Содержание
«Военная Литература»
Военная история

3. Позиция Генерального Штаба к Мировой войне

Генеральный Штаб не вовлекал в войну

Приведенные цифры являются главным образом результатами вычислений, произведенных Б.Г.Ш. до войны и говорят сами за себя. Г.Ш. вполне сознавал серьезность положения и, конечно, при этих условиях не мог побуждать начать войну. Если бы он когда-либо этого хотел, то не преминул бы для этой цели воспользоваться наиболее благоприятной обстановкой 1905 г., когда Россия выбыла из строя.

Г.Ш. мог и должен был настаивать перед военным министерством о принятия необходимых для усиления мер на основании предназначенных для рейхстага соображений, что он и делал. Это доказывают материалы рейхстага и подробные доклады ген. фон Мольтке. Непосредственное влияние на рейхстаг было нежелательно и не относилось к компетенции Г.Ш. Отстаивание интересов армии в парламенте принадлежало исключительно военному министру.

Доклад Г.Ш. от ноября 1911 г. помещен в выдержках в книге: "Вовлекал ли германский Г.Ш. в войну". Документы германского Г.Ш. Декабрьский доклад 1912 г. опубликовал ген. Людендорф ("Французское искажение моего доклада 1912 г.", Берлин, 1919 г.). Коснемся существенных мест обоих докладов, поскольку они не были приведены выше. В части, касающейся военно-политического положения Германии - ноябрьский доклад 1911 г. основывался на данных о Франции. Он подчеркивал, что [110] националистическая партия развила там оживленную деятельность. В нем говорилось: "Благоприятные виды, уверенность в военной поддержке со стороны друзей и союзников, пробудившееся вновь за последнее время чувство собственной мощи. никогда не затихавшая идея реванша, надежда на восстановление французского престижа и на возвращение потерянных провинций могут при легко возбудимом характере народа неожиданно быстро привести к войне. Поколебленная поражением русских уверенность возродилась, когда царская империя вновь окрепла; общественное мнение Франции в последние годы до войны обрабатывалось откровенно в ежедневных газетах и журналах, а также и более серьезные научно обработанные военные статьи начальствующих лиц, занимающих высокие посты, стремились доказать превосходство французской армии над германской. Успехи воздухоплавания (в отношении создания и работы воздушного флота Франция заняла несомненно первое место в ряду других стран и сильно опередила Германию) в буквальном смысле слова опьянили страну. В этом "четвертом роде оружия" Франция видела верное средство для победы".

В Германо-Французской войне Англия и Россия должны были оказаться на стороне Франции. Позиция Италия была сомнительной, Если она склонилась на сторону Антанты, то это в значительной степени повредило бы силе удара Австрии против России. Имелись определенные сведения о том, что в этом случае Австрия направит свои главные силы против Италии, против же России будет действовать оборонительно.

Большую роль для нас должна была сыграть позиция Турции как в отношении России, так и Англии. Но при всем том с уверенностью можно было рассчитывать только на соединенные военные силы Германии и Австрии.

При этом сопоставлении приходилось принимать во внимание, что за последний ряд лет обстоятельства, для союзных монархий ухудшились. Россия со времени несчастной для нас Японской войны основательно реорганизовала свою армию, ускорила мобилизацию, улучшила материальную часть и настолько расширила жел. дор. сеть, что для стратегического развертывания армии на Западе и Юго-Западе требовалось вдвое меньше времени, чем о лет, тому назад.. Неправы оказались утверждавшие, что Россия еще долгое время не будет готова к европейской войне. Англия со своей стороны сделала все, чтобы увеличить и улучшить свои военные силы, насколько это было возможно в рамках ее государственного устройства, она могла выставить на континенте армию в 150.000 чел, Франция содержала [111] армию, которая по численности мирного времени была почти равна германской, по численности же военного времени лишь незначительно ей уступала. Она использовала все свои ресурсы в такой степени, что Германия в этом отношении стала сильно отставать. В то время, как Германия призывала для обучения в строю 52,7%, а всего 53,2% военнообязанных, Франция в то же время призывала 78,1%, а всего 82,9%. Бельгия также намеревалась усилить свои вооруженные силы.

Почти во всех европейских странах стала царить повышенная военная деятельность. Все стали готовиться к великой войне, которую все равно рано или поздно ждали. Только Германия и союзная с ней Австрия не принимали участия в этих приготовлениях. В то время, как австрийское правительство уже в течение ряда лет напрасно боролось за незначительное увеличение состава армии в мирное время, Германия в отношении требования "на предстоящее пятилетие" держалась в самых умеренных границах. Фактически, правда, незначительное увеличение сил обороны могло наступить, но не раньше чем в 1914 г. Окруженная со всех сторон врагами, Германия оставляла ежегодно тысячи людей, способных носить оружие, необученными и поэтому бесполезными для защиты страны. Относительно предположенных на случай войны операций говорилось кратко лишь в том смысле, что опаснейшим врагом является Франция и что главные силы необходимо направить против нее, против, же России следует выставить ровно столько, сколько необходимо для защиты восточных провинций.

В этом докладе никто не найдет даже маленького намека на то, что Германия имела в виду вести наступательную войну. Из него вытекало, что Германия ожидает нападения более сильного врага и хочет подготовиться для его отражения, В нем подчеркивалось, что Германия не имеет никаких целей, походящих на французские, что ее целью является только сохранение приобретенного. Результатом этого доклада явилось увеличение армии 14 июня 1912 г., причем прирост вооруженных сил мирного времени выразился круглой цифрой в 29.000 чел., являвшейся совершенно недостаточной. Напряженность положения в 1912 г. увеличилась. Во врученном 21 декабря этого года рейхсканцлеру докладе делались соответствующие выводы.

Этот доклад исходил также из того, что в будущей европейской войне против тройственного союза выступит Франция, Россия и Англия. Рассчитывали, что Румыния может стать на сторону тройственного союза. Что касается Австрии, то считались с тем, что она будет частью отвлечена положением на Балканах. [112]

В отношении верности Италии этот доклад был более оптимистичен, чем первый, но на безусловное выступление всех ее вооруженных сил на стороне тройственного союза все-таки не рассчитывали.

Трудно было допустить, что Италия пошлет на Верхний Рейн 3-ю армию (5 арм. корпусов и 2 кав. дивизии). На ее помощь можно было рассчитывать только в смысле приковывания небольших французских сил к альпийской границе.

Тройственный союз заключен в качестве оборонительного и потому в нем налицо все слабости такового... Тройственное согласие точно также называется оборонительным союзом, но в то время, как в основе тройственного союза лежат ясно выраженные оборонительные тенденции, в тройственном согласии имеются налицо крупные агрессивные цели, к достижению которых стремилась Антанта. Россия имеет понятное желание, поразив Австрию, стать преобладающей славянской державой в Европе и через Сербию открыть себе путь к Адриатическому морю. Чувство самосохранения заставляет Австрию противодействовать этому. Франция желает реванша за поражение 1870 г. и возвращения потерянных провинций. Германия напротив желает сохранить то, что имеет. Англия с помощью союзников желает освободиться от морской мощи Германии. Германия же не думает об уничтожении английского флота и в этом отношении хочет только защищаться.

В результате, следовательно, наступательные цели с одной и оборонительные цели с другой стороны.

Главное бремя войны должно было лечь на плечи Германии, численность же ее армии, принимая во внимание необходимость иметь несколько фронтов, была недостаточной. Чтобы иметь возможность наступать на одном фронте, на другом мы должны были ограничиться меньшими силами, достаточными лишь для обороны. Наступление должно было быть направлено против Франции. Здесь можно было надеяться достигнуть быстрой развязки, тогда как наступление на Россию затянулось бы на неопределенно долгое время. Но чтобы иметь возможность наступать на Францию, необходимо было нарушить бельгийский нейтралитет. Напасть на французскую армию в открытом поле и разбить ее можно было только при условии прохода через Бельгию. В этом случае перед нами оказался бы английский экспедиционный корпус и, если бы не удалось придти к соглашению с Бельгией, бельгийские войска. Во всяком случае такая операция имела большие шансы на успех, чем фронтальное наступление на укрепленный французский восточный фронт; последнее [113] связало бы военное командование операциями осадного характера, отняло бы много временя и не дало бы возможности армии проявить порыв и инициативу, которые были тем более необходимы, чем больше было бы врагов, с которыми нам пришлось бы. считаться. Перевес сил Антанты (Англии и Франции) на западе достигал 124 батал., а считая и Бельгию в числе наших противников, 192 батал. Перевес сил России над Германией и Австрией на востоке равнялся 374 батал., 319 эск. и 82 батар. Кроме того, приходилось считаться еще с тем, что Россия с каждым годом все больше усиливается. Наши пограничные провинции также требовали усиления. На востоке, да и на западе, следовало ожидать нападения противника тотчас по объявлении мобилизации. Мне кажется, что в вышеприведенных соображениях я даю достаточные доказательства необходимости увеличения наших вооруженных сил и улучшения условий обороны страны. Политическое положение требовало этого во чтобы то ни стало.

При проведении нужных для этого мер, которые в отдельности указаны во II части доклада, конечно, от нации потребуются большие жертвы, как в отношении личного состава, так и денежные, но они будут во всяком случае меньше тех, которые потребовались бы от нас в случае проигранной кампании.

В странах наших противников делаются громадные напряжения для увеличения своей боеспособности, Германией также должны быть принесены жертвы.

Во второй части доклада выставлялись соответствующие требования. Людского материала для усиления армии было достаточно. Франция выставляла 82% своих военнообязанных, Германия же только от 52% до 54%. Если бы мы напрягли наши силы подобно Франции, то при проведении всеобщей воинской повинности мы могли бы достигнуть увеличения контингента новобранцев на 150.000 чел., а наших вооруженных сил мирного времени на 300.000 чел.

