Содержание
«Военная Литература»
Военная история

3. Деятельность и жизнь в штабах

В жизни офицера генерального штаба большую роль играл телефон. Он ставился у его кровати и телефонные звонки часто раздавались даже во время кратковременного отдыха. Работа, благодаря телефону, облегчалась, но вместе с тем наличие его способствовало излишнему вмешательству в детали боя, вредя самостоятельности командующих. На мой взгляд во время позиционной войны телефоном злоупотребляли. Всевозможные запросы во время боя о ходе операции, о деятельности отдельных дивизий, о действии артиллерии и т. д. мешали работе. Запросы высших штабов влекут за собой требования справок от подчиненных штабов, большой траты времени, когда и без того работы по горло.

Частые запросы и вмешательство имели, конечно, свое основание; они являлись следствием заботы об экономном и целесообразном использовании сил и средств. В позднейший период позиционной войны высшему командованию пришлось вообще значительно ограничить свободу действий частей, более зорко, чем раньше, следить за выполнением принятых решений. Способ постановки задач в том виде, как он практиковался в мирное время, мы применять не могли; причина этого заключалась, к сожалению, в ограниченности наших средств: нам приходилось считаться с наличием огнестрельных припасов, пополнений и т. д. Создалось такое положение, что части иногда запрашивали, могут ли они начать ту или иную даже небольшую операцию, так как необходимо было заранее точно выяснить, не превысит ли предполагаемая операция нормы имеющихся запасов. В виду того, что в течение войны в штабы дивизий часто приходилось назначать очень молодых офицеров Г.Ш., являлась необходимость наблюдать за их деятельностью.

Что требовалось от офицеров Г.Ш. на фронте, об этом говорит ген. Людендорф ("Мои воспоминания о войне"). Он указывает на то, что вследствие прогресса техники офицеру Г.Ш. приходилось быть осведомленным артиллеристом, сапером, знать воздухоплавание, уметь разбираться в вопросах [195] воздушного боя, газовых атаках, дымовых завесах, в употреблении минометов, бомбометов, в вопросах, относящихся к транспортным средствам, и во многом другом. Принимая все это во внимание, инструктирование, касающееся действий войск в позиционной войне, становилось все труднее и играло все большую роль при современном значении техники на войне.

Этим, быть может, и объясняется то, что иногда приходилось выдвигать на первый план роль офицера Г.Ш. по сравнению с ролью командующего, в особенности, если последний был только что назначен на этот пост и не был в совершенстве знаком с техникой.

На обязанности Генерального Штаба лежало собирание исторических материалов и обработка опыта войны. Эти данные сообщались высшему командованию, которое принимало их в расчет при выработке инструкции по обучению наступательной и оборонительной тактике, по применению военно-технических средств и т. д. Издававшиеся начальником Генерального Штаба действующей армии наставления и руководства являлись образцовыми, последних выпускалось даже слишком много.

В армии стали, к сожалению, слишком много заниматься писанием. В войсковых частях справедливо жаловались на это. Высшее командование и все штабы всеми способами старались это явление устранить, но безуспешно. Постоянные изменения в организации и обучении войск, многочисленные вопросы техники, инструкции огнестрельных припасов и т. д. являлись причиной все возраставший переписки.

Подготовка офицеров Г.Ш. в мирное время оказалась превосходной. Генеральный Штаб оправдал все возлагавшиеся на него надежды; прежние кадровые офицеры оказались на высоте положения. Интересы войск должны были приниматься офицером Г.Ш. близко к сердцу, в этом духе он воспитывался в мирное время. Во время войны, параллельно с увеличением армии, нам приходилось производить много новых молодых офицеров Генерального Штаба, что мы и делали, принимая все, меры для наилучшего выбора и подготовки их. Подготовить их так же, как в мирное время, было невозможно, тем не менее они большею частью отвечали требованиям, жалобы на них поступали редко, а если и бывали исключения, то единичные.

