времени спустя. До нас, находящихся в Египте, эта новость долетела быстрее, потому что в издаваемой в Париже американской «International Gerald Tribune» в номере от 12 сентября был помещен огромный «подвал» (а эта газета свободно продавалась в Каире) на смерть нашего руководителя. Статья была очень интересной, с подробным описанием его жизненного пути и деяний, включая знаменитый эпизод с ботинком на трибуне ООН и высказывания при посещении ночного клуба в Лос-Анджелесе, в ходе его визита в США осенью 1959 года.

Но мне этот номер «Трибюн» запомнился еще и тем, что где-то на 16-й странице была помещена маленькая информация о том, что накануне Israeli gunners (израильские зенитчики) сбили sukhoi reconnaissance plane over the Suez canal (разведывательный самолет СУ над Суэцким каналом). При этом они не одевали flak jackets and helmets (противоосколочные жилеты и каски), так как никакого обострения обстановки на канале не ожидалось.

Все это абсолютно совпадало с той информацией, которую нам накануне сообщили в устном порядке, что был уничтожен наш самолет с египетским пилотом.

Прошла еще пара дней, и нас проинформировали, что в ответ на это египтяне сбили зенитной ракетой так называемый «стратокрузер». «Стратокрузером» назывался винтовой четырехмоторный самолет, оснащенный самой современной аппаратурой электронного слежения и разведки (предшественник современных АВАКСов). Самолет долгими часами выписывал петли над Синаем, следя за воздушной обстановкой, кстати даже не заходя на «нашу» сторону. Самое главное, на борту его якобы находились и погибли чуть не тридцать офицеров-разведчиков, все в званиях капитанов и майоров, причем половина из них была американцы!

Я лично подвергаю факт уничтожения «стратокрузера» известному сомнению, потому что никакого «шума» в печати мы по этому поводу не услышали.

Но... как знать, то, что последовало дальше, может служить и косвенным подтверждением вышесказанному. Иначе с чего бы израильтянам устраивать ту воздушную атаку на египетские позиции, которой я сам был свидетелем?

Это было 15 или 16 сентября. Утром того дня целой группой мы выехали на микроавтобусе в радиотехническую роту, стоявшую в местечке Абу-Сувейр, 7 — 8 км на запад от Исмаилии.

По пути просто из любопытства заехали на бывший военный аэродром, атакованный израильской авиацией в то памятное утро 5 июня 1967 года. В глаза бросился огромных размеров ангар из гофрированного металла. Уже издали было видно, что он весь расчерчен пулеметными очередями, как будто по нему неоднократно прошлись какой-то гигантской швейной машинкой. Сквозь полураспахнутые перекошенные ворота мы вошли внутрь. Прямо перед нами внутри стоял, точнее лежал, двухмоторный фронтовой бомбардировщик ИЛ-28. Пулеметно-пушечным огнем у него, видимо, были подломлены все три стойки шасси, и он упал «на брюхо». За ИЛ-28 в разной степени разбитости стояли еще несколько машин. Картина была настолько удручающая, что мы даже и не пошли смотреть дальше. Наверное, все это напоминало какую-нибудь нашу авиабазу в Белоруссии в конце июня 1941 года.

С облегчением вышли на свежий воздух и поехали дальше. День продолжался, и мы уже были в расположении части, сидели в укрытии и занимались с техникой. Внезапно «с улицы» раздался какой-то громкий хлопок (или взрыв), как будто разорвалась большая автомобильная шина.

Причин о чем-то тревожиться не было, и мы продолжили свою работу. Однако спустя какое-то время появился представленный нам ранее командир полка и, обращаясь к нам по-английски, произнес: «Противник только что совершил налет, в результате которого одна наша станция разбита. Предлагаю вам подняться наверх и оценить ущерб». Мы в недоумении переглянулись и вышли на воздух. В принципе там все было спокойно. Следуя за командиром, мы стали подниматься по песчаному бархану. Там на солидной бетонной плите 15 — 20 см толщиной стояла передающая кабина советской станции П-35 с большой параболической антенной. Станция была явно не «в работе», так как кабина не вращалась. И вот тут я увидел... Угол плиты, обращенный на восток, был раздроблен, из него торчали погнутые арматурины, а песок внизу заметно закопчен. Сопровождавшие нас египтяне что-то тараторили по-арабски, все время упоминая какой-то «шрайк». После осмотра наш старшой подтвердил, что израильтяне действительно применили «шрайк», т.е. специальный противо-РЛС снаряд (американского, естественно, производства), самонаводящийся по лучу станции. В принципе египтянам крупно повезло: снаряд угодил прямо под основание плиты, попортил ее, но сила его ушла вверх и в стороны, и начинявшая его шрапнель лишь частично посекла антенну. Материальный ущерб был минимален, а из людей никто не пострадал.

После этого мы долгое время собирали со склонов бархана осколки и останки «шрайка» для его дальнейшего изучения и только вечером вернулись в Каир. Самое интересное выяснилось на следующее утро: стало известно, что в тот день подобные воздушные атаки «шрайками» были совершены одновременно в пяти (5!) различных пунктах на канале. Конечно, это было неспроста. По разным причинам нанесенный ущерб был невелик. Но сам факт! И еще. Когда наши спецы расшифровали все записи того дня, то установили, что для пуска пяти управляемых ракет противник задействовал ударную группировку из 50 — 60 летательных аппаратов. Это были пять «фантомов», каждый из которых пускал свой «шрайк». Воздушное прикрытие каждого обеспечивали 4 — 5 истребителей, затем была отвлекающая группа и барражировали 6 — 7 вертолетов, которые должны были подбирать сбитых пилотов, имелся и «засадный полк», который вступил бы в бой, если бы египтяне подняли свою авиацию. «В общем, — заключил один из наших, — получился такой «змеиный клубок», что нам его еще долго распутывать, да еще и поучиться». — «А как у нас?» — «У нас все по-другому», — ответил он, но не стал больше распространяться на эту тему.

И последнее, что запомнилось от того дня. Мы уже уезжали, и солнце заметно клонилось к горизонту. Вдруг из-за каких-то посадок сбоку дороги послышался слитный звук голосов, как на стадионе во время футбольного матча. Просто из любопытства мы свернули посмотреть, что там творится. Там на утоптанной песчаной площадке посреди рощи кипарисов стояли столбы, была натянута сетка и шел волейбольный матч, причем международный — в одной команде были египетские солдаты, в другой — советские, из стоящей тут же части. Тут же на примитивных скамейках и просто земле сидели болельщики, наши и их солдаты. Они дружно «болели» за своих, время от времени аплодировали, крича «Садык квайис!» (Приятель — хорошо!) или по-русски «Мазила!». Картина была поистине умиротворяющей. Хотелось бы знать, проводятся ли сейчас такие матчи где-нибудь в Приштине или Гудермесе? Или наступивший ХХI век такой жестокий, что об этом не может быть и речи?

7 декабря 1971 года в Каир прибыл с официальным визитом премьер-министр Иордании Васфи Эль-Телль. В аэропорту «Каиро-Интернешнл» его встречал почетный караул, были произнесены все надлежащие случаю приветственные речи. А на следующий день во всех каирских газетах было опубликовано, что в тот же вечер он был застрелен неизвестными злоумышленниками прямо у парадного входа в престижный «Sheraton-Hotel». Никто не дал никаких разъяснений, никакой дополнительной информации, как будто убийство в центре своей столицы премьер-министра дружественного государства — самое обычное дело. (Правда, позднее прошла информация, что таким образом он был «наказан» за свою роль в разгроме палестинского сопротивления в «черном сентябре» 1970 года.)

И еще гораздо позднее я узнал, что премьер Эль-Телль — тот самый талантливый штабной офицер Васфи Телль, который за 23 года до этого составил план арабской кампании на весну — лето 1948 года.

Ну, а кто был его брат? Разумеется, это майор, затем полковник Абдулла Телль. Думаем, читателям будет вообще небезынтересно узнать о послевоенной судьбе некоторых из действующих лиц части Первой данной книги.

Итак, с арабской стороны.

Король Абдалла. Его мечта сбылась: 1 декабря 1948 года он был провозглашен королем Арабской Палестины, и территории этого несостоявшегося государства были включены с состав Хашемитского королевства Иордании. 20 июля 1951 года, прямо в момент прибытия на пятничную молитву в мечеть Омара, он был убит у ее входа арабским фанатиком, очевидно из числа тех, которые обвиняли короля в «предательстве» и проигрыше войны.

Абдулла Телль. Его возросшая популярность привела к тому, что Телль был вынужден добровольно эмигрировать в Каир в 1950 году. Затем он заочно был приговорен к смерти за свою роль в заговоре против короля, что он всегда отрицал. Только после войны 1967 года ему позволили вернуться в Амман, где он позднее и скончался. Возможности этого незаурядного офицера так и остались неиспользованными.

Муфтий Амин Хуссейни. Остаток жизни он прожил в изгнании в Бейруте, взывая к милости Божьей, но Аллах так и не внял его молитвам и не поспособствовал его возвращению в Иерусалим.

Хабес Маджелли. Подполковник, отстоявший Латрун в трех кровавых битвах, затем стал командующим иорданской армией и весьма влиятельной фигурой в ближневосточной политике.

Фавзи Эль-Кутуб. Знаменитый бомбист долго служил экспертом и наставником по подрывному делу в организациях палестинских «федаинов».

С еврейской стороны.

Давид Шалтиель. На своем гражданском поприще долгое время служил дипломатом, представляя свою страну в Европе и Южной Америке. Скончался в 1969 году.

Узи Наркисс. После Шестидневной войны, исполнив свой обет у Стены плача, вышел в отставку и длительное время работал в службе по приему новых иммигрантов.

Мотке Газит. Будучи тяжело раненным в последние дни защиты Еврейского квартала, куда он привел своих «территориалов» на помощь Моше Русснаку, долго лечился, а затем вернулся к своей первой профессии дипломата и имел блестящую карьеру, представляя свою страну во Франции.

Моше Русснак. Многие годы работал в благотворительной организации «Хадасса».

Давид Элазар. Юный лейтенант, который пинками поднимал свой взвод у ворот Сиона, а перед этим отвоевывал монастырь Сент-Симон в Катамоне, в начале 70-х был начальником Генштаба израильской армии.

Хаим Ласков. Командир, который организовывал первую бронетанковую атаку армии Израиля, позднее стал удачливым бизнесменом в Тель-Авиве.

* * *

Однако вернемся в 1972 год. Сменив безвременно скончавшегося в сентябре 1970 года президента Гамаля Абделя Насера, уже два года у власти находился президент Анвар Эс-Садат, который, кстати, был соратником последнего в подпольной патриотической организации «Свободные офицеры». В 1952 году вместе с другими они совершили Июльскую революцию. Монархический режим короля Фарука был свергнут, и Египет стал республикой. Таким образом, на лето 72-го намечались широкие празднества — 20-летний юбилей Июльской революции. Также, если считать с 1955 года, можно было отмечать где-то 17 лет самого тесного сотрудничества между СССР и Египтом, символом которого стала Саадаль-Аали — Высотная плотина Асуанской ГЭС на Ниле. Казалось, ничего не должно было омрачить нашей дружбы... Но случилось по-иному.

Июль 72-го перевалил на вторую половину. После возвращения из очередной поездки на Красное море у меня была «фантаз?ея» — то есть отгулы, — и я находился в Каире.