Увеличение призыва молодых годов являлось бы социальным долгом и тогда старшие возрасты, среди которых было много отцов семейств, могли бы быть отпущены. Мы бы избежали необходимости немедленной отправки на фронт большей части приданных резервным частям ополченцев, в то время как тысячи молодых людей оставались дома, потому что не были обучены. Существеннейшие требования заключались в следующем: в увеличении штатов всех родов войск, с целью придать большие силы действующим частям во время войны; в сформировании по крайней мере трех новых арм. корпусов для наступления на западе, с целью сгладить разницу в силах и одновременно [114] оставить достаточную защиту на восточном фронте; в создании армейских инспекций, нескольких кавалерийских полков и т. д.; в пополнении тяжелой артиллерии, сапер и войск сообщений; в развитии авиационных частей; в усовершенствовании обозных формирований; в пополнении и улучшении войскового снаряжения (походные кухни, больший запас боевых припасов, зенитные орудия); в усилении вооружения пограничных крепостей (расширение Грауденца и Торна).

Кроме того, являлась настоятельная потребность в омоложении и дальнейшем усовершенствовании резервных формирований за счет ландвера. Франция в значительной степени усилила боевую готовность и качество соответствующих категорий войск. Доклад был дополнен статистическим материалом. Дальнейшие подробные данные были представлены для парламентских обсуждений весной 1913 г. (см. вышеприведенную таблицу).

Этот доклад явился главным стимулом для усиления армии. Согласно закона от 3/VII 1913 г., который все же не соответствовал выставленным требованиям, эта военная реформа увеличила наши силы мирного времени на 117.267 чел., но она не дала трех необходимых арм. корпусов.

Выставленные докладом требования и их обоснования являются главным образом делом Людендорфа, бывшего тогда начальником отделения Б.Г.Ш. в чине полковника. Он употребил всю силу воли для его осуществления. Имеются все основания быть ему благодарным. Мы были бы еще более ему благодарны, если бы ему удалось настоять на сформировании трех новых корпусов. Это его требование не дошло до рейхстага.

Значение, которое этот вопрос получил в обществе, заставляет нас выяснить нашу позицию по отношению к нему. Тогдашний военный министр ген. Геринген привел в "Крейццейтунг" от 13 ноября 1919 г. причины, которые в то время побудили военное министерство отнестись к этому вопросу отрицательно. Образование трех новых корпусов привело бы к созданию многочисленных высших штабов и войсковых частей. Без ущерба для внутренней структуры армии и в связи с другими заключающимися в законопроекте значительными расширениями достичь этого было нельзя. После этого ген. фон Мольтке заявил о том, чтобы его требования, в случае если они не будут внесены в законопроект, были бы доведены до сведения рейхстага. Однако, исполнить это одновременно с представлением других обширных требований военное министерство считало неудобным. Генеральный Штаб должен к этому добавить следующее. Решение кайзера отложить формирование трех новых арм. Корпусов [115] на будущее время являлось результатом доклада военного министра 23/I 1913 г. Начальник Г.Ш. узнал об этом решении позднее из сношения военного министерства от того же числа. На этом он однако не успокоился. В марте 1913 г. он писал рейхсканцлеру о том, что в связи с вероятностью возвращения Франции к 3-х летнему сроку службы, он просит еще раз внимательно пересмотреть этот вопрос и выяснить, не является ли возможным в связи с этим обстоятельством сформировать в ближайшее время до 1 октября 1913 г по крайней мере один арм. корпус. 5 марта 1913 г. начальник Г.Ш. еще раз доносил канцлеру, что по имеющимся сведениям Россия предполагает сформировать 3-4 арм.. корпуса, что, в связи с предстоящим возвращением Франции к 3-х летнему сроку службы, отразится на нас неблагоприятно. В будущем же программа организации армии, развитая в докладе 21/ХII1912 г., во всяком случае явится недостаточной, а потому осуществить ее немедленно тем более необходимо. Долг заставляет начальника Г.Ш. обратиться еще раз к рейхсканцлеру с просьбой вновь обсудить - нельзя ли тотчас же приступить к осуществлению программы, которая имела в виду, кроме дальнейшего увеличения штатов мирного времени, сформирование трех новых арм. корпусов и еще раз подчеркивалось, что это требование является минимальным по отношению к тому, что должно быть теперь же сделано для реорганизации .армии. Копии сношений от 1 и 5 марта были сообщены военному министру. Эти примеры показывают размер полномочий начальника Г.Ш. и рамки, в которые он был поставлен при защите выдвигаемых им требований. Надо заметить, что доклад 1912 г. ни в коей мере не ратует за наступательную войну. Наоборот, в нем ясно подчеркивается, что агрессивные цели налицо у наших противников, в то время, как у нас речь идет лишь об удержании за собой нашего собственного достояния. Ясно, что такого рода оборонительная война при осуществлении ее не может ограничиться обороной и что после начала военных действий нельзя выжидать и смотреть, что решит предпринять против нас противник, а нужно попробовать посредством наступления нанести поражение по крайней мере одному из противников.

В этом смысле и надо понимать слова, когда речь идет о наступательных тенденциях. В дальнейшем мы конечно коснемся вопроса о предусмотренном нарушении бельгийского нейтралитета. Вопрос, нужно ли было вести наступление через Бельгию, будет рассмотрен позднее.

Французская "Желтая книга" среди дипломатических документов 1914 года вместо доклада 1912 года опубликовала [116] другой доклад от 19 марта 1913 года, который должен был доказать, что мы искали войны и стремились к наступлению с широкими политическими целями. Составителем этого доклада "Тан" называет ген. Людендорфа. Последний, перепечатав его в упомянутой уже книге ("Французское извращение моего доклада 1912 г. о грозящей войне"), отрицает какое бы-то ни было отношение к нему. Содержание его ни в коей мере не отвечало взглядам Г.Ш. Очевидно, это - подлог, жертвой которого стало французское правительство. Поэтому рассматривать его мы не будем.

В связи с тем, что Г.Ш. узнавал о постановке военного дела у противников, обстановка с 1912 г. по 1914 г. непрерывно менялась. Поэтому весной 1914 г. Г.Ш. счел нужным еще раз в отправленном рейхсканцлеру и военному министру докладе выставить требование о скорейшем проведении закона о всеобщей воинской повинности, то есть о приеме на военную службу всех немцев, способных носить оружие. Это требование до начала войны выполнить не удалось. Мотивировка приводилась следующая:

"с 1912 г. обстоятельства у наших предполагаемых противников изменились в значительной мере не в нашу пользу. Франция ввела 3-х летний срок службы и сформировала новый арм. корпус. Россия ввела 3½ и 4½-летний срок службы и сформировала от 4 до 5 новых арм. корпусов. В то же время она намеревается в течение ближайших лет основательно улучшить все военное дело, что совершенно не принималось в расчет".

Далее прибавляется то, что за последнее время на Балканах политическое положение совершенно изменилось.

"Нам уже не приходится рассчитывать на Румынию, как на союзницу; вероятно, она очутится в рядах наших противников. При этом Австрия окажется настолько связанной на Балканах, что об австрийском наступлении вглубь России говорить серьезно уже не приходится. Поэтому мы должны быть готовы к тому, что русские почти всеми силами поведут наступление против наших сил, находящихся на востоке, причем необходимо принять во внимание, что эти силы русских с 1917 года будут невидимому совершенно заново вооружены и обмундированы, а благодаря 3½-летнему и 4½-летнему сроку службы и штатам, равным боевым уже в мирное время, будут готовы в случае надобности перейти границу без предварительного объявления войны.

Мы не имеем права скрывать от себя этих неблагоприятных для нас обстоятельств.

Мой служебный долг заставляет сказать, что наступил крайний срок обучить военному делу каждого немца, способного [117] носить оружие, если мы не хотим, чтобы в будущем на нас лег тяжелый упрек за то, что мы не сделали всего для сохранения Германской империи и германской нации, так как уже едва ли может оставаться сомнение в том, что в будущей войне дело будет идти о самом существования немецкого народа".

Нельзя не признать, что Г.Ш. ясно представлял себе размеры и значение будущей войны, - войны, в которую он не вовлекал, но для которой требовал крайнего напряжения сил немецкого народа. В то же время, те же доклады показывают, насколько неосновательны утверждения, будто Г.Ш. недооценивал наших противников, в особенности военную мощь России.

Если германский народ для своей военной подготовки не сделал всего того, что мог и должен был сделать, принимая во внимание усилие наших врагов, то вина за это "лежит не на Генеральном Штабе. Кто является за это ответственным, мы не будем здесь рассматривать.

Теперь мы подходим к положению, непосредственно предшествовавшему началу войны. Роковые дни конца июля 1914 года были очень тяжелы для Г.Ш. Объявление мобилизации влекло за собой мировую войну, которую не хотели начинать до тех пор, пока являлась хоть какая-нибудь возможность избежать ее. Но малейшее опоздание в объявлении нашей мобилизации могло .нанести нам непоправимый вред. Тяжелую ответственность за правильный выбор момента мобилизации с точки зрения военной необходимости нес начальник Г.Ш. Взгляд ген. фон Мольтке на создавшееся 28 июля положение вытекает из представленного на другой день рейхсканцлеру доклада, опубликованного в книге: "Побуждал ли Г.Ш. к войне", "Документы германского Г.Ш.".

Там мы читаем: "Австрия мобилизовала против Сербии только часть своих вооруженных сил, а именно 8 арм. корпусов, которых было достаточно только для осуществления карательной экспедиции. Россия же в это время принимает все меры, чтобы иметь возможность в наикратчайший срок мобилизовать 12 арм. корпусов Киевского, Одесского и Московского военных округов и чтобы привести в боевую готовность северный участок границы против Германии и побережье Балтийского моря. Она заявляет, что желание объявить мобилизацию вызвано намерением Австрии вторгнуться в Сербию, которое может привести к разгрому Сербии, на что Россия согласиться никак не может, хотя Австрия и объявила, что о разгроме Сербии она и не думает". Что же должно было явиться последствием этого? Если Австрия вторгнется в Сербию, то ей придется иметь дело не только с сербской .армией, но и с превосходными силами русских, другими словами, [118] она не сможет вести войну против Сербии. Это значит, что Австрия будет вынуждена мобилизовать и вторую половину своей армии, так как она никоим образом не может отдаться на милость. или немилость готовой к войне России. В тот момент, когда. Австрия мобилизует всю свою армию, столкновение между ней и Россией станет неизбежным. Для Германии же это явится casus foederis. Если Германия не хочет быть вероломной и отдать своего союзника на уничтожение превосходным силам России, то она в свою очередь должна также мобилизоваться. Это повлечет за собой мобилизацию остальных военных округов России. Но тогда Россия может сказать, что на нее нападает Германия и этим она обеспечит себе поддержку Франции, которая обязана согласно договорам принять участие в войне, в случае нападения на ее союзницу - Россию. Таким образом, франко-русский договор, который, как говорилось, был заключен с чисто оборонительной целью для отпора завоевательным планам Германии, становился активным, влекущим за собой взаимное растерзание культурных государств Европы.