Чем выше был штаб, "тем больше приходилось заботиться о том, чтобы офицеры Г.Ш. в них были хорошо знакомы с фронтом. Я принимал в штаб только таких, которые до этого находились при дивизиях. Время от времени они менялись и откомандировывались на фронт или в штабы дивизий. [196]

В высшем штабе работу можно было поручать только лучшим офицерам. От этого зависела судьба многих тысяч людей. Само собой разумеется, что такие должности могли замещать исключительно офицерами действительной службы, имевшими для этого достаточную подготовку. Эти офицеры отзывались с фронта и тем не менее большинство офицеров Г.Ш. действительной службы либо пало на полях сражения» либо было ранено. Возмутительным поэтому является утверждение, что офицеры действительной службы оказывались в тылу.

Готхейн в упомянутой уже статье говорит, что в штабах жили роскошно. "Армия делилась на две резко разнившиеся друг от друга категории, почти не имевшие между собой ничего общего: с одной стороны, на фронтовые части, солдат и офицеров, находившихся под огнем, которые, собственно говоря, и вели войну, с другой стороны, - на штабы и всех тех, кто на этапных пунктах и в тылу находился в безопасности и вед удобный и комфортабельный образ жизни. Вторая категория, состоявшая главным образом из кадровых офицеров, при этом из привилегированных слоев общества, командовала и руководила первой, находясь в штаб-квартирах, расположенных далеко позади фронта, и не знала его настоящих нужд. Невидимая, но непроницаемая стена разделяла фронт и штабы".

Это описание Готхейн взял будто бы из инспекторского доклада одного офицера, занимавшего довольно высокий пост, которого он однако не называет. По-моему, это не больше и не меньше, как гнусная карикатура.

Вполне понятно, что штаб-квартиры при позиционной войне должны были находиться относительно далеко от фронта. Готхейн не указывает, как мы могли бы работать и поддерживать связь, находясь в непосредственной близости к фронту. "Безопасным убежищем" штаб-квартиру дивизии никоим образом назвать было нельзя, неприятельская артиллерия и аэропланы уносили много жертв.

Многие из стратегов тыла, вероятно, не назвали бы такое местопребывание безопасным. Когда начиналось сражение, высшие штабы при позиционной войне старались находиться возможно ближе к району боевых действий.

При маневренной войне и для высших штабов не было речи об удобных помещениях. Высшему командованию приходилось иногда располагаться в разрушенных домах или сараях, а армейскому командованию на соломе или на грузовиках.

Я знаю и испытал это на личном опыте, как на восточном, так и на западном фронте. Офицеров Г.Ш. погибло на [197] войне не мало. В почетном списке Германского Генерального Штаба, изданном последним его начальником фельдмаршалом фон Гинденбургом 27/I 1920 г., мы находим 65 павших на полях сражения, из них 6 генералов, 35 штаб-офицеров, 22 полковника и 2 обер-лейтенанта.

Штаб постоянно заботился о тесной связи с фронтом, начальники штабов главнокомандующих периодически ездили на фронт и посещали не только штабы дивизий, но и Войсковые части, расположенные на передовых позициях. Когда я занимал пост начальника штаба армии, офицеры штаба были распределены по участкам фронта, причем к этому привлекались не только офицеры Г.Ш., а также адъютанты, ординарцы и офицеры разведывательной службы. Каждому поручался определенный участок передовых позиций, который он должен был еженедельно посещать и о котором должен был быть во всякое время и во всех отношениях осведомленным. Ему каждый раз давалась анкета с вопросами относительно отдельных пунктов, оборудования позиции, состояния продовольствия, обмундирования и т. д., на которые ему нужно было обратить внимание. Насколько я знаю, то же самое практиковалось в штабах других армий и корпусов.