День был обыкновенный рабочий, и, как обычно, утром наши уехали на службу. Не успели они разложить на столах карты и документы и просмотреть последние планшеты «воздушной обстановки», как из канцелярии нашего посла Виноградова раздался звонок — «всем оставаться на рабочих местах, но к работе не приступать». Звонок был «интересный», но тревоги или какого-то беспокойства не вызвал.

Народ затянулся сигаретками, заядлые шахматисты достали свои доски... Но внезапно прозвучал новый звонок-приказ: «По решению египетской стороны миссия советских военных специалистов прекращается... Собрать все документы, бумаги, имущество... к концу дня подготовить списки эвакуируемых» и т.д.

Что тут началось!.. Больше всего запомнился рассказ коллеги Виктора, который заведовал «секретной комнатой». В самом конце дня к нему забежал взмыленный генерал. С одобрением кивнув в сторону уже опустошенных сейфов, он повернулся, чтобы бежать по коридору дальше, но вдруг резко развернулся, и глаза у него округлились. Виктор проследил за его взглядом... который остановился на портрете Л.И. Брежнева, висевшего там «со времен незапамятных». «Почему портрет до сих пор не снят?» — раздраженно зарычал генерал, нервы которого в конце дня были, видимо, на пределе. «Так указаний же не было, товарищ генерал...», — удачно нашелся Виктор. «Какие тебе, так и растак, нужны еще указания?.. Ты что, не понимаешь, что они надругаться могут!.. Чтоб через пять минут его здесь не было! Смотри, я лично проверю...» И генерал затопал по коридору дальше. Вздохнув, Виктор достал гвоздодер, ножик и полез на подставленный к стене стул...

На тот момент это был действительно последний рабочий день для наших «мусташаров» и «хабиров» в АРЕ (так по-арабски назывались наши советники и специалисты). Через день-два стали прибывать наши суда и самолеты, чтобы везти военнослужащих на родину (как позднее мне рассказывали арабы, при виде наших «Антеев» у них фуражки «падали с затылков», когда они задирали головы, чтобы разглядеть, на какой высоте у них винты или пилотская кабина).

Колония наших специалистов в «мадинат Наср», где мы тогда жили, — а каирцы знают, где это место, — стала заметно пустеть. На работу ходить уже было не нужно, деньги продолжали платить, и в принципе настроение было неплохим. Правда, чего уж там скрывать, начались некоторые проблемы, связанные с вынужденным бездельем и все с теми же напитками. Чтобы занять людей, командование распорядилось крутить фильмы каждый вечер, а не 2 — 3 раза в неделю, как раньше. «Хитом» считался фильм «Офицеры», который вообще-то был новинкой 72-го года. Показывали также «Начальника Чукотки», «Служили два товарища», «Щит и меч». Но особенно всем нравился фильм «Освобождение», это был действительно зрелищный батальный фильм, причем он не требовал особого перевода, и даже арабы из окрестных домов приходили посмотреть на широком экране, как майор Цветаев с товарищами гнали фашистскую нечисть за пределы нашей Отчизны.

Больше всего нашим отъездом были огорчены владельцы многочисленных продуктовых и ширпотребных лавок, расположенных в «мадинат Наср». Они сразу теряли серьезный бизнес, связанный в первую очередь с продажей продуктов питания. Ведь наши мусташары, отсидев «на канале» по 15 — 20 дней на солдатском пайке, прибывая на фантаз?ею в Каир, на продуктах и напитках не экономили.

Самый удачливый из этих коммерсантов, по имени Льюис, неплохо освоивший наш язык, впрямую заявлял своим русскоязычным покупателям: «Садат совершает большую ошибку, что отправляет советских домой...» Был ли он египетским диссидентом той поры, осмеливающимся открыто критиковать своего президента, или «агентом ЦРУ, приставленным для слежки за нашими специалистами» (как утверждали некоторые), так и осталось нам неизвестным.

Так прошло дней десять. Неожиданно у нас в квартире появился наш старшой — майор Бугайков, которого за демократизм мы звали между собой просто Юра. Начал он не «впрямую»: «Как настроение?» — «Да все нормально, товарищ майор». — «Домой не собираетесь?» — «Так команды не было, товарищ майор... да и вообще здесь неплохо». — «Ну хорошо, я вижу, настроение бодрое и «дембельских настроений» не наблюдается... Так вот, ребята, нашу группу пока не высылают... да тут еще арабы обратились помочь им. В общем, решили пока отправить вас по командировкам, а так как в том месяце вы с Михаилом были на Красном море, то сейчас поедете в Александрийский полк». — «В Александрию?! С удовольствием». — «Ну, вот и езжайте».

На следующий день, получив в арабском штабе необходимые дорожные документы, мы на «алюминиевом поезде» покатили в Искандерию (арабское название этого города). «Алюминиевым» мы его называли из-за внешней обшивки каким-то блестящим, светоотражающим металлом. «Эр-кондишен» внутри, самолетные кресла — наверное, даже сейчас этот поезд смотрелся бы неплохо, а по тем временам в Союзе мы таких поездов вообще не видели.

Не успели расположиться в креслах, как появился опрятный официант, который подкатил свою тележечку и предложил нам напитки, орешки, сладости и тому подобное. Взяв по бутылочке своего любимого охлажденного пива «Stella», мы почувствовали себя вполне комфортно.

С Александрийского вокзала проехали сразу в гостиницу «Гайд-парк», где всегда останавливались во время визитов в этот город. Там поднялись на седьмой этаж, который обычно резервировался за нами. Войдя в небольшой холл, мы с Михаилом сразу переглянулись: на стене неизменно, как и прежде, висел большой портрет В.И. Ленина. Под ним с газетой в руках сидел знакомый нам администратор. Это был крепкий накачанный парень, которому бы самое место быть «на фронте», но... место работы ему было определено здесь.

Оторвавшись от газеты и увидев нас, он не мог скрыть своего изумления. Затараторив по-русски и по-английски, он стал интересоваться, как, собственно, мы здесь очутились. «На работу приехали» — таков был ответ. «Так русские же уезжают». — «Ну, а мы приехали...» Получив номера, мы стали размещаться, а тем временем из холла слышался возбужденный голос администратора, который по телефону явно сигнализировал о нашем приезде «куда следует».

Забрав плавки и полотенца, мы направились на пляж. Но по пути зашли в еще одно знакомое место. В цокольном этаже гостиницы располагалось несколько продуктовых лавок, в одну из них мы и зашли. Увидев и узнав нас, хозяин лавки что-то радостно затараторил по-арабски. Попутно он стал интересоваться, как долго мы предполагаем остаться здесь. Решив, что это вообще-то военная тайна (хотя бы на ротно-батальонном уровне), мы ответили ему коротко: «This is a secret», а после этого поинтересовались по-русски: «А «хамасташар» есть?» — «Есть, есть... Пожалюста, товарич!» Хамасташар — это всего лишь числительное «пятнадцать». Он, как правило, возникал там, где размещались наши хабиры. После этого владелец ближайшей лавки быстро «ориентировался» и затем за пятнадцать пиастров, то есть одну шестую часть тогдашнего египетского фунта, готов был предложить любому из наших стаканчик местного бренди. Этот напиток был приемлем нам по вкусу и градусам, но от него, наверное, вывернуло бы наизнанку любого правоверного мусульманина. Иными словами, хамасташар являлся своеобразным «ноу-хау» и неофициальным паролем и местом встречи для всех наших хабиров...

Когда уже поздно вечером мы вернулись с пляжа, администратор на седьмом этаже был необычайно предупредителен, и уже настала наша очередь удивиться: он обратился к каждому из нас не «мистер» (обычная форма обращения египтянина к иностранному гостю), и даже не более дружелюбным «садык» (друг), а другим словом — «ядоффа». Этот термин весьма специфический и, как нам сказали, означает не что иное, как «однополчанин».

После этого он поинтересовался у нас: «Как море, пляж?» — «Нормально». — «А как хамасташар?» — «Тоже нормально».

Ясно было одно: торговец снизу уже сообщил нашему «куратору» о визите к нему, и это в глазах администрации окончательно удостоверило наши личности — кто, кроме русских, мог заявиться на «явку» с паролем «15»?

...Все сказанное в принципе повторилось на следующий день, когда мы добрались до штаба полка. Диалог с дежурным офицером выглядел все так же: «Так русские уезжают...» — «Ну, а мы приехали...» Этому должностному лицу мы предъявили и свои «командировочные предписания», полученные нами в Каире и написанные затейливой арабской вязью. Он тщательно прочитал их с первой до последней буквы, затем сверил арабское написание наших фамилий в удостоверениях личности. «Ладно, подождите пока здесь, — сказал он и крикнул вестовому: Итнин шай» (Два чая).

Пока мы пили чай, из соседней комнаты был слышен его голос: «Централь! Иддини Кахира, бисурра...» (Коммутатор! Дайте Каир, срочно.) Вернулся офицер заметно повеселевшим и на этот раз заказал «Талята шай» (Три чая). Было очевидно, что собеседники на другом конце провода все-таки убедили его, что перед ним не парочка израильских шпионов, а всего лишь два советских хабира, направленных на работу. Поговорив по внутренней связи, он сказал, что через десять минут нас примет командир полка...

...Полковник был любезен и деловит. Никак не комметируя недавнее решение своего верховного руководства выслать всех советских в Союз, он заявил, что рад вновь видеть советских специалистов у себя в части и уверен, что наш опыт и компетенция помогут решить все возникшие проблемы с поддержанием его техники в боеготовом состоянии. (От себя добавлю, что имевшаяся в его распоряжении техника была на все 100 процентов советского происхождения, кого же нужно было приглашать для ее обслуживания, не канадцев же?)

Со следующего утра арабы исправно присылали за нами раздолбанный «козлик» модели ГАЗ-69, и мы ехали в часть. Там исправно проводили весь рабочий день и к вечеру возвращались обратно. Наша вечерняя культурная программа в принципе была не очень разнообразна. «Крестный отец» — блокбастер 72-го года — был отснят, но еще только монтировался в Америке и до Александрии не дошел.

Зато мы посмотрели «I killed Rasputin» (Я убил Распутина) — псевдоисторическую поделку из Голливуда про деяния князя Юсупова, «Аэропорт» по роману Артура Хейли, а из «пустячков» франко-итальянский «Sin, Sun and Sex» (Грех, солнце и секс). Так что александрийский кинозритель той поры был в этих вопросах гораздо более продвинут, чем современный ему советский.

Но гораздо более интересным был визит на проводившуюся тогда в городе национальную выставку Малайзии. Она давала представление о развитии и потенциале этой страны — одного из будущих «молодых тигров» или «драконов» Юго-Восточной Азии. Посетителей было немного, и два молодых человека явно неарабской внешности привлекли внимание ее менеджера — малайца (китайца?) средних лет, в костюме-тройке и бабочке, несмотря на жару. Приблизившись, он затеял с нами разговор на своем прекрасном английском, затем даже пригласил в свой офис, где стал угощать «пепси-колой». Вопросы его от общего — как понравилась выставка? — приобрели более специфический характер: что нас привело в Александрию и кто мы есть? Отвечать ему не хотелось, и не потому, что мы были такие «засекреченные», просто потребовалось бы слишком много ненужных объяснений. Мы сказали просто, что «выставка нам понравилась, в Александрию мы прибыли по делам, а сами мы бизнесмены, представляем строительную фирму, скажем... из Польши».