Под постоянными предлогами, что она еще не мобилизуется, а что принимаются только подготовительные меры "на всякий случай", что "до сих пор еще не призван ни один запасный" - Россия подготовится к войне настолько, что в случае действительной мобилизации будет готова к наступлению в течение немногих дней.

Россия уверяет, что против Германии она не желает ничего предпринимать, но она прекрасно знает, что Германия не может остаться безучастной при столкновении своей союзницы с Россией. Германии также придется мобилизовать свою армию и тогда Россия опять - таки сможет сказать всему миру: "я не хотела войны, она вызвана Германией".

Так должны развиться события, если не произойдет какого-нибудь чуда, которое в последний час помешало бы войне, грозящей уничтожить на десятки лет культуру почти всей Европы.

Германия не желала этой ужасной войны. Значительное превосходство сил наших противников вытекает из данных, приведенных в таблице. Численность полевых войск в феврале 1914 г. для Германии и Австро-Венгрии принималась в 3.161.000 чел. (без черных войск) и для России, включая Кавказ, в 4.816.000 чел. Это давало Франции и России перевес в силах на 1.655.000 человек. Численное превосходство в начале войны стало еще больше, так как к этому времени прибыли черные войска Франции, а Россия подтянула свои армейские корпуса из Восточной Азии и из Туркестана. К этим силам нужно прибавить [119] 609.000 человек Англии, Бельгии и Сербии. Сопоставление наличных сил, коими располагали обе стороны летом 1914 года, включая офицеров, но без запасных формирований, без ландвера и ландштурма Германии, без территориальной армии Франции и без ополчения России, дает подавляющее численное превосходство наших противников, которые располагали 6.200.000 чел. против 3.500.000 чел., которыми располагали Германия и Австро-Венгрия.

Все сводилось к тому, чтобы все эти превосходные силы не успели выступить раньше, чем Германия будет готова. Следить за этим было делом Г.Ш. Задача была нелегкая. По точным наблюдениям во время прежних напряженных политических моментов, нам было известно, что Франция тогда уже принимала меры к усилению боевой готовности в пограничных областях и к подготовке мобилизации, при этом нужно было различать мероприятия, принимавшиеся отдельными войсковыми начальниками и местными властями и вызываемые их осторожностью или возбуждением и те, которые исходили от правительства. Считаться приходилось только с последними. В случае грозящей опасности французский военный закон давал военному министру большие полномочия в отношении мероприятий, могущих увеличить боевую готовность еще до объявления мобилизации. Ему было предоставлено право самостоятельно задерживать под знаменами выслуживших срок службы солдат, увольняемых осенью домой, а также призванных на учебные сборы запасных по окончании этих сборов. Он мог также призывать запасных, которые не отбыли еще двух сборов, и с согласия совета министров, мог призвать младший возраст запасных. Эти мероприятия приводили к существенному усилению армии; благодаря этому пограничные части доводились до штатов военного времени.

Кроме того, военный министр был уполномочен, независимо от общей мобилизации, доводить численность пограничных частей (11 пех. и 3 кав. дивизии) до штатов военного времени, вооружать их и держать в полной боевой готовности в пограничных районах. Это выполнялось по телеграфному приказу ("ordre de depart en converture"). Означенные дивизии могли быть выставлены на границе в полной боевой готовности в течение 1½ суток.

Дальнейшие мероприятия во время напряженных моментов относились к закрытию дорог через границу, к подготовке железных дорог к перевозкам и к хозяйственным распоряжениям.

На основании этих ранее полученных данных, а также при помощи тщательно организованного наблюдения, мы зорко следили за французскими мероприятиями в июле 1914 года, с целью [120] узнать, в какой мере подвигалась во Франции подготовка к мобилизации и на сколько она грозила в этом отношении нам.

О том, что Россия имела возможность подготовить свою мобилизацию в широком масштабе во время подготовительного к войне периода, уже упоминалось. Здесь имел место ясно выраженный план - ложными дипломатическими переговорами ввести противника в заблуждение и дать ему надежду на то, что война еще может быть избегнута. Здесь, следовательно, от нас требовалось особенное внимание. Русская мобилизация являлась для нас решающим моментом. Английскую работу по подготовке к мобилизации трудно было установить. Сведения об Англии поступали более скудно, чем о континентальных государствах. Было известно, что резервисты для соответствующих формирований не должны были привлекаться. Несмотря на все переговоры с Антантой, Англия оставляла за собой свободу действий и объявила мобилизацию лишь 4-го августа. Правда, первая военная предосторожность была ею принята 27-го июля, когда был отдан приказ о сосредоточении флота в Портланде.

Бельгия начала свою мобилизацию 29-го июля, т. е. за 4 дня до германской, призвав в первую очередь три возраста запасных. Эта мера, а также подготовка железных дорог и мостов к разрушению в связи с прочими сведениями о Бельгии указывали на враждебное ее отношение к Германии.

Сопоставление по дням поступавших сведений о мероприятиях наших противников с фактически принятыми ими к с контрмерами со стороны Германии дает следующую картину:

25 июля. Франция и Англия: ничего существенного. В России уже в течение некоторого времени происходят поверочные и пробные мобилизации и т. п.

26 июля. Франция и Англия: положение продолжает оставаться спокойным. В России все войска из лагерей переводятся в места расквартирования. Положение серьезное. (Фактически в этот день начался подготовительный к войне период).

27 июля. Франция и Англия: возвращение войсковых частей и отпускных в места расквартирования. Усиленная охрана границ.

Россия: отход пограничной стражи в глубь страны; возвращение отпускных офицеров и т. п. (Фактически второй день подготовительного к войне периода).

Германия: усиленная охрана железных дорог железнодорожными служащими в пограничных районах и около Берлина.

28 июля. Франция: положение напряженное. Принятие многочисленных предохранительных мер. Дальнейшее возвращение [121] отпускных. Досрочный призыв на учебные сборы. Подготовка средств для перевозок.

Англия: широкие приготовления к войне во флоте.

Бельгия: призыв трех возрастов (это стало известно лишь 29-го июля).

Россия: военная охрана железных дорог, заграждение минами гаваней, мобилизация лошадей, подготовка железнодорожных средств. (Фактически третий день подготовительного к войне периода).

Германия: отозвание в места расквартирования войсковых частей, предназначенных для ускоренной мобилизации. Усиленная охрана железных дорог и т. п.

29 июля. Франция: возвращение всех войск и отпускных в места квартирования, Военная охрана дорог в пограничной полосе. Подготовительные меры к железнодорожным перевозкам войск. Призыв младшего возраста запасных в пограничных областях.

Бельгия: становится известным призыв трех возрастов. Производится открыто мобилизация.

Россия: действующие войска появляются на границе. Призыв запасных. .Мобилизация лошадей. (Фактически четвертый день подготовительного .к войне периода). Приказ о частичной мобилизации. Призыв всех возрастов запасных в Одесском, Киевском, Московском и Казанском военных округах, а также во флоте.

Германия: Возвращение войск с маневров и из лагерей в места квартирования. Возвращение отпускных. Военная охрана железнодорожных сооружений. Подготовка позиций в пограничных крепостях.

30 июля. Франция: Охрана границ войсками. Работы по приведению крепостей в боевую готовность. Отозвание запасных из пограничных областей. Вероятность издания "Ordre de depart еn couvertare" (телеграфного приказа).

Англия: Принятие различных мер предосторожности, но никаких приготовлений к мобилизации армии. Океанский флот наблюдает за Немецким морем.

Россия: Сосредоточение кав. дизизий.. Перевозка войск из глубины в пограничные области. Мобилизация в большей части России. (Фактически 5-й день подготовительного к войне периода и 1-й день частичной мобилизации).

Германия: Военная охрана островов в Северном море и больших радиостанций. Охрана границ от нескольких пограничных корпусов. [122]

31 июля. Франция: издан "Ordre de depart en convertare''. Усиление войск на границе. Широкая подготовка транспортных средств. Предстоит немедленная мобилизация.

Англия: Оживленная военная деятельность в заграничных. морских базах. Мобилизация флота закончена.

Россия: Объявление общей мобилизации в пограничных областях. Перевозка войск из глубины страны продолжается. (Фактически призыв всех возрастов запасных и ополчения 1-го разряда). 1-й день мобилизации.

Германия: В час дня издан приказ, объявляющий "состояние угрожающей военной опасности".

1 августа. Франция: 31 июля пополудни издается приказ об общей мобилизации. (Это сведение, как оказалось впоследствии, было преждевременным). Усиление войск на границе. Прибытие во Францию африканских войск.

Англия: Экспедиционный корпус сосредоточивается в Эссексе.

Россия: семь кавалерийских дивизий и многочисленные смешанные отряды уже сосредоточены на границе (2-й день мобилизации).

Германия: в о час. 30 мин. пополудни издается приказ о мобилизации. В 7 час. 10 мин. вечера объявлена война России.

2 августа. Франция: В час пополудни первого августа объявлен приказ о мобилизации, таким образом, 2-е августа - 1-й день мобилизации.

Бельгия: сообщение о движении трех французских арм. корпусов через Бельгию (оказалось ложным).

Россия - 3-й день мобилизации.

Германия: 1-й день мобилизации.

3 августа. Франция: 2-й день мобилизации.

Англия: заявление Грея о том, что армия и флот находятся в периоде мобилизации.

Бельгия: сообщение о переходе двух французских арм. корпусов бельгийской границы (оказалось ложным).

Россия: 4-й день мобилизации.

Германия: 2-й день мобилизации. Объявлена война Франции.

4 августа. Англия: разрыв сношений с Германией. Приказ об общей мобилизации армии и флота. 1-й день мобилизации 5-го августа.