Применение такой же системы в штабе нашей группы, состоявшей из четырех армий и занимавшей фронт от побережья до Лаона, было невозможным. Лично я, правда, также совершал много поездок, но это имело и свои отрицательные стороны. Утром 20 ноября 1917 г., когда англичане произвели большую танковую атаку у Камбре, я находился во Фландрии. Обстановка у Камбре казалась подозрительной в предшествовавшее этому событию дни и командование второй армии ожидало активных действий неприятеля, но во всяком случае не так скоро и не в таком объеме, в каком это фактически произошло. В разговоре, который я имел 19-го вечером с командующим второй армии ген. фон Марвицем, выяснилась необходимость подкреплений. Ночью я выехал из Монса во Фландрию, чтобы определить, чего недоставало 4-й армии. Кончилось ли там уже большое фландрское сражение, определенно сказать было нельзя. Мне сообщили туда по телефону об английской атаке. Задержки в принятии соответствующих мер, правда, не произошло; разница могла быть всего в минутах, так как, уезжая, я обеспечил телефонную связь с собой. И все же мне было бы приятнее, если бы в этот момент я находился у себя в главной квартире. Оставшийся в Монсе мой заместитель майор фон Лееб был очень дальновиден, предусмотрителен и [198] опытен, можно было быть уверенным в том, что ничего не будет упущено. Англичане предприняли в первый раз большую танковую атаку, рассчитанную на внезапность. Подготовка к ней держалась в большой тайне и была проведена с большим знанием дела.

Аналогичный случай был и с ген. Людендорфом 18 июля 1918 г. Он находился у нас в Турне, когда по телефону было передано первое сообщение о контрнаступлений г. Фоша из района Вилье - Котре против группы германского кронпринца.

Необходимейшее распоряжение он мог отдать тут же из моей комнаты и затем отбыть в свою главную квартиру.

Когда в районе расположения подчиненной мне группы начинались довольно крупные бои, я посылал туда отдельных лиц, чтобы они могли на самом поле сражения непосредственна знакомиться с ходом боя, с размерами наступления и с состоянием наших частей. В особенности хорошо умел ориентироваться под действием неприятельской артиллерии относительно намерений противника старший из подчиненных мне офицеров Г.Ш., очень энергичный, способный и живой майор ф.-Прагер. На это он имел тонкое чутье. Его наблюдения всегда оправдывались и служили ценным дополнением поступавшим донесениям. Как только начинались бои, офицеров Г.Ш. тянуло вперед. Приходилось решать, кому оставаться. И прочие офицеры штаба, как-то саперы и артиллеристы, часто получали командировки. Саперы проводили довольно много дней подряд на передовых позициях, чтобы постепенно ознакомиться со всеми участками фронта. Моим советником во время войны по артиллерийским вопросам был долгое время обер-лейтенант Линденборн, неутомимо и добросовестно собиравший на наблюдательных и командных пунктах данные о деятельности артиллерии на фронте.

После крупных боев, окончившихся в неблагоприятном для нас смысле или представлявших какой-нибудь специальный интерес, я вызывал к себе в штаб из принимавших в них участие войсковых частей некоторое количество офицеров: лейтенантов, полковников, майоров как пехоты, так и артиллерии. Им предлагалось высказаться откровенно, что они после некоторого колебания и делали. Часто принятом между отдельными лицами разгорались споры, из которых мы делали поучительные выводы.

Офицер Г.Ш. как в мирное, так и в военное время был чернорабочим, но он в то же время сознавал, что войскам во многих .отношениях приходится еще труднее. [199]

Во время войны невозможно применять во всем общую мерку. Наша группа насчитывала круглым числом 1½ миллиона человек, за судьбу которых в конечном счете ответственным являлось главнокомандование; поэтому можно себе представить, как велико было значение принимавшихся нами решений и могущих случиться ошибок и упущений. День и ночь приходилось находиться на посту и принимать иногда не терпящие отлагательства меры, будучи только что разбуженным от сна. Бертье, принимавший участие во всех Наполеоновских походах, кроме похода 1815 года, в качестве начальника штаба, мог, по свидетельству его адъютанта Лежена, проводить день верхом, а ночью за рабочим столом почти без сна 13 суток подряд. О Гнейзенау говорят, что он отдавал весьма отчетливые распоряжения, будучи только что разбужен. .