«А-а, разумие польска...» — неожиданно ответил малаец и бойко затараторил на этом языке, из чего мы поняли, что он работал и в этой стране. Поддержать диалог по-польски мы, конечно, не смогли и поэтому, сказав, что у нас неотложные дела и мы ждем срочный телекс из Варшавы (а факсов тогда не существовало), поспешили ретироваться.

Но еще более запомнилось наше посещение «Первого международного фестиваля песни» (организованного в рамках празднования юбилея Июльской революции). Уже несколько дней афишками об этом приближающемся событии были обклеены все фонарные столбы в Алексе (как они называют свой город). Дата и время проведения нам были понятны, но где находится этот теннисный клуб — место проведения, — мы не знали. Пришлось обратиться все к тому же администратору. Слова «International Song Festival» были ему почему-то непонятны, тогда мы предъявили ему афишку, сорванную с улицы. «А, хафля оганейа! — тут же воскликнул наш «однополчанин» и добавил: — Если увидите Умм Каль-Сумм, передайте ей привет».

Тут нужно пояснить следующее: слово «хафля» мы знали и раньше, оно означает «праздник», причем самый разнообразный — от рождения ребенка до официального банкета. «Оганейа» — это песня. Так и получилось. Что касается Умм Каль-Сумм, то в те годы это была ведущая певица арабского мира, которая имела почетное звание — пусть и неофициальное — «Голос Аравии». Когда на телеэкране появлялась эта осанистая матрона в арабском национальном одеянии, то ее звенящий многооктавный голос заставлял замолкать все пустые разговоры в многочисленных кофейнях, посетители которых начинали подпевать в самых патетических моментах ее патриотических песен. Есть данные, что ее уникальный голос сыграл свою роль в мобилизации арабских сил еще в 1948 году...

До теннисного корта мы легко добрались на трамвае. Без проблем купили входные билеты и программу в виде буклета. Из нее мы узнали, что упомянутая певица выступать не будет, видимо, это был не ее уровень и не ее аудитория, зато были заявлены исполнители из Греции, Сирии, Ливана, Палестины, Турции, Румынии, конечно же Египта, и даже из страны, записанной как USRR. Там значилась песня «Never again» (Никогда снова), которую должен был исполнять некий

А. Осман (явно с Кавказа), музыка Г. Михайлова на слова

Б. Хенейна.

Надо отдать должное — организация «хафли оганейи» была безукоризненной. Ясно, что оргкомитет под руководством Абдель Кадера Махмуда приложил много сил и стараний: прибыли почетные гости из Каира, жюри было международным, оркестр под руководством Хасана Наги весь в черных фраках и манишках. Радиотелепередачу обеспечивали тогдашние телезвезды Ахмед Фавзи и Нагва Ибрагим.

После обязательных церемоний открытия конкурс начался, но мы с Михаилом были несколько разочарованы: все выступления конкурсантов были в каком-то едином усредненном стиле, во всяком случае, не поп, не рок и не диско. Правда, публика — а молодежью были заполнены все зрительские места — воспринимала происходящее вполне благодушно. Только в одном случае, когда был объявлен выход представителя Ливана и он действительно появился (если судить по программке, то это должен был быть В. Фросина), окружавшая нас публика вдруг разразилась протестующими воплями и истошными криками: «Айзин Лебнани! Айзин Лебнани!» Оркестр начал было играть, но толпа бесновалась и продолжала скандировать: «Хотим ливанца! Хотим ливанца!», в конце концов появившийся было артист исчез и был объявлен следующий номер.

Мы этот инцидент поняли так: вместо настоящего ливанца на сцену вышел какой-то самозванец из «дворовой самодеятельности», и толпа своими криками сорвала его выступление. В этом случае оргкомитет конкурса явно заработал себе большой минус, а подлинные любители современной песни из Александрии не позволили себя «провести за нос».

Был объявлен перерыв, и мы им решили воспользоваться для следующего — в ходе первого отделения наше внимание привлекла оживленная речь на русском языке (!), доносившаяся до нас с мест, расположенных чуть выше, причем звучала она явно из женских уст (!). Такой факт, да еще в условиях «прифронтовой» Александрии лета 72-го года, российские молодые люди никак не могли оставить без внимания. Поднявшись со своих мест, мы пошли по ступенькам вверх и сразу обнаружили трех женщин, безошибочной российской внешности. Появление молодых людей, куртуазно обратившихся к ним на русском, вызвало среди них легкое смятение.

«А вы кто?» — естественно, был первый встречный вопрос с их стороны. Темнить тут было бесполезно, и мы сказали все как есть, в свою очередь поинтересовавшись: «А вы?» — «А мы — арабские жены», — ответила одна из них. Тут же были и их мужья — интеллигентного вида арабы, естественно, выпускники наших вузов, по виду инженеры или адвокаты. Затеялся какой-то общий малозначимый разговор, и вдруг по виду старший из них, рано располневший мужчина, задал совсем неожиданный вопрос: «А как вы оцениваете боеготовность египетской армии?» Такой вопрос, да еще заданный в обстановке «праздника песни», захватил нас совсем врасплох. Но что оставалось делать? Не желая ввязываться в ненужную для нас дискуссию, мы начали на нейтральной дипломатической ноте, «что боеготовность египетской армии хорошая и с каждым днем становится все выше и выше» и т.д.

Наш собеседник усмехнулся, а дальше он заявил такое, что даже сейчас, тридцать лет спустя, мне не хочется это повторять.

Продолжать беседу в таком ключе было бессмысленно. Кивнув на прощание русским женам и их арабским мужьям, мы вернулись на свои места.

Второе отделение конкурса прошло в том же ключе, что и первое. Представителя СССР мы почему-то так и не услышали, но мы терпеливо досидели до конца. Первый приз завоевал англичанин Колин Рикардс со своей песней «Robin» (Малиновка), он же автор музыки и слов (до уровня Элтона Джона ему, конечно, было далеко, не говоря уж про тогдашнего кумира Тома Джонса). Затем на наших глазах провели лотерею по номерам программ, причем устроители обещали, что победителю тут же будут вручены билеты для двух лиц на недельный круиз по Средиземному морю.

Наш номер 5902 ничего не выиграл. Видимо, даже в Египте — в стране чудес — выиграть такой приз постороннему лицу, не входящему в состав оргкомитета, невозможно.

Вообще, за два года нахождения в Египте я насчитал всего два эпизода какого-то неприятия слов или действий египтян. Один — это упомянутый эпизод на фестивале песни в Александрии. Другой случился раньше, в декабре 1971 года, в местечке Эль-Кусейр, на дальнем юге АРЕ.

Но сначала короткая справка: усыпальница первого президента Египта Г.А. Насера находится возле одной из центральных магистралей Каира. Мы ее называли Мавзолей, хотя на наш он совсем не похож. В принципе это мечеть, очень изящного исполнения, в центре которой находится большое надгробие из хорошо отполированного мрамора, под которым покоится президент. Вход туда свободный. Стоящие снаружи в парадной форме солдаты только символизируют охрану.

Так вот, в далеком Кусейре, пока мы возились возле своей заглохшей машины, среди пыли, песка и мух, к нам подошла группа их солдат. Видно, они настолько одурели от каждодневной скучной действительности и «ничегонеделанья», что зрелище советских хабиров, суетившихся возле неподвижного автомобиля, представляло для них весьма занятное развлечение.

Присев невдалеке, кто на песок, кто «на корточки», они разглядывали нас, моментами обмениваясь какими-то непонятными для нас фразами. Среди них находился и откровенно пожилой мужчина, можно сказать старик, но все в той же солдатской форме. По виду он был душой компании, непрерывно отпускал какие-то шуточки и вообще был среди них кем-то вроде Васи Теркина.

Наша вынужденная остановка затягивалась — перегревшийся двигатель никак не хотел остывать, хотя декабрьское солнце не было таким жарким.

Мы сели перекурить. Пожилой солдат приблизился к нам, его лицо было изрезано глубокими морщинами, кожа очень темной. Он попросил сигаретку, закурил, и мы из вежливости поинтересовались, сколько же он служит в армии? И вдруг на вполне приличном английском он сказал — с 1939 года (!). Начинал он, естественно, еще в английской армии, а в 1941 году был в составе тех британских войск, что освобождали Аддис-Абебу от итальянских оккупантов, посланных туда Муссолини еще в 36-м. Если все это было правдой, то такой послужной список мог вызвать только уважение.

«Какое же у вас звание?» — поинтересовался один из наших. «Вот, до сержанта дослужился», — он с гордостью продемонстрировал нашивки на рукаве. «О-о, ветеран...» — кто-то из наших похлопал его по плечу.

И вдруг, без каких-то предисловий, он спросил: «А знаете мое самое заветное желание?» — и сам себе ответил: «Захватить израильтянина, привести его в мечеть Насера и перерезать ему горло у надгробья президента...» Мы были буквально ошеломлены такой кровожадностью и скотством со стороны внешне безобидного «ветерана». Самый сильный аргумент, который я нашел и сказал ему: «Наверное, сам мистер Насер не одобрил бы такой cruelty (жестокости)...» Но старик стал настаивать на своей точке зрения. Разговаривать в таком тоне было с ним уже бесполезно, и мы жестами показали, что беседа закончена.

В общем, неожиданная встреча с этим «ветераном» была тем самым исключением, которое подтверждает правило. Моя точка зрения может быть спорна, но редко я встречал в жизни в своей массе более обаятельных людей, чем рядовые египтяне. Они незлобивы. Как правило, не коварны. Почти всегда оптимистичны. Во многом полагаются на Аллаха, но и на свои силы тоже. Иногда стоически упрямы (но в хорошем смысле этого слова), могут «держать удар» и терпеливо переносить трудности. Элементы разгильдяйства и надежды на вечный «авось» у них чудесным образом соединяются с чисто практической сметкой и восточной мечтательностью. Словом, являются воплощением лучших черт и русской нации (да, наверное, и еврейской тоже). И если израильтяне называют себя первым самым болтливым народом на свете, то египтянам в этой номинации можно смело отдать почетное второе место.

Конечно, эти люди совсем не заслужили тех испытаний, что выпали на их долю. Прав был их тогдашний премьер Нукраши-Паша, который еще пятьдесят с лишним лет назад заявил: «Мы ввязались в войну, которая нам совсем не нужна...» Ведь египтяне в целом не воинственны (если, конечно, не обращать внимания на похвальбу их официальной пропаганды, правда, это скорее относится к периоду 1948 — 1967 гг.). Как язвила западная печать после агрессии 1967 года, большинство граждан АРЕ предпочло вести «transistor war», то есть «транзисторную войну», следя за военными действиями по своим радиоприемникам.

Да, это было так. Но... пока их «не припекло». А вот когда припекло, то и отношение к этим событиям стало другое, и результат получился совсем иной. Об этом ниже на страницах данной книги.

* * *

Но вернемся в Александрию августа 1972 года. Командировка наша шла к концу. Вдруг командир полка предложил нам поехать на пару дней в передовую роту в район Порт-Саида. Каких-то причин отказаться не было, и уже следующую ночь мы провели в здании несколько старомодной архитектуры, на фронтоне которого, видимо еще во времена англичан, было выложено кирпичами Port-Said air-port. Весь фасад здания, обращенный к морю, был посечен осколками израильских авиационных снарядов, тут же стояли пальмы, точнее их стволы, так как они не имели крон и тоже, видимо, пали жертвой агрессии 1967 года.

В этом здании бывшего аэропорта размещался штаб роты, тут же солдатская казарма, узел связи, снаружи — самый главный объект (на наш взгляд) — кухня и дизель-генератор, питавший все это энергией.