Из этого сопоставления вполне беспристрастно можно вывести заключение, что Россия в своих приготовлениях к войне не много нас опередила. Наоборот, необходимо определенно указать [123] на то, что у нас по окончании ежегодных подготовительных для мобилизации работ с 31 марта 1914 г. до момента отозвания войск в места расквартирования 28 июля не принималось больше никаких мер. Франция и Бельгия закончили подготовку мобилизации раньше нас. Мы опаздывали по отношению ко всем. Дальнейшее промедление явилось бы преступлением. Мобилизация великих военных держав была согласована не только по дням, но почти что по часам. Еще фельдмаршал Мольтке указывал на то, что начало войны 1870 г. является прекрасным доказательством того, какое значение имеет просрочка хотя бы одного дня мобилизации или перевозки войск. Если бы операции германцев у Верта и Шпихерна были перенесены с 6 на 7 августа, то кронпринц встретил бы на Зауэре вместо одного французского корпуса - два. По ту сторону Саара император Наполеон мог бы 7 августа без затруднений сосредоточить четыре корпуса в районе С. Авольд. Мы же 8 августа могли бы наступать только четырьмя корпусами.

Для 1914 г. остается один уязвимый пункт: объявление Германией войны России и Франции. Но оно имело лишь формальное значение, фактически же положение вещей нисколько не меняло. Никто не может серьезно обвинить Германию в возникновении мировой войны. Если это пытается сделать Антанта, то она фальшивит. Причиной войны была русская мобилизация и потому вина лежит на России. Тем не менее мы должны были действовать осторожнее. Рейхсканцлер фон Бетман Гольвег считал нужным объявить войну, считаясь с выставленным с военной стороны требованием о немедленном начатии наступления на Францию через Бельгию, так как после русской мобилизации война на два фронта стала неизбежной. Говорят, что движению немцев через Бельгию должно было предшествовать предъявление ультиматума; но таковой был излишним, уже благодаря тому, что мы находились в положении, принуждающем вести войну (Kriegszustand).

Военный министр фон Фалькенгайн был против объявления войны, также и адмирал фон Тирпиц. Последний указывает, что ген. фон Мольтке не придавал значения объявлению войны России и Франции. В недавно опубликованных "Германских документах о возникновении войны" также нельзя усмотреть, чтобы ген. фон Мольтке считал необходимым по военным соображениям и требовал объявления войны России и Франции; для осуществления предложенных им на первое время мероприятий достаточно было объявления мобилизации. Предъявление Бельгии ультиматума 2 августа являлось актом военной необходимости, но он не [124] имел в виду ни состояния войны с Францией, ни тем более с Россией, так как не находился с ней ни в какой связи. О состоянии войны в ультиматуме ничего не упоминалось. В опубликованных документах имеется обращение фон Мольтке от 2-го августа в Министерство иностранных дел, в котором он говорит: «Объявление нами войны Франции совершенно не связано с предпринятым шагом в отношении Бельгии. Одно не обусловливает другого. Я предполагаю, что если мы временно воздержимся от этого, то общественное мнение Франции принудит ее начать военные действия против Германии без формального объявления нам войны. Нужно думать, что как только шаг Германии по отношению к Бельгии станет известным в Париже, Франция в качестве охранительницы бельгийского нейтралитета введет свои войска в Бельгию. В виду этого уже отданы соответствующие распоряжения, чтобы германские войска не переходили французской границы до тех пор, пока к этому не вынудят шаги, предпринятые самой Францией". С другой стороны, документы доказывают, что 1 августа ген. фон Мольтке не делал никаких существенных возражений против намеченной формулировки объявления войны России и Франции и выразил лишь желание, чтобы передача соответствующих актов состоялась возможно позднее.

Других определенных данных о роли Мольтке в объявлении войны мне достать не удалось. В генеральном штабе таких документов не было.

Тогдашний генерал-квартирмейстер граф Вальдерзее при решении вопроса об объявлении войны во всяком случае не присутствовал и уверяет, что. ген. фон Мольтке был с ним одного мнения относительно того, что мы должны ограничиться мобилизацией, объявления же войны не требовалось. Мне подтверждали то же самое и другие. Надо полагать, что так было и на самом деле. Ген. фон Мольтке не требовал объявления войны, но и не противился ему категорическим образом.

Объявление войны создало неблагоприятное впечатление. Им воспользовались, чтобы обвинить нас в нападении и оно же дало повод Румынии и Италии считать себя свободными от обязательств. Мы бы могли принять необходимые военные меры и без формального объявления войны, медлить же таковыми, независимо от самого факта объявления войны, являлось недопустимым ни под каким видом.

Ни в генеральном штабе, ни в армии, ни в военных кругах кайзера не было такой военной партии, которая побуждала бы к войне. Что таковая делала успешно свое дело в России, доказал Сухомлиновский процесс. [125]

Перспективы войны

Профессор - доктор Штейнгаузен, утверждая, что Г.Ш. недооценивал противника, в упомянутом уже труде делает из этого дальнейшие выводы:

"На основании неправильной оценки противника Г.Ш. рассчитывал на успех войны. Определенный оптимизм являлся особенно характерным для прусского солдатского характера, который во время войны, правда поддерживал настроение и помог преодолеть не один кризис, но приносил часто и вред, вызывая нередко недостаточно серьезное отношение к противнику. При правильной оценке своих шансов на успех, Германия должна была стараться насколько возможно избежать войны". По моему профессор доктор Штейнгаузен не доказал, каким образом Германия могла этого все-таки избежать.

Я перечитал целый ряд книг по политической истории предшествовавшего войне периода, а именно труды: ф. Гельфериха, ф. Бетман Гольвега, ф. Ягова, графа Ревентлова и др. Один думает, что мы должны были искать соглашения с Англией, другой стоит на точке зрения восточной ориентации. Мне стало ясно, что мы наделали политических ошибок и не оказали достаточно, дипломатической ловкости. Надо сознаться, что наш народ не политик. В тех случаях, когда в мировой истории наша политика стояла на высоте, мы были обязаны этим отдельным выдающимся личностями.

"Германия! Но где она? Я не могу найти эту страну. "Там, где начинается наука, - политика кончается". (Шиллер ).

Но я не нашел нигде ясного указания на то, каким образом мы могли продолжать избегать войны, принимая во внимание определенно враждебные военные цели противника.

Генеральному штабу была ясна надвигавшаяся опасность во всем ее объеме.

Решать вопрос, быть войне или миру, являлось делом государственного деятеля, делом политики. Г.Ш. мог только постоянно указывать на те громадные милитаристические напряжения, которые делали наши противники и доказывать, что напряжение наших собственных сил было недостаточно и что наши противники были значительно сильнее нас. Он это и делал весьма определенно, даже резко, но без достаточного успеха. Дальше этого его полномочия не шли. [126]

Но раз дело дошло до войны, то лучше было, чтобы Г.Ш. начал кампанию оптимистически, а не пессимистически. То, что нам не хватало в смысле численности, мы должны были возместить качеством. Армия, с которой Германия выступила в 1914 г., была лучшей, какую она когда либо имела. В маневренной войне она превосходила всякую другую. По отношению к русским это было доказано в самом начале войны блестящей победой под Танненбергом; по отношению к французам и англичанам - в августе и сентябре 1914 года. Это признал определенно и маршал Жофр. Исход Марнской битвы зависел от других причин. Походы в Румынию в 1916 г. и в Италию в 1917 г. также подтвердили наше превосходство в искусстве ведения операций. Противник на западе получил в конце концов перевес над нами в позиционной войне, благодаря громадному количеству артиллерии, огнестрельных припасов, аэропланов и технических вспомогательных средств, а также и становившемуся постепенно все заметнее перевесу живой, силы.

Надо сознаться, что мы не предвидели такой длительной позиционной войны на всем фронте от моря до Швейцарии. Все наши планы мы строили на маневренной войне и она должна была дать нам успех. Скажу по опыту, что наше командование 1-й армией в 1914 г. никогда не тревожили донесения корпусов о том, что им приходится сражаться с противником, имеющим некоторый численный перевес. Мы всегда были уверены в исходе и никогда не дошибались. Я никогда не забуду момента, когда однажды в жаркий день после длинного перехода IV арм. корпус проходил в Лувене мимо остановившегося на углу одной из улиц популярного командира корпуса Сикста фон Армин. Нельзя было без умиления наблюдать молодцеватые войска под командой безукоризненного офицерства, одушевление коих ярко сказывалось при прохождении мимо начальника.

С такими войсками и с такими командирами можно и должно было отважиться начать кампанию. Честь нашим войскам и нашим полководцам, делавшим свое дело с такой верой в успех. Этот оптимизм не имел ничего общего с подзадориванием к войне. Г.Ш. не побуждал к войне неправильной оценкой противника и не воздействовал в этом отношении на политику и потому он должен самым категорическим образом отвергнуть упрек, бросаемый ему профессором - доктором Штейнгаузеном, который говорит: "Не было ли делом Г.Ш., который должен был иметь представление о шансах на успех и о вероятном ходе войны, обрисовать положение таким образом, чтобы побудить правительство избежать войны". Он указывает даже на то, что [127] хотя Г.Ш. и не содействовал сознательно вовлечению в войну, но, исходя из ее неизбежности, считал за лучшее предупредить события, пока оставалось еще время. Относительно ген. Бернгарди доктор Штейнгаузен говорит, что он не отожествляет его взглядов со взглядами Г.Ш., но все же считает, что этот генерал, хотя и считает при известных обстоятельствах вполне правильным предупредить противника, этим самым выражает лишь господствовавшие в его время воззрения военных кругов.

Я не представляю себе, как это правительство могло бы постоянно "лавировать". Старания избежать войну могут только усилить наступательные тенденции готового к войне противника, но во всяком случае это уже дело политики. Когда же дело дошло до войны, солдат должен был считаться только со словами Гете: "Противостоять всякому насилию, никогда не склоняться, выказывать всю свою силу и призывать на помощь богов".

Так думал Фридрих Великий. Таким показал он себя в семилетней войне с Австрией, Россией и Францией.