Отпуском начальники пользовались редко. Что касается меня, то я в течение 4½, лет, проведенных на фронте, ни разу не пользовался отпуском. Свою семью я посетил в Берлине только во время переезда с западного на восточный фронт и несколько раз при служебных поездках в Плес и то всего на один день или даже на несколько часов.

Ген. Людендорф в своих "Воспоминаниях" тоже упоминает о том, что он имел всего 4-5 дней отпуска, но даже и в это время он не был освобожден от служебных дел.

В 1917 году к штабам группы кронпринца Рупрехта пришлось предъявить необычайно большие требования. После того, как в конце 1916 г. закончилась тяжелая битва на Сомме и затем в марте 1917 г. был выполнен отход на Зигфридскую позицию, - весь остаток 1917 г. заполнился Арраским и Фландрским сражениями. Полк. ф.-Лосберг, назначенный летом 1916 г. начальником штаба 2-й армии, прибыл к ней в разгар битвы на Сомме в то время, когда положение этой армии было очень тяжелым. Кто принимал участие в битве на Сомме, тот может представить себе то напряжение, которого требовали длившиеся вплоть до зимы бои. Когда же в апреле 1917 г. в начале Арраской битвы англичане одержали довольно крупный успех на участке нашей 6-й армии, полк. Лосберг был назначен командующим этой армией.

После того, как эта операция постепенно затихла, приготовления англичан начали указывать на то, что летом во Фландрии будет предпринято общее наступление с колоссальным применением артиллерии, с целью добиться развязки.

Мы сочли необходимым в самый важный район послать того же ф.-Лосберга, назначив его командующим 1-й армией, [200] на каковом посту он и оставался до зимы, руководя боями во Фландрии. Надо было обладать железными нервами и невероятной работоспособностью и энергией, чтобы, выполнить выпавшую на его долю задачу. При этом надо принять во внимание, что такие продолжительные оборонительные бои в .гораздо большей степени отражаются на нервах, чем наступательные. Нужно удивляться, что считали нужным настаивать на том, чтобы офицеры Г.Ш. и главнокомандующие получали тот же стол, что и рядовые. Я касаюсь здесь этого вопроса, так как на нем играли в целях агитации против штабов, о чем я уже упоминал.

При отводе армии после перемирия главная квартира нашей группы была перенесена в декабре 1918 г. в Падерборн. Нам давались в штабе те же продукты, что и рядовым. Пищу мы готовили собственным попечением, не добавляя в нее никаких собственных продуктов, в специально нанятом для этого помещении. Помещение было убого и не соответствовало положению главнокомандующего армейской группой. В один прекрасный день явились представители солдатского совета депутатов и потребовали, чтобы мы сами себе больше обеда не готовили, а довольствовались бы из общего котла. На это требование не согласились. О предъявлении аналогичного требования упоминает в своих "Воспоминаниях" и ген. Людендорф.

Стол Баварского кронпринца был очень прост. Недолгое совместное пребывание в столовой являлось единственным отдыхом и развлечением. В высших штабах отрасли работы распределялись между отдельными офицерами, соответственно разносторонним задачам, с которыми приходилось иметь дело Генеральному Штабу. Кроме стратегических и тактических вопросов, разрабатывались вопросы, связанные с укреплением позиции, воздухоплаванием, артиллерией, разведкой, снабжением, пополнениями, потерями, транспортом, техникой, обучением и многими другими. Все они требовали согласованности; ответственным за них являлся начальник штаба. На мой взгляд, работа шла быстро и аккуратно. Для иллюстрации техники работы Генерального Штаба можно привести несколько примеров.

Дальше