Стекол в окнах конечно не было, и все оконные проемы заложены кирпичом. По внешнему периметру территории были отрыты окопчики, обложенные мешками с песком на брустверах, а все бывшее летное поле уставлено ежами из сваренных рельсов. Как пояснил нам комроты, здесь уже не рискнет приземлиться никакой вражеский самолет или планер. У него же мы спросили, можно ли пойти искупаться — ведь море находилось через шоссе, буквально в 300 — 400 м от аэропорта. «Ни в коем случае, — категорически воспротивился капитан, — там же все заминировано». (Было очевидно, что все уроки, преподанные египтянам, пошли им на пользу, и на этот раз они не хотели давать противнику никаких шансов.)

Прошли сутки. Настроение наше с Михаилом ухудшилось. На море ходить было запрещено, питание — все та же «фуля» (вареная фасоль в жирном соусе), в лучшем случае «уруза» (рис) или «батат» (картошка). Как только наступал отбой, дизель отключали, и наступала кромешная тьма. После второй ночи Михаил сказал определенно: «Ловить здесь нечего, надо скорей заканчивать работу и «сматывать удочки». Я согласился, и вот уже настал момент отъезда.

Но получилось чуть-чуть по-другому.

Нас пригласил капитан и объявил: «Я очень доволен вашей работой и в порядке поощрения могу предложить вам поездку в сам город Порт-Саид... если хотите, конечно. Транспорт я предоставлю».

«Порт-Саид — город исторический. Конечно, надо ехать», — сказал я. После обеда нам подогнали транспорт — это был грузовик армейского образца, который у них назывался «Эль-Наср» (Победа). А сопровождающим поехал замкомроты накиб (капитан) Мухаммед. Он уселся в кабину рядом с шофером, мы забрались в кузов, и вот уже «Наср» покатил по шоссе на восток. Дорога была вполне приемлемой. Она шла наискосок через пойму Нила, разбившуюся перед впадением в море на десятки мелких речек и проток. Местность здесь была заболоченной, и в самых «мокрых» местах полотно шоссе было поднято на пилоны, самые труднопроходимые участки оставались внизу. И вдруг это полотно закрутилось буквально винтом и рухнуло в достаточно широкую протоку. Без объяснений было ясно, что здесь «поработали» израильские истребители-бомбардировщики, одним ракетным залпом надолго прервав все автомобильное сообщение по маршруту Порт-Саид — Алесандрия.

Не мудрствуя лукаво, местные дорожники нашли самый простой выход из этой ситуации. В самом низком месте они отсыпали щебенки и обеспечили съезд с автострады. Затем машины вброд переезжали через широкую, но неглубокую протоку, и снова выбирались на трассу. Египтяне правильно рассудили, что нет смысла капитально восстанавливать мост, раз его можно разрушить с воздуха в любой момент.

...На горизонте уже показались городские строения, слева все чаще были видны пулеметные и пушечные гнезда со стволами, повернутыми к морю. Только в одном месте наше внимание привлекла группа молодежи, которая по пляжу гоняла большой разноцветный мячик. Кто они были — солдаты, свободные от службы, или, может, какие студенты, приехавшие на каникулы, — осталось непонятным.

Наконец мы въехали в город. Он был цел, и каких-то особых разрушений мы не увидели. Ощущение, однако, было странное, и оно связано с тем, что все эти дома стояли пустые — все гражданское население было эвакуировано. Если кого и можно было увидеть — так это только солдат и лишь иногда каких-то лавочников, которые занимались торговлей и предлагали «служивым» лепешки, орешки и другую подобную снедь.

Грузовик притормозил. Мухаммед высунулся из кабины и поинтересовался, а есть у нас желание посетить так называемый «Музей обороны Порт-Саида»? «Конечно есть», — ответили мы. Грузовик свернул в боковую улицу и вскоре остановился перед одноэтажным зданием современной архитектуры в исполнении «стекло — бетон». Перед ним находилась достаточно просторная и обустроенная площадка, где шеренгой стояли высокие флагштоки (в тот момент без флагов). Здесь, очевидно, в свое время проводились официальные церемонии.

Спрыгнув с грузовика, мы подошли к входным дверям из толстого стекла. Было видно, как входные ручки изнутри обмотаны толстой проволокой. Мы стали стучать в эту дверь, но никакой реакции. Наконец, хорошо видимый сквозь стекло, из глубины здания показался солдат. Он был абсолютно заспанного вида и никак не мог сообразить, чего от него хотят. Терпение Мухаммеда лопнуло, и он обложил солдата сквозь дверь таким арабским матом, что тот сразу засуетился, кое-как открутил проволоку и растворил двери. При этом он согнулся в полупоклоне и непрерывно повторял: «Аглян ва-саглян, эффенди! Мин фадляк, эффенди!» (Добро пожаловать, господа! Пожалуйста, господа!) Мухаммед еще что-то недовольно прорычал ему, и тот мгновенно исчез, скрывшись в глубине здания. «Может, что-то надо заплатить за посещение музея?» — поинтересовался я на всякий случай у капитана. «Еще чего, сейчас посмотрим сначала, что за чай он нам принесет». Я думаю, до солдата дошло, что от густоты, аромата и сладости ожидаемого чая для него лично зависело, окажется ли он еще до истечения этого дня в окопе, обложенном мешками с песком, или будет прощен и по-прежнему останется охранять «Музей обороны».

...Первый зал музея давал чисто географические и исторические сведения про Синайский перешеек, где позднее был проложен Суэцкий канал. Согласно легенде, где-то в этих местах Моисей выводил из египетского плена «племя израилево». Но конечно, на многочисленных стендах мы не нашли ни малейшего упоминания об этом.

Затем в следующем зале рассказывалось о Фердинанде де Лессепсе и истории строительства канала. После этого шел зал с информацией о статистике и деятельности канала за многие годы. Затем мы вошли в зал подарков. Запомнился какой-то кривой кинжал в заржавленных ножнах, очень древнего вида — подарок братского Йемена. Солидного вида и исполнения Коран в богатом позолоченном окладе был подарен Саудовской Аравией.

А вот откуда модель трактора ДТ-54 в сцепке с плугом? Конечно же подарок города-побратима Волгограда. «Наши люди — везде», — удовлетворенно отметил Михаил.

И вот уже мы вошли в зал, посвященный собственно обороне 1956 года. Многочисленные крупноразмерные фотографии на стенах и подписи к ним клеймили позором англо-франко-израильских агрессоров. Но тут же были и экспонаты. Больше всего запомнился помещенный под стеклом в витрине Karl Gustav Light machine-gun. Он имел массивный затвор, приклад и таких внушительных размеров ствол, что в длину они составляли все вместе явно свыше двух метров. Если это легкий пулемет, то каких же размеров должен быть тяжелый?

В другой витрине висел летный комбинезон, а над ним гермошлем. На костюме виднелись какие-то бурые пятна (крови?), а надпись на табличке гласила: «Летный комбинезон британского пилота». Тут же лежал предмет с надписью на нем oxygen tank (кислородный баллон) и еще какие-то детали самолета. Несомненно, экспонаты были подлинные.

В других застекленных витринах мы увидели парочку перекореженных автоматов, действительно старого образца, какую -то сплющенную металлическую посуду, порванную маску противогаза, еще какие-то предметы экипировки, обрывки бумаг и даже пачки сигарет galouises (французские) и players (английские) — пустые. В общем, свидетельства пребывания оккупантов на этой земле были собраны неопровержимые.

Но больше всего нас впечатлил самый последний зал — как мы его назвали — живописи. Он был самым большим по размеру, на стенах висели картины на батальные темы, а центральное место занимало полотно размером где-то три на шесть метров. На нем была изображена акватория Порт-Саидской бухты, с хорошо различимыми кораблями интервентов, — половина из них уже горела ярким пламенем с черным дымом. Небо также было заполнено самолетами агрессоров — каждый второй из них падал, картинно оставляя за собой шлейф дыма. На переднем плане были, естественно, мужественные воины, которые из артиллерийских и зенитных орудий громили боевую технику врага, тут же мальчишки — местные «Гавроши» — подносили им снаряды, женщины перевязывали раненых и т.д. Хотя историческую достоверность изображенного на этом полотне можно было поставить под сомнение, неизвестный нам арабский Верещагин — или это был коллектив авторов? — выписал все указанное с большим чувством. А Михаил изрек: «Да-а, хотел бы я посмотреть на ту картину, что они напишут, когда, дай Бог, закончится и эта война...»

...На этот раз Мухаммед поднялся к нам в кузов, и мы покатили в порт, то есть в деловую часть города. Все чаще стали попадаться различные офисы и конторы, и хотя витрины были плотно закрыты ставнями и решетками, а двери замками, сохранившиеся вывески говорили сами за себя: boutique, duty-free shop, supermarket, также bar, restaurant, tavern, pub, saloon. На всем печать запустения, все было закрыто. Мухаммед стал рассказывать следующее: когда раньше западный сухогруз или танкер прибывал на рейд Порт-Саида, то он становился в очередь, а дальше начиналась работа для египетского лоцмана. Все, кто был свободен от ближайших вахт, обычно отпрашивались на берег. Начинали они вот с этой площади, обходя по очереди вот те заведения, здесь же к их услугам постоянно дежурили каирские такси. Разгулявшихся моряков невозможно было остановить, и они уже мчались в Каир, где обычно продолжали в районе многочисленных казино, у пирамид в Гизе. Знали моряки, где находится и так называемая «Lady-streеt».

Потом теми же такси они устремлялись в Суэц и спустя двое-трое суток «усталые, но довольные» поднимались на борт судна в южной оконечности канала в Суэце.

В это же время приблизительно такие же группы моряков «стартовали» из Суэца в северном направлении. Для нас, воспитанных в строгости комсомольских собраний, этот рассказ египтянина раскрывал глаза на «многообразие окружающего мира», как нам позднее поведали идеологи перестройки.

Грузовик наконец-то остановился у уреза воды. Впереди расстилалась водная гладь бухты, и пейзаж в целом повторял увиденное нами на батальном полотне в музее полчаса назад. К счастью, не было ни взрывающихся кораблей, ни падающих самолетов. Водная гладь бухты была практически пуста, только кое-где стояли пришвартованными уже ненужные портовые буксиры, лоцманские катера и тому подобная «мелочь». Канал где-то чуть южнее, повторяю, был заблокирован и никакой навигации по нему не было, начиная с июня 1967 года.

Хорошо виднелся и противоположный берег бухты, где были заметны какие-то невысокие строения.

«Ну что, на ту сторону поедем?» — неожиданно обратился к нам Мухаммед. Мы опешили: «Так там же евреи?!» — «Никаких евреев там нет», — авторитетно сказал нам капитан египетской армии. Далее он пояснил: в 67-м году в Порт-Саиде был очень боевой губернатор, пока 6 — 7 июня была вся эта неразбериха, он быстро собрал home guard (народное ополчение), перебросил этих людей в Порт-Фуад — именно так называется эта часть города, расположенная на восточном берегу, — и где-то сутки они отстреливались из двустволок и охотничьих ружей (?), в конце концов отстояв его от наседавших израильтян.

Это был единственный кусочек египетской земли, оставшийся в их руках на той стороне канала.

Так ли это было в действительности, или это все красивая легенда, но свидетельствую, Порт-Фуад врагу не отдали.