"Было безумием верить в возможность победить полмира", говорит профессор - доктор Штейнгаузен. Тоже самое можно было сказать маленькой Пруссии в 1756 году. В тяжелые моменты войны, когда наши силы готовы были дрогнуть, а врагов становилось у нас все больше и больше, я часто вспоминаю великом короле, которому солдаты восклицали: "Фридрих, король и герой наш, для тебя мы сжили дьявола со света"! Эта мысль меня часто укрепляла. И Фридрих должен был в конце концов, когда его силы были уже не те, что у Россбаха и Лейтена, перейти к позиционной войне. Но несмотря на семилетнюю борьбу, 90 миллионов не могли повергнуть ниц 5 миллионов. Напротив, последние, истекая кровью, продолжали оставаться стойкими и готовы были в каждый момент возобновить прерванную борьбу. С другой стороны, совершенно утомленные 90 миллионов, видя бесполезность и даже вред дальнейших усилий, просят о заключении давно желанного мира" (граф Шлиффен). Конечно, нужно принять во внимание, что прусскими войсками предводительствовал сам Фридрих Великий и что Англия была на его стороне.

Этот старинный прусский дух был жив еще в наших вождях и в нашем генеральном штабе, когда мы начинали в 1914 году кампанию, полагаясь на свою армию и веря в свои способности, приобретенные долголетней суровой работой. Можно только пожелать, чтобы по окончании разрухи остаток этого сильного духа перешел в лучшие времена.

Численность не всегда является решающим фактором, победа не всегда остается за "большими батальонами". Италия, мы [128] думали, останется по крайней мере нейтральной. Выступления-Америки нельзя было предвидеть. Англия в начале войны могла выставить только свой экспедиционный корпус. Мы знали, что война будет не та, которую в 1866 г. вели против австрийцев под плохим командованием и не та, что в 1870 г., когда мы имели довольно большой численный перевес. Речь шла не о " легкой веселой войне". Мы выходили на тяжелый путь, но с надеждой и воодушевлением. Великие дела, совершенные нашими войсками на востоке и на западе, оправдали наши надежды, несмотря на. то, что в конце концов нас победили.

Мы могли бы выиграть войну даже после того, как битва на Марне в 1914 г. окончилась для нас неблагоприятно. Весьма вероятно, что в 1915 г. мы могли бы покончить с Россией, победа была бы возможна даже весной 1918 г. Подводная война могла бы привести к полному успеху, если бы она началась решительно» неожиданно, в подходящий момент и проводилась бы затем последовательно.

Конечно, мы не предвидели всего ужаса 4½-летней войны. Это была не только обычная война гигантски возросших, миллионных армий, но это была борьба народов, борьба против всех народных сил и средств, против их финансов и хозяйства. Как же мы представляли себе картину этой войны, как готовился к ней Г, Ш., какова была финансовая и хозяйственная подготовка?

Граф фон Шлиффен

Нашим учителем и воспитателем для "Великой современной войны" был фельдмаршал граф фон Шлиффен. Основываясь на опыте и указаниях своего великого предшественника Мольтке, он стремился овладеть искусством управления современными миллионными массами войск для уничтожения противника. Вся его жизнь была посвящена этой задаче. Возражения не вводили его в заблуждение: "Точно также, как в настоящее время есть много умных людей", писал он, «которые в применении миллионных армий видят извращение военного искусства, так сто лет тому назад было не меньше умных людей, относившихся крайне скептически к стотысячным армиям".

О Шлиффене писалось много. Я не ставлю себе задачей охарактеризовать подробно его личность. Его жизнь и деятельность описал ген. барон фон Фрейтаг-Лоринговен в труде: "Сборник мемуаров графа ф.-Шлиффена". Берлин 1913 г. Я хочу лишь добавить несколько личных наблюдений. [129]

Граф ф.-Шлиффен был самой выдающейся личностью, с какою когда-либо мне приходилось соприкасаться за время моей долголетней службы.

Как я уже упоминал, он часто привлекал меня к оперативным работам, военным играм и полевым поездкам Г.Ш. Некоторые из своих оперативных идей он демонстрировал мне на карте. От своих подчиненных он требовал очень многого, соответственно своей собственной необычной работоспособности.

Мне вспоминается один из вечеров того времени, когда ему было поручено руководство операциями в юго-восточной Африке. В рейхстаг нужно было представить доклад о положении дел. В 10 час. вечера он пришел за проектом, но он не понравился ему. В 3 часа утра он уже вновь принес его, заново переработав и переписав. Рано утром, как обыкновенно, он уже был верхом на лошади, а позднее за рабочим столом.

В течение нескольких лет под Рождество в моей квартире раздавался звонок. Специальный курьер приносил мне рождественский подарок от графа ф.-Шлиффена - большой набросок военного положения (обстановка), с задачей составить проект операции. Он был бы очень удивлен, если бы оконченная работа не была вручена ему вечером в первый день праздника. На второй день праздника присылалось продолжение задачи. Воскресные и праздничные дни, по его мнению, были предназначены для таких работ, которые можно исполнить, не отрываясь текущими делами.

Его память была необычайна. Насколько он сам был в курсе всех отраслей работы, настолько же он требовал от начальников отделений точной осведомленности во всякое время. Противоречия с предыдущими докладами от него никогда не ускользали. В таких случаях даже через год он возражал: "Вы же мне говорили тогда то-то и то-то"...

Таким образом, каждый из нас приучился быть весьма и весьма на чеку. Удовлетворить его было очень трудно; мало кого он находил достаточно прилежным. О многих он отзывался резко и саркастически. Тонкий наблюдатель и знаток людей, он был склонен относиться к массе отрицательно, но кто заслужил его доверие, того он определенно ценил.

Он посвятил себя целиком своей работе по исполнению возложенной на него огромной задачи. Я вспоминаю об одной нашей совместной поездке из Берлина в Инстербург; оттуда должна была начаться полевая поездка Г.Ш. Граф Шлиффен ехал со своим адъютантом. Рано утром поезд шел из Кенигсберга по приветливо освещенной восходящим солнцем Прегельской долине. [130]

До тех пор не было произнесено во время поездки ни одного слова. Адъютанту захотелось завязать разговор и он указал на приятный ландшафт Прегельской долины. "Препятствие, не имеющее значения", заметил граф; разговор прервался до Инстербурга. При всей скупости на слова он очень ценил юмор и мог от души смеяться над веселым рассказом; произносившиеся им по разным случаям речи являлись образцовыми по богатству мысли, форме л изложению. Стиль его докладов и написанных после отставки трудов своеобразен, краток, ясен и точен.

Он сознательно старался поменьше быть на виду. Того же требовали и от офицеров Г.Ш.: "офицер Г.Ш. должен больше быть таковым, чем казаться". Под его внешним спокойствием горел тот священный огонь, который необходим главнокомандующему. Однажды во время большой поездки Г.Ш. мы находились в Маркирне в Вогезах. Это происходило во время Марокского кризиса. После обеда я в качестве начальника 3-го отделения должен был докладывать ему переданные по телеграфу из Берлина сведения о Франции. Из них вытекало, что положение серьезно, что французы начинают готовиться к войне: "Пусть они только придут", воскликнул он, ударяя кулаком по столу.

"Массирования, пишет он, для фронтального наступления с недостаточными силами, приводят к последовательным ударам, постепенно ослабевающим и остающимся почти безрезультатными... Вследствие этого современное сражение сведется еще больше чем прежде к борьбе за фланги... В этой борьбе за фланги победит тот, кто будет иметь последние резервы не за серединой фронта, а на его крайнем фланге. А туда они могут быть подвезены лишь тогда, когда орлиный взор главнокомандующего в зареве идущей на протяжении многих квадратных миль битвы установит решающий пункт. Нет, они должны быть подвезены туда по железным дорогам, согласно заранее назначенного плана перевозок и с пунктов выгрузки походным порядком подведены к полю сражения". Для того же, чтобы установить определенный взгляд на этот вопрос, он изучал военную историю, начиная с Ауфидусе до Седана и результаты этой научной работы свел в своем труде "Канны".

Он не хотел вести обыкновенных боев, при которых противник в лучшем случае был отброшен. "Противник, лишенный своих сообщений, должен быть уничтожен"; к этой мысли он постоянно обращался в своих тактических и оперативных задачах при поездках Г.Ш. и в своих трудах.

Поверочные задачи, которые он предлагал прикомандированным к Г.Ш. офицерам, обыкновенно ставили нас в крайне [131] тяжелое положение по отношению к превосходным силам противника. В остроумных решениях этих задач он избегал опасности каким-либо смелым приемом и переход в наступление сосредоточенными силами в наиболее уязвимом месте, большей частью на фланге.

Ему не суждено было осуществить свои идеи на практике в решительной битве на Марне в сентябре 1914 г. Мы не сумели заблаговременно подвести резервы на крайний фланг как он этого требовал. Но один из его учеников, Людендорф, посоветовал начальнику штаба ген. ф. Гинденбурга принять у Танненберга такие меры, которые были вполне достойны Шлиффена. Весьма смелое решение изменило опасное положение и привело к большой победе к уничтожению противника. Восточная Пруссия была спасена.

Теория и методы графа Шлиффена часто подвергались нападкам. Широкие оперативные задачи, которые он ставил молодым офицерам, выходили далеко за их круг мышления и за пределы их ближайшей практической деятельности, так думали Он же полагал, что во время войны и молодому офицеру Г.Ш. придется принимать такие решения, которые потребуют от него широкого кругозора. Я считал, что он был прав при условии маневренной войны, при которой не всегда можно рассчитывать на телефонную связь. Командированным штабным офицерам и молодым полковникам часто приходилось при тяжелых обстоятельствах принимать самостоятельные решения, требовавшие полного понимания обстановки во всей ее совокупности

Графа Шлиффена упрекали за то, что императорские маневры и военные игры с участием императора велись таким образом, что его величество кайзер всегда оставался победителем. В отношении императорских маневров он безусловно был .прав; так как таковые являлись большим торжеством для всего округа, о них сообщалось в местной и иностранной прессе Нельзя было сообщать о поражении императора; можно было бы возразить, что кайзеру лучше было бы в таком случае не браться за командование. Но с другой стороны, главе верховного командования это необходимо было делать. Тактические решения на маневрах являются всегда результатом более или менее подтасованной, обстановки, но большой беды в этом не было

Несколько иначе обстояло дело с военными играми в которых одной стороной командовал кайзер. Они происходили в узком кругу лиц Г.Ш. при участии некоторых других офицеров. Здесь можно было бы действовать более свободно. [132]

Нельзя отрицать того, что граф Шлиффен при прочих поездках Г.Ш. и военных играх оказывал давление на их ход. Ему было важнее провести определенную оперативную идею, чем дать свободно разыграться столкновению обеих сторон. Он хотел узнать, как сложится операция при определенных условиях, что будет предпринято начальником в ответ на действия противника. Для этой цели он часто ставил одному из начальников особенно трудные условия, в то время как другому облегчал положение. Таким образом, это были упражнения главным образом для него самого. Этим объясняется и то, что опубликованные в его труде "Канны" очерки надо понимать не как военно-исторические описания, а как тактические и оперативные рассуждения на основании военно-исторических событий. Изучая военную историю, он старался уяснить себе, как все произошло, как должно было произойти и что произойдет в будущем; он весь высказался в этих оперативных рассуждениях.

Он не знал ни отдыха, ни развлечений. Он любил повторять слова Мольтке: "гениальность требует знаний и работы". На празднике военной академии, обращаясь к офицерам, он сказал: "Это положение подтверждается целым рядом великих полководцев, которые работали все вплоть до Александра Великого, не только укрощавшего Буцефала, но и сиживавшего у ног Аристотеля".

Свои взгляды относительно будущей войны, которая, вследствие изменившихся во многом условий, должна была принять иные формы, он развил перед широкими кругами читателей в появившейся в 1909 г. в "Дейтше Ревю" статье: "Война в настоящее время". О ней много говорилось, многие ее хвалили, а некоторые относились к ней отрицательно.

Он исходил в ней из того, что обстановка и естественное желание обеспечить себя, в связи со стремлением использовать силу современного оружия, привели к громадному удлинению фронтов сражения. Не подлежит сомнению, что явления, имевшие место в восточно-азиатской войне, повторятся в европейской войне. Арм. корпус займет, быть может, в три раза больше места, чем 40 лет тому назад. Будущие поля сражения будут иметь совершенно другое протяжение, чем это было раньше. Всеобщая воинская повинность создала невиданные до сих пор массы войск. Вся трудность заключается в управлении этими массами и в использовании их на полях сражения.

Русско-японская война доказала, что при обыкновенном наступлении на неприятельский фланг в лучшем случае можно добиться только незначительного успеха. Враг отступит, но через [133] некоторое время возобновит в другом месте прерванное сопротивление. Война будет продолжаться. Чтобы добиться решительного успеха и разгрома противника, необходимо вести наступление одновременно с двух или трех сторон, то есть с фронта и с одного или с обоих флангов. Необходимые для сильного флангового удара средства можно получить, ослабляя насколько возможно фронт, который во всяком случае должен также участвовать в наступлении.

Вместо того, чтобы нагромождать позади фронта бездействующие и могущие быть использованными в решающем пункте резервы, лучше позаботиться о подвозе достаточного количества огнестрельных припасов. Все войска, которые задерживались для использования в решительный момент, должны быть теперь с места двинуты в бой, чтобы результаты наступления были наиболее полны.

Существеннейшая задача командования состоит в том, чтобы задолго до сражения назначить всем армиям и корпусам пути следования и указать им для исполнения задачи на каждый день; развертывание сил для сражения начинается с момента выгрузки войск на железных дорогах.

В свое время очень много говорилось о той роли, которую, по мнению графа Шлиффена, должен был играть главнокомандующий во время сражения. Современный Наполеон не останавливается на возвышенности, окруженный блестящей свитой. Имея наилучший бинокль, он увидел бы немного. Его конь явился бы легко доступной целью для бесчисленного количества батарей. Главнокомандующий должен находиться в отдалении от фронта, в помещении с поместительными рабочими кабинетами, где в его распоряжении имеются обыкновенный и беспроволочный телеграф, телефоны и сигнальные аппараты, где в любой момент можно получить достаточное количество автомобилей и мотоциклеток, готовых и приспособленных для самых дальних поездок. Здесь, сидя в удобном кресле, перед большим столом, современный Александр видит перед собой на карте все поле сражения, отсюда передает он зажигающие слова и сюда получает донесения от командующих армиями и командиров корпусов, а также и от воздушной разведки, следящей за противником на всем фронте и наблюдающей за его позициями.

Такая обрисовка современной войны в то время вызвала оживленную критику. Этот вопрос следует рассмотреть подробнее так как граф Шлиффен воспитал на своих воззрениях целое поколение, а в силу своего умственного превосходства [134] он пользовался в Г.Ш. безусловным авторитетом, в результате чего его воля проникала во всю нашу деятельность. Я вполне убежден в том, что и во время войны его желания внедрились бы во всех офицерах Г.Ш., причем каждый из них до последнего полковника включительно гордился бы действовать именно так, как этого хотелось бы его главному начальнику.

Можно допустить, что граф Шлиффен ошибался, но эту ошибку он разделяет со многими другими. В упомянутой статье он говорит, что в настоящее время, когда существование нации покоится на непрерывном развитии территории и промышленности и когда остановившаяся машина необходимо должна быть вновь пущена в ход, продолжительные войны невозможны. Стратегия истощения невозможна, когда для содержания миллионных армий потребны миллиардные расходы.

Французский Г.Ш. также рассчитывал на кратковременную войну, на что указывает упоминавшийся доклад комиссии, расследовавшей причину потери Брие. Маршал Фош в изданной им до войны книге "Принципы войны" держится той же точки зрения.

Мольтке, наоборот, выказал особую дальновидность, говоря еще в 1890 г.: "Если разразится война, которая уже больше десяти лет висит над нами как Дамоклов меч, то длительности и конца ее предвидеть нельзя. В борьбу вступят вооруженные как никогда великие европейские державы; ни одна из них не может быть разбита в течение одного или двух походов настолько, чтобы признать себя побежденной, решиться на заключение суровых условий мира и не быть в состоянии через некоторый промежуток времени оправиться настолько, чтобы возобновить войну. Война может стать и семилетней, и тридцатилетней". За это время условия, конечно, изменились. Едва ли кто-нибудь мог теперь думать о такой продолжительности войны. Не только в военных, но и в промышленных кругах думали, что при длительной войне рухнут финансы и все хозяйство страны. Мы все в этом ошиблись. Хозяйство страны старалось приспособиться к войне, финансы не рухнули. Даже полная блокада, хотя и очень вредила нам, не повергла нас ниц. Самые тяжелые последствия сказались только тогда, когда мы сложили оружие.

Эта ошибка являлась причиной недостаточности нашей экономической подготовленности к войне. Г.Ш., правда, указывал на необходимость такой подготовки и в последние годы перед войной много занимался этими вопросами, обращая на [135] их важность внимание общества. Не раз в периодическом издании Г.Ш. ("Фиртельярсхефтен"), прекрасно редактировавшемся бароном ф. Фрейтаг-Лоринговеном, выставлялись определенные требования. В этом журнале за 1912 г. имеется статья проф. Гизевиуса об обеспечении продовольствием во время мобилизации. В ней была помещена ссылка на слова Мольтке о том, что любая война была бы проиграна еще до первого выстрела, если бы в предвидении ее сельское хозяйство Германии не было в состоянии прокормить народ и армию без заграничной помощи. Профессор Гизевиус определенно считал воз1можным принудить голодом народ к миру и продиктовать ему мирные условия и призывал наше сельское хозяйство позаботиться о том, чтобы оно могло во время войны защитить нас от голода.

Ген. Ф. Штейн ("Опыт и исследование мировой войны", 1919 г.) пишет, что он в качестве начальника отделения Г.Ш. не раз вносил предложение о том, чтобы до и после жатвы запасались продовольствием, принимая во внимание, что Германия изолирована со всех сторон. Это предложение отвергалось, так как власти не имели достаточно средств, а для этого якобы требовались слишком большие расходы. В статье, помещенной в том же журнале в 1913 г. "Экономическая подготовка к войне", выставлялось требование основательной разработки вопроса об экономическом положении во время войны и о том, каким образом можно будет избежать экономической катастрофы. На почве безденежья могут возникнуть волнения, которые сильно повредят боеспособности.

"Не должно быть ни голода, ни революции". Особое внимание обращалось на необходимость ввоза продовольствия, на финансовую подготовку к войне, па приобретение сырья и т. д. и предлагалось организовать совещание из практических деятелей сельскохозяйственного, промышленного и коммерческого мира. При таких условиях, несмотря на все трудности, возможность выдержать затяжную войну на нескольких фронтах не была бы исключена. Затруднения состояли бы главным образом в массовом отвлечении рабочей силы, в прекращении внешней торговли и ввоза сырья.

О финансовой подготовке к войне подробно говорилось в статье того же журнала за 1913 г. "Финансовое положение Германии в случае войны". Автор статьи приходит к заключению, что хотя немецкий народ по состоянию своих доходов и по богатству может вынести бремя войны, тем не менее необходима [136] тщательная подготовка в смешанной комиссии из представителей армии, флота, министерства финансов, имперского банка и др.

Наша финансовая мобилизация, как утверждает Гельферих ("Мировая война"), была основательно продумана и подготовлена в мирное время, но в то же время настоящего экономического и промышленного плана по заготовке и разверстке продовольствия и сырья, по видоизменению нашей промышленности и торговой деятельности и по перегруппировке рабочих сил не имелось. По-видимому, на долгую войну не рассчитывали, надеялись на подвоз из нейтральных стран и не считали вопрос слишком острым. Но и тогда, когда угроза войны была уже близка, ничего не было сделано для того, чтобы в последний момент незаметно получить запасы меди, селитры и проч.

Общая экономическая мобилизация страны и ее подготовка не касались Г.Ш. Он мог только возбуждать и двигать этот вопрос. Но во всяком случае нужно признать, что он мог бы действовать энергичнее.

Нельзя упрекать графа Шлиффена за то, что он ошибся в вопросе продолжительности войны. В остальных своих взглядах на будущую войну он был прав.