...Итак, наша поездка становилась комбинированной, — не только сухопутной, но и морской. Подошел и пришвартовался небольшой паром, водитель без проблем загнал на плоскую палубу наш «Наср», погрузились еще пара грузовиков и целая группа солдат. Они с интересом рассматривали двух русских, но заметив сопровождающего офицера, в какие-то разговоры вступить не посмели. Через двадцать минут мы пристали к противоположному берегу. В Порт-Фуаде уже не было административных многоэтажных зданий, он весь был застроен уютными одно- и двухэтажными домами. Также мы не увидели здесь и гражданских лиц, везде были только солдаты. В заметных количествах присутствовала и боевая техника, причем Т-62 и БТРы впритык ставились к стенам коттеджей, там, где мешала какая-нибудь ограда, ее бесцеремонно ломали, сверху натягивалась камуфляжная сетка, и с воздуха эту технику вряд ли можно было легко увидеть.

Мы беспрепятственно проехали весь Порт-Фуад общим направлением на восток, и у самого последнего дома Мухаммед вдруг постучал по крыше кабины. Водитель затормозил и заглушил двигатель. «Дальше идем пешком», — сказал нам офицер.

Идти нам далеко не пришлось. Асфальт здесь уже кончился, и начинался рубеж обороны, в частности артиллерийская позиция. Чуть впереди и хорошо видимые стояли четыре орудия — те самые «пушки-полковушки» калибра 76 мм, которые мы до этого неоднократно видели в кинофильмах про Великую Отечественную войну. Стволы были зачехлены, над каждым натянута сетка. Тут же прохаживался часовой в каске и с АКМ на груди. Мухаммед подозвал его и поговорил с ним по-арабски. После этого он стал объяснять нам, что перед этой артиллерийской позицией, метрах в трехстах отсюда отрыты окопчики и там сидит стрелковое охранение (мы их не увидели). Дальше начинается «no man's land» (ничья земля). Она представляла собой довольно обширное ровное пространство, местами поросшее кустарником, там же располагались минные поля. «А вот на тех холмиках, отсюда где-то в четырех километрах, и сидят евреи», — завершил свой рассказ Мухаммед.

Бинокля у нас не было, чего-то подробней увидеть не удалось. Было очевидно, что экскурсия наша подошла к концу, и мы с Михаилом присели на большой камень перекурить напоследок. Чуть подальше группа солдат-артиллеристов жгла небольшой костер, очевидно готовя свой традиционный чай.

Прошло несколько минут. Вдруг мы заметили, что часовой, застыв на одном месте, приставил ладонь к глазам, загородившись от яркого солнца, и стал всматриваться на ту сторону. Постепенно я понял причину его интереса — там возле дальних холмиков появился едва различимый столбик пыли, постепенно он стал «набирать силу», так что часовой оказался бдительным, а глаз его соколиным. И вдруг он куда-то исчез. При этом солдаты, кипятившие воду, также стали подниматься с земли и всматриваться на ту сторону.

Подошедший Мухаммед подтвердил наши предположения. Он сообщил, что солдат побежал звонить своему караульному начальнику, а тот столб пыли — это конечно же еврейский автомобиль, а возможно и танк. После этого он заключил: «Я думаю, нам тут больше делать нечего, так что поехали...» Наверное, Мухаммед поступил достаточно мудро, хотя думаю, что появление нашего безобидного грузовика вряд ли вызвало какое-то излишнее волнение на той стороне. Уж бинокли и вся другая оптика у них всегда были наготове...

К вечеру мы вернулись в «свой» аэропорт и, тепло попрощавшись с командиром роты и его заместителем, уехали в Искандерию. Там провели последнюю ночь, а утром стали собираться на вокзал. Администратор долго жал нам руки, а торговец внизу приглашал приезжать почаще, обещая «самый теплый прием всем гостям из России». Так что будете в Алексе — заходите!

...Когда с Каирского вокзала мы на такси ехали домой, то какое-то тревожное чувство все сильнее охватывало нас. Выгрузившись, мы поняли, что наши опасения сбылись — городок «мадинат Наср» выглядел практически покинутым. Уже не возились в песочке детишки под присмотром своих мамаш — «офицерских жен», не сидели в тени свободные от службы мужички, раскуривая свои любимые сигареты «Нефертити» и листая советские газеты недельной давности. Только ветер хлопал незакрепленными оконными ставнями да гонял по территории обрывки каких-то бумажек. Правда, прохаживался еще и неизменный часовой с карабином за спиной. Он было преградил нам путь, но услышав русскую речь, безмолвно пропустил внутрь.

На следующее утро поехали в свой штаб. Шлагбаум на въезде был снят, часовые отсутствовали вообще, а запыленные «газики» не дежурили на парковке. Дежурный майор был несказанно удивлен, когда мы представились.

Его первой реакцией было: «Я считал, что мы всех лишних отправили... а тут лейтенанты являются». Проверив наши документы, он стал рассуждать как бы сам с собой, но вслух: «Что же с вами делать? Военные рейсы уже прекращены... оформлять на гражданскую авиакомпанию — это целая канитель с документами и билетами. Вы как вообще-то? В Союз не очень рветесь? Ладно, пойдете работать на «радарный завод». Вот вам записка, найдете вечером у себя в «мадинате» в такой-то квартире майора Баранова, скажите, что я прислал, и пусть он вас у себя устроит».

Майор Баранов в принципе не был удивлен нашему появлению. С его слов, когда прошла горячка первых дней эвакуации, командование решило задержать кого можно до прояснения ситуации, чтобы не возить людей зря «туда-обратно». Часть из них была определена на «радарный завод», который в сущности представлял собой реммастерские, где ремонтировалась наша РЛС-техника. Итак, начиная со следующего утра нас забирал самый обыкновенный автобус ЛАЗ, вез на работу, и после 8-часового рабочего дня мы возвращались обратно.

К этому времени настроение у всех наших специалистов, оставшихся в Каире, было неплохим. Неопределенность и нервотрепка июля и августа прошли. Уже не посылали в дальние «окопные» командировки. Самое главное — резко улучшился все тот же пресловутый «жилищный вопрос». В связи с отъездом такой массы людей мы расселились «как надо», и теперь своя квартира была не то что у каждой семьи, даже у каждого холостяка. Только представьте чувства наших кадровых офицеров, всю жизнь мотавшихся по таежным гарнизонам да по всяким «точкам» на Крайнем Севере, юге или востоке нашей великой страны и вдруг получивших 3 — 4-комнатную квартиру в престижном районе Каира — в Гелиополисе, к которому относился «мадинат Наср».

Служащие КЭЧ — квартирно-эксплуатационной части — были необычайно вежливы и предупредительны. На все наши просьбы о перегоревших лампочках или замене баллона с газом на кухне они реагировали быстро и оперативно. Видимо, догадывались, что если уедут и эти русские, то им остается одна дорога — «на фронт». Что касается местных торговцев, то потеряв столь большой бизнес, они окружили оставшихся своим вниманием и любовью.

В таком же положительном ключе решались все вопросы и на работе. Нам даже прислали арабского переводчика капитана Ахмеда. Это был приятный улыбчивый мужчина в возрасте чуть старше тридцати. В первый рабочий день он удивил нас тем, что, представившись, подошел к каждому с рукопожатием и вопросом: «Ты меня хочешь?» Наши ухмылки были ему непонятны, и то же самое повторилось и на второй день. На третий день мы ему все-таки объяснили, что эта фраза по-русски означает нечто совсем иное, а правильно надо говорить «Я тебе нужен?» или еще лучше: «Могу ли я чем помочь?..» Но Ахмед был парень необидчивый, нашу поправку он воспринял правильно, и позднее мы много консультировались с ним, набирая необходимый словарный запас для объяснений с торговцами или таксистами. В свою очередь, он почерпнул от нас немало тонкостей из лексики «великого и могучего».

К первым дням нашего знакомства относился и другой эпизод: каждое утро мы наблюдали, как прибыв на работу, Ахмед извлекал из своего потертого портфельчика личное оружие — пистолет в холщовой кобуре, — затем закрывал его в сейф, ключ от которого прятал в нагрудный карман. Мы все-таки не утерпели и спросили: «Ахмед, а зачем пистолет возишь в портфеле?» Очевидно, не совсем поняв наш вопрос, он ответил так: «Так президент Садат сказал, что каждый офицер должен быть постоянно вооруженным». — «Ну, это понятно, правильно он сказал, но пистолет вообще-то носится на поясе или портупее». — «Понимаете, машины у меня нет, на работу я езжу трамваем, а там такая толчея... его же украсть могут, а в портфеле он лежит надежно». — «А в сейф зачем прячешь?» — «А вдруг потеряется?..» Про толчею в каирских трамваях мы знали на собственном опыте, так что надо отдать должное — Ахмед поступал достаточно мудро и предусмотрительно.

Следующее объяснение с Ахмедом у нас получилось, представьте, по поводу супруги президента Садата. Если судить по фотографиям, то это была весьма эффектная женщина, с европейскими чертами лица, и некоторые говорили даже, что она не арабка, а то ли немка, то ли англичанка. Не проходило недели, чтобы фотографии Джихан Садат не появлялись на первых страницах каирских газет, причем она сопровождала мужа в поездках на передовые военные базы, вплоть до окопов. Услышав наши комментарии, Ахмед все-таки не утерпел и спросил: «А что это так вас удивляет?» В тактичной форме мы стали объяснять ему, что если жена президента сопровождает супруга на официальном приеме или банкете, то это все понятно, но спускаться в передовые траншеи ( «там, где мухи хуже «фантомов», — мнение одного из наших) — это не ее дело. Ахмед стал доказывать что-то обратное, говоря о роли женщин в современном Египте... Короче, общего языка мы тут не нашли.

В сентябре началось «событие года» — Мюнхенская олимпиада. Как и Япония в 1964 году, послевоенная Германия 1972-го стремилась во всем блеске представить свои несомненные достижения в экономике, науке, уровне жизни и спорте.

...В каирских газетах стали публиковать обширные сводные таблицы завоеванных медалей. Мы с увлечением следили за выступлением Валерия Борзова, Людмилы Турищевой, наших прыгунов и гимнастов. Всеобщее изумление вызвал американский пловец Марк Шпитц, завоевавший сразу пять золотых медалей.

...Но вдруг, словно гром среди ясного неба, грянула новость о ночном проникновении внутрь Олимпийской деревни группы палестинцев — членов подпольной организации «Черный сентябрь», которые взяли в заложники 11 израильских спортсменов. Как бывало и раньше, они потребовали освобождения из израильских тюрем 250 своих товарищей. Правительство страны ответило отказом, а в Мюнхен вылетел шеф «Моссада» Цви Замир, которому премьер Голда Меир поручила освобождение заложников. Однако германские власти не захотели воспользоваться услугами поднаторевших в таких делах израильских спецназовцев. Скованные наручниками заложники были погружены в вертолеты, якобы для эвакуации. В этот момент немцы атаковали террористов, но их действия были плохо скоординированы и неумелы. В завязавшемся бою большинство заложников — беспомощные и абсолютно невинные люди — было перебито.

Все это произошло практически на глазах миллионов телезрителей во всем мире...

В нашем коллективе все произошедшее вызвало резко отрицательную реакцию. Конечно, все понимали, что «палестинцы — отчаявшиеся люди» и т.п., но не такими же методами добиваться своих целей. Главным аргументом было следующее: при проведении подобных олимпиад в древности воюющие даже останавливали боевые действия, складывали мечи и щиты на землю и шли соревноваться на спортивные поля, а тут... затеяли такую стрельбу прямо на празднике спорта, посреди благополучной Европы.