В свое время на него нападал ген. ф. Бернгарди ("О современной войне" 1912 г.). На этом следует остановиться подробнее, так как с этим связаны общие вопросы Генерального Штаба.

Ген. ф. Бернгарди полагает, что статья Шлиффена опровергает взгляды, получившие широкое распространение в германской армии и имевшие, невидимому, влияние и на правящие круги. Возникает, следовательно, вопрос о том, не начал ли Г.Ш. войну, имея ложные оперативные и тактические взгляды.

Ген. ф. Бернгарди усматривает в Шлиффенской характеристике вождя ограничение индивидуального элемента в командовании и не находит в его изложении научной серьезности. В эффекте телефонной передачи "зажигательных слов" он сомневается. "Правда, руководить операциями следует из центрального пункта, расположенного в тылу. Во время сражения, в котором принимает участие большая часть всех сил на большом протяжении или на значительно удаленных участках фронта... верховный главнокомандующий может оставаться в центрально расположенной главной квартире. Во время сражения отдельной армии или в период совместной операции нескольких армий главнокомандующий нисколько не связан с главной квартирой, расположенной вдали от поля сражения. Усовершенствование технических средств связи позволяет ему не быть привязанным к определенному месту. Поэтому он имеет полную возможность, в [137] случае необходимости, не отказаться от преимущества лично вмешаться в дело и воздействовать своей индивидуальностью на ход сражения, как это делали полководцы всех времен. Как только главнокомандующему станет ясен пункт, где должен решиться исход сражения, он не должен медлить отправиться туда, покинув на время свою главную квартиру, с которой он все же останется связанным. Место главнокомандующего, как и прежде, там, где решается судьба и откуда он сам может обозреть поле сражения".

Несмотря на все уважение к талантливому генералу, который, будучи до войны уже долгое время в отставке, при возникновении ее немедленно поспешил под знамена и остался до последнего дня на своем посту, я считаю нужным возразить ему.

Как определить решительное место сражения? В какой момент оно может быть выяснено? Как попасть туда и что можно там "обозреть"? Насколько обеспечена и быстра может быть в этом случае связь с главной квартирой? Мне пришлось участвовать в качестве начальника штаба одной из армий, руководя большим пятидневным сражением, в качестве начальника штаба одной из групп, руководя длившимися неделями и месяцами боями на Сомме, у Арраса, во Фландрии и при наступлении 1918 г. Весь мой опыт противоречит взглядам ген. Бернгарди. В случае отъезда главнокомандующего из главной квартиры, руководство боевыми действиями поневоле остается в руках начальника штаба. Некоторые решения не терпят ни малейшего отлагательства, часто играют роль минуты. Не существует такой надежной связи, которая дала бы возможность находиться в непрерывном сообщении с главнокомандующим во время его объездов. Может случиться, что в решающий момент его нельзя будет найти.. Подобных примеров было не мало. При современном артиллерийском огне телефонная связь часто прерывается, что мы, к сожалению, не раз испытывали в штабах. Если главнокомандующий оставляет штаб, то его не найти и другими средствами.

При продолжительных сражениях необычайно трудно наметить, где будет их исход, и большей частью это выясняется лишь впоследствии. Еще труднее вовремя прибыть туда. И что можно в конце концов там увидеть? Каждый, кто присутствовал при больших сражениях, согласится, что очень немного.

Мне кажется, что руководителю современного большого сражения больше подходит кресло Александра, чем конь Наполеона. Мчаться с флагом через мост, как Наполеон у Арколе, могут и командиры бригад. Я этим никоим образом не хочу сказать, что [138] не бывает случаев, когда главнокомандующий должен оставить свой штаб, чтобы в определенном месте оказать свое личное влияние. Но это исключение. Обращение к войскам с "зажигательными словами" должно быть предоставлено командирам корпусов, дивизий, бригад и полков.

По отношению к ним дело обстоит иначе. При позиционной войне и они часто были принуждены управлять по телефону, находясь в тылу.

Когда в 1918 г. мы перешли на Западе в наступление, они должны были вновь приучиться к тому, чтобы размещаться ближе к передовым линиям, дабы лучше видеть и влиять на свои части, как это всегда и делалось в начале войны, когда она была маневренной.

Затем г. фон Бернгарди возражает против тактического учения, которое граф Шлиффен развивает в названном труде. "Если только обход может обеспечить успех наступлению, то обороняющийся будет с этим считаться и со своей стороны противопоставит обходу новый фронт. Новый обход поведет к дальнейшему удлинению фронта, против которого обороняющийся будет также все больше удлинять свой фронт и это будет продолжаться до тех пор, пока обе стороны не исчерпают свои силы до последнего бойца. Конечно, достижение победы путем обхода не исключается, в особенности при большом численном превосходстве в силах. Отвергнутый графом Шлиффеном прорыв может дать наилучшие результаты именно при современных условиях".

Его взгляд на значение резервов настолько же неудачен, насколько неудачна его теория обходов. "Грузовики, наполненные огнестрельными припасами, являются для наступающего самыми плохими резервами. Таким образом, основная идея, на которой строится такое понимание современного сражения, несомненно неудачна. Мы вернулись вполне к линейной тактике. Активная оборона в будущем привела бы опять очень быстро к сокращению фронта. Неизбежность глубоких построений при атаке явится противовесом тенденциям растягивания линии боя. Армия, которая пойдет сознательно и намеренно по пути глубокой тактики, будет иметь большие преимущества".

Если рассмотреть ход войны в отношении приведенных здесь мнений, то найдутся примеры, говорящие как будто то за одно, то за другое. Приведенные до сих заключения ген. ф. Бернгарди направлены против шлиффенской тактики. Но в труде графа Шлиффена говорится не только о тактических, но и о стратегических (оперативных) мероприятиях. Те и другие так тесно связаны друг с другом, что мы можем их не разделять. [139]

Представляется еще большим вопросом, в состоянии ли противник своевременно создать новый фронт против угрожающего и вытекающего из оперативного плана развертывания обхода. Часто дело идет не об обороняющейся или наступающей стороне, а о маневренной войне, во время которой обе стороны ведут свои маневренные операции.

В 1914 г. на Западе мы хотели обойти французов. В августе успех был на нашей стороне. Спастись от разгрома французский левый фланг мог только благодаря поспешному отступлению, следствием которого явилось общее отступление всей французской армии. В битве на Марне в 1914 г. обход со стороны французов у Урка угрожал уже нам. Если бы он удался, нас постигло бы полное поражение. Напряжением всех сил удалось избежать этого обхода, но наше высшее командование решилось на отступление. Французский обход достиг своей цели - германское намерение, обход и план операции не удались.

Сначала ген. Жоффр хотел еще в начале августа у Амьена сформировать армию для наступления против германского правого фланга. Эта мысль являлась преждевременной, так как наступательная группа не была своевременно готова. Затем он намеревался отойти за Сену, но принял решение, по-видимому, не считаясь с советом своего начальника штаба, принять бой на Марне. Но собранная наспех армия Монури оказалась недостаточно мощной для того, чтобы осуществить с успехом обход. Быть может, начальник штаба был прав: пока французы отходили за Сену, они могли бы собрать против правого фланга немцев превосходные силы. Сильно укрепленный фронт на Сене можно было бы оборонять более слабыми силами.

Наша попытка произвести обход французов в Артуа и во Фландрии в сентябре и октябре 1914 г. переброской туда подкреплений не удалась. Случилось то, о чем предсказывал ген. ф. Бернгарди: противник, учтя опасность и имея со своей стороны намерение обойти нас, удлинил фронт, мы удлинили его в свою очередь, пока, наконец, в этом беге на перегонки мы не уперлись в .море. В чем же заключалась разница сравнительно с положением на Урке? Мы исчерпали все свои силы. Те, которыми мы могли располагать, прибывали медленно, передвижения делались частью вдоль фронта и удлиняли его постепенными боковыми захождениями, тогда как предназначенные для обхода войска должны были бы выгружаться непосредственно у фланга. Для производства обходов мы недостаточно пользовались железнодорожными перебросками и маневрированием, не так, как французы на Урке. [140]

Когда мы впоследствии захотели перейти к более основательному обходу, то натолкнулись на громадные местные препятствия, вследствие разлива Изера. Только что сформированные наши резервные корпуса не были в состоянии выполнить выпавшей на их долю задачи.

Таким образом, на западе мы перешли к позиционной войне. Обходы стали невозможны. Прорывы не удавались даже после боев, длившихся месяцами.

На востоке, как известно, мы одержали с помощью охватов блестящие победы. Во всех отношениях удался также прорыв у Горлицы. Но до разгрома русских дело все-таки не дошло; они вовремя, хотя и с громадными потерями, отошли. Решительных результатов можно было добиться только обходом. Если бы при дальнейшем развитии сражения наш северный фланг был сильнее и если бы ему своевременно удалось охватить противника, то такой результат был бы возможен. Начавшееся в конце августа наступление группы Гинденбурга на Вильну не было уже в состоянии охватить противника.

Ген. ф. Бернгарди прав, подчеркивая необходимость наличия у фронта резервов. Но мне кажется достаточно ясным, что в случае возможности охвата вся масса резервов не должна находиться за фронтом. Мы допустили ошибку, распределив во время марша-маневра через Бельгию наши корпуса второй линии вдоль всего фронта, вместо того, чтобы сосредоточить их исключительно позади ударного фланга. Даже прибывшие впоследствии резервные дивизии отправились на левый фланг армии.

Во время войны нам не удалось сократить длину фронта на западе; глубокая тактика наступающего не привела к решительному успеху.

Благоприятный момент в начале сентября 1914 г., когда мы могли произвести обход и имели возможность быстро кончить войну, был раз навсегда упущен.

"Мгновенье, что утратил,
Вся вечность не вернет".

Таким образом, опыт войны подтверждает тот взгляд, что больших решительных успехов можно достичь только обходами. Но обход дело не легкое. В мировой истории было немного "Канн". Граф Шлиффен постоянно подчеркивал это.

Ген. ф. Бернгарди находит, что шлиффенская система низводит искусство ведения войны до степени ремесла: "Войсковые части распределяются и с определенных железнодорожных станций двигаются к полю сражения по определенным направлениям. [141] Резервов наготове нет. Таким образом, Александру не остается ничего иного, как только ожидать того, что должно случиться, предоставив себя воле судьбы.

Это - стратегия численного превосходства, но вместе с тем признание несостоятельности военного искусства, если нет численного перевеса сил. Такое "механическое" понимание войны ограничивает до крайности роль полководца. Ему ген. ф. Бернгарди противопоставляет понимание войны, как искусства, которое предоставляет свободу действий таланту полководца. "Современные массы обладают известной свободой передвижений, которая дает полководцу возможность свободно воплотить свои идеи. Победа вовсе не обусловливается определенной системой". С последней фразой согласится, конечно, каждый.'Но, с другой стороны, надо принять во внимание, что меняющиеся со временем обстоятельства заставляют военное командование действовать в определенном направлении. Современными массами нельзя действовать по внутренним операционным линиям в роде того, как это делал Наполеон при Монтенотте и Мондови.

Статья Шлиффена имела в виду, главным образом, нарисовать картину того, как можно было бы целесообразно использовать массы войск в первую стадию войны Германии с Францией, и отнюдь не должна была явиться шаблоном всякой войны. Он прекрасно знал, и задачи, дававшиеся им офицерам Г.Ш. в мирное время, подтверждают то, что по мере хода войны могут представиться случаи для принятия самых разнообразных решений и для свободы перебросок. Но если на границе развертываются массы против масс, то для охватывающего широкий фронт является более выгодным, чем узкий и расчлененный далеко в глубину. Само собой разумеется, что в последнем случае на решающем фланге необходимы резервы. На востоке, где мы развертывали только часть своих сил, никому не приходило в голову применить этот метод. В мирное время граф Шлиффен не раз разыгрывал операции, в которых защитник Восточной Пруссии, будучи наготове позади Мазурских озер и действуя по внутренним операционным линиям против вторгавшихся со стороны Немана и Нарева русских, наступал на одну из неприятельских армий, поражая ее во фланг, или нападал превосходными силами на отдельные передовые части противника. Для графа Шлиффена стратегия являлась также системой отдельных, соответствующих каждый раз данной обстановке мероприятий.

Рассмотрим теперь его "механическое военное искусство" по отношению к ходу операций в августе и сентябре 1914 г. Мы [142] развернулись широким фронтом; французский фронт был уже - глубже нашего, "гениальнее".

Несмотря на то, что французы первые напали на Эльзас и повели наступление вглубь Лотарингии, инициатива в августе была в наших руках; мы принудили их к перегруппировке, к принятию контрмер, к частичным атакам и, наконец, в конце августа к общему отступлению. Французам не удалось своевременно создать нового, достаточно сильного фронта против обходившего германского фланга. Большое решительное сражение на Марне было вторым актом. Мы проиграли его не потому, что пользовались шлиффенской системой, а потому, что не следовали ей. Мы не сделали достаточно глубокого обхода и преждевременно свернули влево. У нас не было для обхода усиленного до крайней возможности фланга, у нас не было резервов, соответствовавших требованиям графа Шлиффена, мы даже в значительной степени ослабили в решительный момент правое крыло фронта, а наше левое крыло безрезультатно наступало не малыми, а значительными силами, на Мозельском фронте. Иначе мы могли бы выиграть сражение, несмотря на нашу меньшую численность. Если бы победа вторично осталась за нами, последствия ее были бы неизмеримы. Если не обладать перевесом в силах, то системой Шлиффена нельзя пренебрегать, нужно только последовательнее проводить основную мысль - усилять насколько возможно ударное крыло и отказываться от другого крыла, по возможности ослабляя его.

Кресло Александра Македонского вовсе уже не так беззаботно. Современный Александр не может просто наблюдать, ожидая, во что выльется начатая им большая операция. Если бы она велась даже в духе Шлиффена, то все же было бы необходимо принимать важные решения, вмешиваться, напоминать, регулировать взаимодействия войск. Сама по себе операция семи армий не могла идти по раз намеченной колее, в особенности когда контрмеры противника расстраивали планы. Тот, кто проследит передвижения отдельных армий до битвы на Марне, легко убедится в этом. Часто наступали кризисы, требовалось давать распоряжения о поддержке соседним армиям, одна армия выдвигалась, другая задерживалась. Необходимо было внимательно следить за действиями 6 и и 7-й армий, ввиду вторжения французов в Верхний Эльзас и Лотарингию. Они никоим образом не должны были выходить за рамки поставленных им задач. Если же это случалось, то для того, чтобы сохранить основной план операции, необходимо было находить средства для выхода из положения, перебрасывать силы и давать новые указания. [143]

Я и в то время думал, думаю и теперь после опыта, приобретенного войной, что граф Шлиффен по существу воспитал нас, офицеров Ген. Шт., для войны правильно.

Другой вопрос - останется ли после опыта, который дала война, система Шлиффена в полном объеме и для войны будущего. "Возможно, что военные действия будут начинаться могучими эскадрильями бронированных аэропланов, сбрасывающих неслыханное количество бомб на пути сообщений и в промышленные центры. Невероятное развитие военной техники и действие оружия, значение колючей проволоки, позиционной войны и многое другое могут существенно изменить методы ведения войны, основные же принципы останутся одними и теми же, что и во времена Ганнибала. Но зачем все эти рассуждения, ведь нам обещают вечный мир!

Генерал фон Мольтке

Преемником графа Шлиффена был генерал фон Мольтке, благородный человек, большого, ясного, быстро все схватывающего ума и чрезвычайной работоспособности. Он скромно работал на своем тяжелом посту. Его здоровье было подорвано уже в начале войны, что, быть может, повлияло на то, что его нервы не выдержали войны. Его внезапная смерть показала, что болезнь была серьезнее, чем думали.

В мирное время им было создано много ценного в смысле подготовки к войне и не упущено ничего, что входило в круг его обязанностей. Усовершенствование образования офицеров Г.Ш. велось им образцово. Основывалось оно на системе подготовки всего нашего офицерского состава, которая в общем до войны была удовлетворительна. Организация и преподавание в военных школах отвечали целям. Дальнейшая же практическая подготовка в строю была недостаточна. В этом отношении французы шли впереди нас. Они уже давно придавали большое значение совместным действиям разных родов войск. Мы развивали каждый род войск слишком односторонне. В достаточной мере помочь этому не могла и Военная Академия, так как она являлась доступной лишь для небольшого количества офицеров. Теоретическое усовершенствование образования (зимние работы, военные игры, доклады) было тоже недостаточно, чтобы двинуть вперед взаимное понимание и согласованность действий различных родов войск, являющиеся основой современного боя. Необходимо было ввести как правило одногодичные прикомандирования определенного количества офицеров к другим родам [144] войск, а также особые курсы для совместных упражнений пехоты с артиллерией. В Ген. Штабе ясно отдавали себе отчет в том, что в этом отношении многое еще нужно было сделать.

Способ преподавания в Военной Академии, вообще говоря, был удовлетворительным, следовало бы только выдвинуть на первый план обучение на самой местности и в войсках. Прикомандированные к Г.Ш. офицеры обыкновенно были слишком заняты ведомственными работами, так что для тактической и стратегической (оперативной) подготовки у них не оставалось достаточно времени. Поэтому Г.Ш. еще задолго до войны стремился к тому, чтобы вся ведомственная работа исполнялась исключительно командированными специально для этой цели офицерами.

Г.Ш. настойчиво стремился к тому, чтобы прикомандированные офицеры возможно шире привлекались к учебным полевым поездкам, к участию в маневрах и к пробному несению службы при войсковых штабах и таким образом имели возможность выказать свои практические способности. Эта мера не была осуществлена вследствие сопряженных с ней расходов. Лишь в самые последние годы кое-что в этом отношении было сделано» хотя и не в той мере, как этого желал Г.Ш.

Попасть в Г.Ш. стремился каждый честолюбивый молодой офицер, но это было не легко. Офицеры профильтровывались не один раз: на испытании в Военную Академию, затем в течение 3-х лет в академии, и, наконец, во время нахождения в двухлетнем прикомандировании к Г.Ш., после чего оставалось весьма немного избранных. Ошибки в выборе иногда случались, фаворитизм же был редок: ген. ф. Мольтке относился к этому особенно щепетильно.

В отношении дальнейшего развития нашего военного дела и подготовки к войне ген. ф. Мольтке указывал правильные пути. Он давно оценил значение быстро развивающейся военной техники и организовал особое техническое отделение в Б.Г.Ш. Аэропланы он с самого начала определенно предпочитал цеппелинам. Известны его заслуги в развитии тяжелой артиллерии, а также в целесообразной организации и проведении маневров. Общей нашей ошибкой было, пожалуй, то, что позиционной войне не уделялось достаточного внимания по сравнению с маневренной войной. Такого большого развития позиционной войны мы не ожидали. Во Франции дело обстояло не лучше. Де Томассон утверждает, что во многих полках новобранцы, принятые на службу в октябре 1913 г., выступили в августе 1914 г. на фронт, не имея ни малейшего понятия о рытье окопов. [145]

Упрек за недостаток боевых припасов относится не только к германским военным властям, а ко всем воевавшим государствам. Г.Ш. до войны выставлял широкие требования; особенно хлопотал в этом отношении ген. Людендорф, бывший тогда начальником 2-го отделения БГШ. "Мне не удалось даже приблизительно добиться потребного", замечает он в своих "Воспоминаниях о войне". Само собою разумеется, что удовлетворение этих требований не соответствовало бы выдвинутой войной необычайно большой потребности в них, но все же мы легче могли бы преодолеть трудности. Наши противники тоже не были подготовлены к .такому расходу огнеприпасов.

Ген. ф. Мольтке образцово руководил большими полевыми поездками Генерального Штаба и стратегическими (оперативными) военными играми. Организация императорских маневров была очень поучительна и разностороння. В проведении их он имел достаточную свободу, так как кайзер отказывался командовать одной из сторон. Административные поездки Г.Ш. были значительно увеличены в связи с тем значением, которое получили вопросы снабжения продовольственными и огнестрельными припасами миллионных армий. Во всех областях современной войны ген ф. Мольтке оказывал свое дальновидное и благотворное влияние.

Дальше