Ахмед внимательно прислушивался к нашим разговорам, но на этот раз ни в какую полемику не вступал. Видно, какая-то этика мешала ему открыто поддержать одних или высказать соболезнования другим. Вообще, было впечатление, что на верхах кое-кто был напуган происходящим и что, наверное не исключалась возможность израильских репрессалий. Но это было бы очевидной глупостью — ведь египтяне тогда были абсолютно ни при чем. Все обошлось, но финал Олимпиады в Мюнхене уже не был столь бравурным, как ее начало...

Следующее обострение ситуации произошло во второй половине декабря, когда американцы начали свои знаменитые «рождественские бомбежки», стремясь сломить вьетнамцев накануне последнего раунда мирных переговоров в Париже. Теперь в газетах публиковались совсем другие таблицы, где ежедневно перечислялись уничтоженные американские бомбардировщики. Было сбито даже несколько стратегических высотных В-52, которые считались абсолютно неуязвимыми, тем более для авиации страны «третьего мира». Но вьетнамские пилоты на своих МИГ-21 и МИГ-23 доказали обратное.

И вновь по непонятной для нас причине египетское руководство было встревожено — хотя это была совсем другая война, в другом регионе и с другими участниками.

Но почему-то считалось, что Израиль вот-вот нанесет удар. Всю боевую технику из стационарных парков они вывели в пустыню и разместили в полевых укрытиях. На улицах опять показались усиленные патрули и караулы. Дошло дело до того, что нашего Баранова вызвали «наверх» для беседы. Вернулся он оттуда необычайно сумрачным и сразу созвал людей на «общее собрание». Там, помимо прочего, он сообщил: «На всякий случай готовьтесь к трехсменной работе... в том числе и по выходным». Когда кто-то все-таки спросил: «А какого характера работа, товарищ майор?», то он рявкнул в ответ: «Для непонятливых сообщаю — ремонт радиолокационной техники».

После этого, помолчав и остыв немного, добавил негромко: «Не дай Бог, конечно». По тем временам услышать такое из уст атеиста и коммуниста было для нас просто непривычно.

Но опять все обошлось. «Отбомбившись», американцы подписали очередное перемирие с вьетнамцами и вернулись за стол переговоров в Париже. На Египет никто не напал, технику из пустыни вернули домой, все РЛС остались целы, а западные туристы продолжали безмятежно фотографироваться на фоне Великих пирамид в Гизе. Жизнь продолжалась.

Наступил 1973 год. На Ближнем Востоке сохранялась все та же ситуация «ни войны, ни мира», а каирцы продолжали заниматься своими повседневными делами.

...К этому же времени относится и совсем маленький эпизод, когда однажды в выходной от нечего делать мы забрели на так называемое «европейское кладбище» в Гелиополисе. Было очевидно, что там хоронили немусульман. Среди нескольких рядов вполне ухоженных могил одна привлекла наше внимание. На скромном надгробии было выбито Рtе, то есть английское стандартное сокращение от Private — «рядовой», «солдат». Тут же годы его жизни, 1918 — 1942, и имя, ну, скажем так — Леви Мордехай. Над всем этим красовалась хорошо видимая шестиконечная звезда. Было ясно, что здесь похоронен солдат британской армии, павший в самый решающий момент сражений с германским корпусом Эрвина Роммеля.

Вид этой ухоженной могилки, да еще со звездой Давида, просто поразил нас; ведь зная о тех, мягко говоря, очень недобрых чувствах, что в своей массе испытывали египтяне к евреям, никто из них даже и не подумал, чтобы осквернить это захоронение, повалить надгробие, испачкать надписями или замазать звезду. Это делает им честь.

А вот, кстати, другой, исторически подтвержденный случай благородства со стороны арабов — в момент вынужденного ухода жителей Еврейского квартала в Новый Иерусалим вечером 28 мая 1948 года, когда печальная процессия женщин, мужчин, старцев, детей двигалась под градом плевков и оскорблений к воротам Сиона, из их рядов внезапно вышел престарелый «ребби». В руках у него был свиток Торы — еврейского священного писания, которое он вынес из синагоги. Этот свернутый пергамент шириной в три фута (почти что метр) и длиной в 23 фута был достаточно тяжел. Раввин нес его «в обнимку», но силы, очевидно, покидали его. Выбрав глазами одного из арабских зрителей, наблюдавших их унижения, раввин решился и внезапно вручил ему этот свиток со словами: «Это священный предмет из нашей синагоги. Я доверяю его вам. Возьмите его под свою защиту».

Араб — имя его сохранилось — Антуан Альбина исповедовал христианство, и он поступил по-христиански. Свыше десяти лет он хранил эту Тору у себя дома, вполне возможно подвергаясь какой-то опасности со стороны мусульманских экстремистов. Одиннадцать лет спустя, то есть в 1959 году, он увидел первого еврея, появившегося на улицах Старого города. Это также был раввин, но американский — по имени Элмер Бергер, известный востоковед, который получил специальное разрешение от иорданских властей посетить город. А израильтяне туда вообще не допускались, для них это была бы словно вылазка на вражескую территорию. Доктор Бергер абсолютно неожиданно для себя получил этот бесценный дар, затем увез этот 700-летний пергамент в Америку. Будучи известен за свои антисионистские убеждения, он в конце концов передал эту Тору в синагогу Нью-Йорка, где она, возможно, хранится и поныне.

В начале 70-х стало заметно, что арабы всерьез взялись за боевую учебу и освоение нового советского оружия. Все чаще среди барханов в пустыне можно было заметить группы солдат, отрабатывающих упражнения на местности, явно по теме: «Овладение опорным пунктом противника в условиях пустынного и пересеченного рельефа». Все до единого были с новенькими «Калашниковыми», каждый третий с гранатометом. Тут же на многочисленных стрельбищах — а безлюдная пустыня вся была таковым — они практиковались в стрельбе, а дружные залпы и длинные очереди свидетельствовали, что патронов не жалели.

Кстати, был у египтян и свой собственный автомат, носивший название «Порт-Саид», это было грубое изделие из дерева и металла, и про него наши спецы шутили: «Метров на 30 убить может, а вообще долетает на 50». Популярностью в их войсках он не пользовался.

Конечно же подобная подготовка шла и в других родах войск.

Где-то в марте состав группы майора Баранова уменьшился сразу на две трети. Всех тех, кто подходил по воинской специальности, отправили «в поле» заниматься приемкой прибывающих зенитчиков, которые прошли курс обучения в Союзе. Эти солдаты производили уже совсем другое впечатление, чем те, которых мы встречали год или полтора назад. Они были более уверены в себе, шустры, с удовольствием демонстрировали свою выучку и знания, полученные в Союзе.

Иногда, когда поблизости не было офицера, они доставали из карманов и показывали фотографии своих подруг, оставшихся в России. При этом комментировали по-русски с акцентом: «Это — Галь-я, это — Насть-я». Было видно, что своими достоинствами наши российские девушки и женщины произвели неизгладимое впечатление на «воинов Аллаха», чем немало способствовали укреплению советско-арабской дружбы, как мы тогда говорили.

...Самое большое впечатление и на нас, и на арабов «в поле» производили практические пуски зенитных ракет. Где-то за несколько десятков километров самолет-носитель сбрасывал мишень, и, пока она планировала, египетские расчеты сами обнаруживали цель, определяли и давали все координаты целеуказания, приводили ракету в готовность и пускали ее. Оставляя дымный след, снаряд резко взмывал ввысь и несся наперерез мишени, затем хлопок в воздухе — и обломки мишени и снаряда начинали сыпаться вниз, усеивая пустыню, которая наверное еще помнила колесницы и конницу фараонов.

* * *

А в это время на другой стороне...

...В мае 73-го года с невероятной пышностью, непривычной для демократического государства, был отмечен четвертьвековой юбилей Государства Израиль. Маршировала многочисленная пехота, которую возглавлял прославленный «десант-спецназ». Отрыгивая синеватый дымок выхлопа, ползли внушительные «центурионы» и «паттоны», в небе со свистом проносились «фантомы» и «скайхоки», «миражи», «страйкмастеры» и «мажистеры».

Казалось бы, Израиль находился на пике своего могущества и славы и так будет всегда. Но ведь такого не бывает. Любое государство имеет периоды взлетов и падений. Об этом свидетельствует история древних империй (да и современных тоже).

Создавалось впечатление, что настроения высокомерия, зазнайства и, если так выразиться, суперменства возобладали в некоторой части израильского руководства. Тем более болезненным будет возвращение к трезвой, неискаженной реальности. Итак, четвертьвековой юбилей Государства Израиль был пышно отпразднован. Да, уже двадцать пять лет прошло от памятной осады Западного Иерусалима, его каждодневных артобстрелов, кровопролитных сражений вокруг Латруна, прокладки спасительной «Бирманской дороги». Казалось бы, никогда не повторится та ситуация, когда еврейские поселенцы в цивильных пиджаках, вооруженные винтовками и трофейными «машин-геверами», отбивались от многочисленных врагов. (Правда, давайте не забывать, что во главе их было действительно «очень компетентное руководство», а на самых ответственных участках стояли закаленные боевики из подпольной армии «Хагана» и элитных подразделений «Палмах».)

Но не прошло и полугода от мая 1973-го, как ситуация начала июня 1948-го была почти что повторена...

* * *

Нельзя сказать, что израильская разведка не извещала свое руководство о военных приготовлениях египтян и сирийцев. Дело дошло до того, что в мае 1973 года в Израиле была даже объявлена частичная мобилизация резервистов.

Несколько раз подобный сигнал тревоги о возможном нападении арабских сил отдавался и летом. Но правительство уже не шло ни на какие чрезвычайные меры. Дело в том, что любая мобилизация была очень дорогостоящим мероприятием, людей отвлекали с рабочих мест, и производство в конце концов останавливалось. В конечном итоге от мобилизаций отказались, и руководство пришло к следующим выводам:

— арабы несомненно блефуют или пытаются взять «на испуг»;

— при любом раскладе Израиль настолько силен, а позиции его на Суэце и Голане настолько прочны, что беспокоиться им в обозримом будущем вообще не о чем. Комплекс превосходства (суперменства) явно вызвал такие настроения: стоит арабам только высунуться, как на их первый же выстрел мы ответим мощнейшим залпом, за которым последует такой же разгром, как и в 1967-м.

Обстановка обострилась к первой неделе октября. В ежедневных сводках за 1 и 2 октября 1973 года разведка опять докладывала об опасных концентрациях сирийских и египетских войск на Голанах и Суэце.

И опять было решено, что противник блефует.

К этому времени кое-что изменилось и на международной арене, во всяком случае, на этот раз заокеанские друзья посоветовали израильтянам не стрелять первыми (такой же совет давал им и Де Голль в 1967 году, но его слова не были приняты во внимание). Если бы Израиль вновь выступил агрессором, то это сразу осложнило бы его действия и позицию в ООН.

3 октября премьер-министр Голда Меир вернулась из поездки в Европу. Ее сразу поставили в известность о сложившейся ситуации и при этом сказали: «Военные рекомендовали не делать ничего»(!).

В четверг вечером, 4 октября, поступило тревожное сообщение совсем другого рода: из Сирии срочно эвакуируются семьи советских специалистов и советников. Как пишет в своих мемуарах Г. Меир: «Что могли знать эти русские женщины, чего не знала я?»

В пятницу 5-го было проведено чрезвычайное совещание кабинета министров. Каких-то кардинальных решений принято не было, так как даже не смогли обеспечить явку всех министров. Решили собраться в обычный день в воскресенье, 7-го, предварительно обеспечив присутствие всех.

А поздним вечером 5-го из надежнейшего источника поступило сообщение с пометкой «сверхсрочно» — египтяне атакуют завтра в 17.00.

После дополнительных проверок в 6 часов утра 6 октября начальник Генштаба Давид Элазар настоятельно потребовал от военного министра Даяна отдать ему приказ:

— объявить полную мобилизацию,

— и не дожидаясь ее конца, разрешить атаковать арабские армии.

Даян ответил отказом, так как согласно данным ему инструкциям приказ о мобилизации означал бы «акт агрессии». Элазар стал настаивать и только спустя четыре часа, в 10.00, они встретились уже втроем — Меир, Даян, Элазар. Премьер-министр внимательно выслушала двух заслуженных офицеров и их аргументацию. В конце концов, возражения Даяна были отвергнуты, Элазару приказано приступить к мобилизации, а американский посол в Тель-Авиве сразу поставлен об этом в известность. При этом Меир просила передать в Вашингтон, что «упреждающего удара не будет».

В полдень наконец-то началось заседание кабинета министров в расширенном составе. Были отданы первые боевые приказы, причем в той сумятице, что последовала, командующий южным фронтом понял, что он не должен перебрасывать свои резервы ранее 16-ти часов, так как иначе это будет сочтено за «провокацию».

Арабы же ударили в 14 часов. Все вышесказанное привело к тому, что на стокилометровом протяжении линии Барлева одной тысяче израильских солдат (по другим данным, 2000) и пятидесяти танкам противостояли тысяча египетских танков и 50 000 войск (по другим данным, 80 000).

Предшествующие уроки, преподанные израильтянами, пошли египтянам на пользу. На этот раз они учли все (или почти все), даже то, что солнце после четырнадцати часов пополудни будет окончательно на их стороне и начнет слепить все прицелы израильтян, обращенные на запад.

Сначала на десантных лодках и катерах ударные батальоны египетских пехотинцев устремились через неширокий канал, затем на самоходных паромах стали перебрасывать технику, потом навели понтонные мосты. (Вся методика и техника были, естественно, «наши».)

Чтобы проделать проходы в песчаном вале линии Барлева, египтяне применили «остроумный» (как его потом охарактеризовала израильская пресса) метод — его просто-напросто размыли из гидромониторов, которыми наши шахтеры добывают руду. (Они, кстати, и подсказали этот способ, а воды в канале для питания мониторов было в избытке.)

Самое главное, не получив из-за той неразберихи никаких приказов из Тель-Авива, израильские солдаты так и не успели выпустить из резервуаров горючую жидкость, канал не запылал, и этот серьезный оборонительный фактор не сработал.

Уже вечером того же дня, в субботу 6 октября, весь восточный берег был в руках египтян. Об этом сразу стало известно и в Генштабе, и в правительстве, но широкую общественность еще не извещали. В целом первые два дня боев на южном (египетском) фронте вспоминаются ветеранам «Цахала» как нечто кошмарное. Израильская армия была вынуждена сражаться без своего обычного преобладания в технике и людях, без превосходства в воздухе и с ограниченной мобильностью. Словом, бой шел на условиях египтян, которые на этот раз уж точно переиграли противника. Как следствие, южная группировка израильтян понесла серьезные по их меркам потери в людях и технике, при огромном расходе боеприпасов, превышающем все их предвоенные выкладки и расчеты.

Более того, когда командующий фронтом Шмюэль Гонен утерял контроль над ситуацией, то командование принял известный вам Ариель Шарон. Хотя по званию он был заметно ниже своих четырех- и пятизвездочных командиров, Ариель, в силу своего взрывного характера, дал им очень красочные характеристики, включая «умение» и «способности» вести войска на поле боя, и даже их политические пристрастия. Это был «диссент», то есть своего рода политическое раскольничество, чего вообще-то не должно быть у руководства воюющей нации.

Наконец, на третий день боев, то есть 9 октября, по поручению Элазара его заместитель, генерал-майор Ахарон Ярив известил свой народ и окружающий мир, что линия Барлева была оставлена, война не будет короткой, и она будет называться «война Йом-Киппур», так как 6 октября в Израиле был самый главный религиозный праздник, который на английский переводится как Day of Atonement или Day of Judgement (по-русски День искупления, День суда).

Египтяне же дали происходящим событиям свое собственное красивое название. Так как в эти дни отмечался большой праздник — 1350-я годовщина битвы при местечке Бадр, исход которой и обеспечил затем пророку Мухаммеду взятие святого города Мекка, поэтому военным действиям было присвоено название «Операция «Бадр». В международной историографии название дали очень простое — без всяких увязок с религиозными или историческими датами назвали как «Октябрьская война 1973 г.» (October war of 1973).

...Итак, Ахарон Ярив сделал очень важное сообщение народу Израиля.

О чем он не известил своих граждан, так о том, что нанесенный египтянами и сирийцами удар был очень силен и в первые же сутки погибло до 500 солдат «Цахала» (что превысило потери за все три битвы за Латрун). За первые трое суток было сбито до ста израильских самолетов, что сразу составило треть всей боеготовой авиации на тот период.

Оказавшись без резервов, под все более усиливающимся нажимом египтян и сирийцев, израильская пехота в пустыне имела только одного спасителя, который мог прийти к ней на помощь. Это — военно-воздушные силы. Израильская армия всегда славилась своей взаимовыручкой и духом боевого братства.

Летные командиры отдали соответствующие приказы, и, вместо того чтобы завоевывать господство в воздухе, «миражи» и «мажистеры» вынужденно устремились на штурмовку вражеских колонн, к чему они не были предназначены.

Этого ждали и на это рассчитывали египетские и сирийские генералы ПВО. На небольших высотах и на дозвуковых скоростях эти самолеты становились более уязвимыми, и израильская фронтовая авиация понесла большие, абсолютно неприемлемые для нее потери.

«В течение 9 — 13 октября египетские пехотные дивизии закреплялись на достигнутых рубежах. Одновременно шла переброска на плацдармы вторых эшелонов и резервов армий. Израильские войска в эти дни проводили частые контратаки, выигрывая время для подхода оперативных резервов и перехода в контрнаступление. Предпринятая 9 октября контратака против войск 2-й египетской армии закончилась неудачей. При этом 190-я израильская бригада была разгромлена, а ее командир пленен». (Цитируется по книге «Локальные войны».)

Не менее драматические события развернулись в это время и на северном (сирийском) фронте. В 14.00 6 октября сирийские войска начали артподготовку по позициям израильтян, а в 15 часов три сирийские пехотные дивизии и несколько бригад перешли в наступление. Несмотря на сильно укрепленную оборону на Голанских высотах, к утру 7 октября пехотным дивизиям удалось севернее и южнее Эль-Кунейтры продвинуться на 4 — 8 км. Затем с подходом резервов израильтянам удалось приостановить наступление сирийцев. 7 и 8 октября бои шли с переменным успехом. Так как на тот период израильское командование сочло, что северный (сирийский) участок фронта для них является более опасным, именно туда в первую очередь были брошены все имеющиеся резервы. Инициатива перешла в руки израильтян, которые стали теснить сирийцев. И хотя к последним даже были направлены на помощь воинские контингенты из Саудовской Аравии, Ирака и Иордании, наступательный порыв сирийской армии иссяк. К середине 10 октября израильские войска на всем фронте вышли на линию перемирия.

При таком несомненном успехе израильское командование северного фронта было охвачено поистине «охотничьим азартом». Получив в свое распоряжение уже 12 свежих бригад, оно стало наращивать силу ударов и в последующие два дня продвинулось на расстояние до 20-ти километров на Дамасском направлении.

К этому времени, очевидно, сирийцы получили приказ: «...стоять насмерть, позади Дамаск». В течение 13 и 14 октября израильские войска пытались сломить сопротивление противника, но существенного успеха не добились. В связи с тяжелой обстановкой, сложившейся на Суэцком канале, их командование было вынуждено изъять из состава Северного фронта значительную часть войск и перебросить их на юг, остальным отдать приказ на переход к обороне.

Сирийцы еще пытались переломить ситуацию в свою пользу, но успеха не имели. В последующие дни из-за взаимного истощения сил воюющие стороны активных боевых действий не предпринимали. 24 октября в соответствии с решением Совета Безопасности ООН боевые действия на Сирийском фронте были прекращены.

Спустя неделю после начала боевых действий, 6 октября, на юге вновь развернулись драматические события. Следует отметить, что египетские войска к этому времени продвинулись на восток, то есть в направлении собственно израильской территории, не более чем на 15 — 20 км. Трудно найти объяснение такой нерешительности: вроде бы все предпосылки хотя бы попытаться «ворваться на плечах врага» на его территории были.

Одна из причин известна, и она весьма правдоподобна — египтяне боялись выйти из-под «ракетного зонтика» ПВО и оказаться в пустыне «один на один» со все еще всесильными ВВС Израиля. Что ж, причина уважительная.

Итак, обеспечив относительную стабильность Северного фронта и осознав, что «боевая машина» египтян уже забуксовала, а канал по-прежнему находится практически в пределах прямой видимости, планировщики из оперативного отдела израильского Генштаба проявили себя во всем блеске.

Вновь цитируем по «Локальным войнам»: «Утром 15 октября израильские войска (до 18 бригад, из них 9 бронетанковых) при массированной поддержке авиации перешли в контрнаступление, нанося главный удар по 2-й египетской армии... (Она занимала северную часть восточного берега Суэцкого канала, обратите внимание — это важно. В южной части на восточном берегу находилась 3-я египетская армия).

16 октября израильтянам удалось потеснить правофланговую пехотную бригаду 2-й армии и в районе станции Хамса прорваться к Большому Горькому озеру...» Я видел эти места. Большое и Малое Горькие озера занимают центральную часть Суэцкого канала. Там пологие берега, покрытые щебенкой, галькой, песком, достаточно густо поросли кустарником, из воды рвется вверх какой-то местный камыш и трава-осока. В этих кустах и засели пехотинцы передового израильского отряда вечером 16 октября.

Взревев двигателями, с синеватым дымком, выскребывая гусеницами прибрежную гальку, 7 плавающих танков и мотопехота на 8 плавающих бронетранспортерах вошли в воду и, как стадо плывущих бегемотов, пошли на ту сторону. О, чудо! Там их никто не ждал! С западного, африканского берега канала ушли кодированные радиосигналы в Тель-Авив, и они были восприняты так, как надо.

Прошли еще сутки. Пока египтяне разбирались, что там собственно случилось, а может и нет, евреи подогнали свою технику, и в ночь на 18 октября на плацдарм на самоходных паромах были переправлены уже 30 танков (!). Это была достаточно серьезная сила.

Египтяне попытались противодействовать, но было поздно. В течение дня 18 октября на самоходных паромах было переправлено еще дополнительно 60 танков. К исходу 18 октября израильские войска расширили плацдарм до 6 км по фронту и до 5 км в глубину. На разгром войск врага египетское командование бросило танковую и механизированную бригады. Но израильские войска к этому времени успели уже прочно закрепиться на плацдарме и отразили их удары.

В ночь на 19 октября (любят евреи воевать по ночам!) саперы израильской армии навели через канал два моста, по которым на западный берег были переброшены дополнительные силы. К утру на плацдарме находилось до 200 танков и несколько тысяч солдат пехоты. Командовал этой группировкой генерал Ариель Шарон. Это был классический пример нужного человека в «правильном» месте и в нужное время. Бескомпромиссный, не сгибающийся ни перед какими авторитетами, авантюрный по складу характера (но в хорошем смысле этого слова), Арик Шарон оказался в своей стихии. За эти и другие качества он получил весьма выразительное прозвище «Бульдозер», которое за ним сохранилось и поныне. Полученное им на канале ранение нисколько не уменьшило его пыла. Наоборот, этот осколок египетского снаряда только добавил ему боевого азарта, а белая повязка на голове — уважения среди солдат. Итак, «Бульдозер» словно подал команду «Фас!», и мобильные группы, каждая силой до роты танков с пехотой, посаженной на БТРы, веером устремились на север, северо-запад и юго-запад. Они находили слабые места в обороне египтян, прорывались в тыл, захватывали и уничтожали зенитно-ракетные комплексы, артиллерию на огневых позициях, пункты управления и тыловые базы, и тем самым дезорганизовывали оборону египтян. При этом отдельные подразделения были укомплектованы военнослужащими, знающими египетский диалект арабского языка и одетыми в форму египетской армии (!). Арабы оказались в очень «кислой» ситуации.

К 22 — 23 октября израильтяне приблизились с запада к Суэцу и практически окружили его. 3-я египетская армия, находившаяся на восточном берегу напротив Суэца, оказалась в окружении. Вот таков был итог 16-дневных сражений, которые на этот раз развязали сами арабы.

Правда, для полноты и объективности картины, позвольте уж указать следующее — не только египтяне, но и сама израильская группировка оказалась в весьма сложном положении. Стоило им только потерять коммуникации, как на западном берегу сразу образовался бы большой лагерь израильских военнопленных. В один из моментов группа египетских десантников сумела достичь израильской переправы и готова была взорвать понтонные мосты. Однако командир бригады получил из Каира строгий запрет на осуществление этой операции (?).

В это же время по переправам уже велся артиллерийский огонь египетскими батареями. Но вдруг из Каира поступил приказ прекратить огонь. Мохаммед Хейкал, тот самый журналист, который столь проницательно еще в 1948 году описал их противника, к этому времени стал редактором ведущей каирской газеты «Аль-Ахрам». Вот как он оценил сложившуюся ситуацию: «Командующие артиллерией 2-й и 3-й армий... вынуждены были отнять руку от горла израильтян, которых готовы были уже задушить». Понимаем, что журналисты любят выражаться «красиво», а на Востоке вообще предпочитают цветистые описания, но по существу все указано верно.

Почему же так произошло? Ответ есть.

Цитируем по «Бурлящему Ближнему Востоку»: «Садат испугался полученного тогда предупреждения Киссинджера, что США не потерпят поражения израильтян».

И в качестве завершения этого действительно печального эпизода с окружением 3-й армии еще одна цитата: «...В конце 1975 г. Садат в беседе с советскими учеными И.П. Беляевым и Е.М. Примаковым, разоткровенничавшись, признал, что египетская армия вполне была в состоянии нанести удар по израильтянам на завершающем этапе войны. По его словам, у них был, по крайней мере, двойной перевес в артиллерии, танках и вообще все необходимое, чтобы уничтожить израильскую группировку на западном берегу Суэцкого канала. Но этому категорически воспрепятствовал Киссинджер. Он предупредил Садата, что «если советское оружие одержит победу над американским, то Пентагон этого никогда не простит». «В таком случае, — заявил, раскрывая перед египетским президентом свои карты, Киссинджер, — наша «игра» с вами (по дальнейшему возможному всеобъемлещему урегулированию арабо-израильского конфликта) будет кончена».

Нельзя не коснуться еще одного немаловажного аспекта.

...После первой недели боев, с тем кошмарным уровнем потерь и расхода боеприпасов, Армия обороны Израиля оказалась в чрезвычайно трудном, если не сказать критическом положении. Дело дошло до того, что Меир, Даян и Элазар уже обсуждали, а не попросить ли им перемирия, то есть фактически готовились «выбросить белый флаг». Но «бабушка» считала, что еще далеко не все потеряно и есть у Израиля козыри на руках. Правда, пока они были еще в чужих руках. Еще одна цитата из Г. Меир: «Я звонила послу Диницу в Вашингтон в любой час дня и ночи. Где воздушный мост с припасами для нашей армии? Почему он еще не действует? Как-то я позвонила в три часа утра по вашингтонскому времени, Диниц ответил: «Мне не с кем сейчас разговаривать, Голда, тут еще ночь». — «Мне все равно, который у вас час! — вопила (так и пишет. — Примеч. авт.) я в ответ Диницу. — Звони Киссинджеру немедленно, среди ночи. Нам нужна помощь сегодня. Завтра может быть поздно».

Вот такое значение имела поставка вооружений и военных материалов для еврейского государства в тот момент. Так как Израиль уже выполнил первое условие Госдепа — он не выстрелил первым, — решение о поставках было принято без долгих проволочек. При этом Египет и Сирия, которые в тот момент пытались отвоевать хоть часть своей ранее оккупированной территории, изображались как своего рода «злонамеренные агрессоры». 12 октября вечером прибыл первый американский военно-транспортный самолет, и дальше воздушный мост заработал со все нарастающим темпом. Уже на третий день размер этой помощи стал настолько значительным, что позиция тель-авивского руководства претерпела кардинальное изменение. Министру иностранных дел Абба Эбану, который тогда находился в Нью-Йорке, ушла срочная инструкция не поддерживать никакие инициативы — от кого бы они ни исходили — о прекращении огня. Теперь Израиль жаждал реванша и возможности преподать новый урок арабам. Тот же Элазар воспрял духом и, начиная свой очередной доклад по итогам удачного дня, говорил в своей обычной манере, растягивая гласные: «Го-ол-да, все будет в поря-ядке-е. Мы — опять мы, а они — опять они». Всего за период с 12 по 24 октября им было поставлено 128 боевых самолетов, 150 танков, 2000 ПТУРСов новейшего образца, кассетные авиабомбы, а всего 27 тысяч тонн военных грузов.

Но объективности ради отметим, что военную помощь получал не только Израиль. Та же Голда Меир пишет: «...из Советского Союза прибыло: в Сирию — 125 самолетов АНТ-12, в Египет — 42 АНТ-12 и 16 АНТ-22, в Ирак — 17 АНТ-12». Голда Меир об этом помнит, а вот помнят ли египтяне и сирийцы, с помощью какого оружия они восстановили свою национальную гордость и достоинство и чуть-чуть не «прихватили» своего сионистского противника? Хотя есть информация, что авторитет нашего государства и народа до сих пор находится в этих странах на вполне достойном уровне.

...К 21 октября стало ясно, что ситуация на южном участке фронта четвертой арабо-израильской войны выходит из-под контроля Египта. Воздушный мост дал свои щедрые плоды, и козыри действительно оказались у израильтян на руках. Хотя они еще пока не взяли сам город Суэц, было ясно, что это вопрос буквально нескольких дней. После этого пути подвоза припасов для 3-й армии были бы окончательно прерваны, ей оставалось бы только одно — бесславно сдаться. А обезопасив свой тыл, израильтяне могли бы идти походом на столицу Египта Каир. Но такого не могли позволить ни многомиллионный арабский мир, ни даже Соединенные Штаты.

Что же касается другого участника конфликта, то уже несколько дней президент Садат засыпал руководителей СССР и США слезными посланиями сделать все возможное для прекращения боевых действий.

В этот день делегации СССР и США выступили с совместной инициативой и представили совместный проект резолюции Совета Безопасности ООН о прекращении огня и перемирии на Ближнем Востоке. Но это уже не вязалось с планами израильского генералитета, который хотел «под занавес» воспользоваться паникой египтян и «оттяпать» столько территории, сколько было возможно в той обстановке.

Не в песках Синая, а на дипломатическом фронте в сверкающем 40-этажном здании на Ист-ривер проявили себя подлинными мастерами интриг и шантажа Абба Эбан и израильский делегат в ООН Йосеф Текоа. Им удалось затянуть принятие решения по этому вопросу на целых три дня. Но все кончилось в одну секунду, когда окончательно потерявший терпение Госсекретарь Киссинджер вызвал к себе посла Диница и заявил ему впрямую: «Передайте Меир, что если Израиль будет продолжать войну, то пусть больше не рассчитывает на получение военной помощи от США. Вы хотите заполучить 3-ю армию, но мы вовсе не собираемся из-за вас заполучить третью мировую войну!»

Этого было достаточно, и спустя несколько часов были приняты резолюции СБ ООН 338/339, обязательные к выполнению всеми воюющими сторонами. 25 октября официально считается датой прекращения четвертой арабо-израильской войны.

Будет еще много событий, связанных с так называемым «разъединением» войск, проблемой снабжения третьей армии, обменом военнопленными, перезахоронением павших, эвакуацией войск и тому подобное, но мы их оставляем за рамками данного повествования.

Ну, а теперь итоги и выводы. Израиль конечно же не проиграл этой войны, но ни Голда Меир, ни ее генералы не решались назвать себя победителями. Не ощущалось атмосферы победы и во всей стране. Граждане как будто задавали себе вопрос: как это все могло случиться и чем бы вообще могло закончиться, если бы не столь удачный прорыв войск генерала Шарона на западный берег? Никем не оспариваемый военный успех последних дней был оплачен очень дорогой ценой первых полутора недель сражений. Как пишут авторы книги «Моссад»: «Всего в ходе войны 1973 г. Израиль потерял около 3 тыс. человек убитыми, 900 (!) танков и около 250 самолетов».

По официальным данным Тель-Авива, Израиль потерял убитыми 2521 человека, число раненых достигло 7056 человек. Арабы считают, что эти данные занижены. Сами они потеряли до 28 тысяч убитыми и ранеными, но ясно, что жертвы Израиля пропорционально общей численности населения намного превосходят потери арабов.

Хотя Египту и Сирии не удалось достичь поставленных целей, итоги войны для них нельзя оценить как только неутешительные. Прежде всего, в сознании арабов был преодолен своего рода психологический барьер, возникший в результате разгрома 1967 года. Как писал отставной французский генерал Бофр (кстати, один из организаторов и исполнителей агрессии 1956 года, так что его следует признать знатоком и специалистом по Ближнему Востоку): «...самое главное, что арабские войска не испугались израильтян и очень хорошо проявили себя в бою. Легенда о непобедимости израильской армии взята под сомнение. Вследствие этого у арабов сейчас совсем другое моральное состояние...»

Можно констатировать, что Израиль впервые в этой войне столкнулся с противником, который дрался с упорством и решимостью. Без серьезной военно-технической помощи Соединенных Штатов Израиль не продержался бы и двух недель. Об этом же говорит и американский генерал Генри Майли, который специально изучал опыт конфликта 1973 года: «21-дневная война в октябре затянулась для Израиля на 14 лишних дней...»

Война 1973 года была самой крупной локальной войной на Ближнем Востоке по численности участвовавших в ней войск и боевой техники, количеству потерь. Если в третьей арабо-израильской войне 1967 года принимало участие до 700 тысяч человек, 3000 танков и 700 боевых самолетов, то в четвертой участвовало до 1700 тысяч человек, 6000 танков, 1800 боевых самолетов (с учетом войск арабских стран, прибывших на помощь Египту и Сирии).

Дальше