Содержание
«Военная Литература»
Военная история

"А коль придется в землю лечь..."

В конце июля по решению штаба 13-й армии в дивизию полковника Ивана Гришина была передана часть личного состава двух стрелковых полков 132-й Полтавской стрелковой дивизии, управление которой убыло на переформирование. Это дало возможность в значительной степени восстановить стрелковые батальоны, особенно в 409-м и 624-м стрелковых полках, а Шапошникову в полном составе был передан батальон капитана Осадчего.

Впрочем, на место Шапошникова заступил новый командир полка из Полтавской дивизии, полковник Григорий Иванович Мажурин, а сам он вернулся к своим прежним обязанностям начальника штаба полка.

Александр Васильевич должность командира полка сдал с чувством облегчения. Он знал, что вполне с ней справляется, но на прежней, начальника штаба, он будет больше на месте, чем командиром полка. Шапошников невольно вспомнил, что до этого в жизни судьба дважды посылала ему должности, которым он пока не соответствовал, и оба раза судьба вдруг резко давала задний ход. Первый раз, когда почти сразу после службы на действительной его избрали председателем колхоза в родной деревне. Тогда он еле отговорился молодостью и уехал на курсы автосборщиков на Горьковский автозавод. Поработал в цеху всего три месяца и его, зная, что десятилетка за плечами, служба в армии, отличное знание техники, жажда знаний, стали сватать на должность начальника конвейера. И уже, было, назначили, да, к счастью, как он тогда думал, призвали на сборы в армию. Рассчитывал на пару месяцев, но уговорили остаться в кадрах.

Шапошников, хотя ему и было 35 лет, считал, что слишком быстрое продвижение по службе принесет больше вреда, чем пользы, поэтому к любой карьере никогда не стремился, справедливо полагая, что жизнь выдвинет сама, когда это будет нужно. И в партию он не напрашивался, чтобы не подумали, будто бы он стремится к карьере в армии. Знать свое место и не лезть туда, где еще мало что понимаешь - это было его правилом и убеждением.

* * *

В начале августа 41-го 137-я стрелковая дивизия полковника Гришина в составе 45-го корпуса комдива Магона получила приказ перейти на правый фланг 13-й армии, где в это время начала складываться крайне напряженная обстановка.

После короткой передышки дивизии 2-й танковой группы генерала Гудериана перешли в наступление против ослабленных в июльских боях бригад 4-го воздушно-десантного корпуса генерала Жадова на участке Варшавского шоссе за Кричевым, и открыли себе путь на Рославль и Брянск.

Дивизия, снятая со всем хозяйством из-под Пропойска, за трое суток, частично на автомашинах, а в основном пешим порядком, совершила почти двухсоткилометровый марш вдоль фронта через Краснополье, а вечером 7-го августа вышла в район села Милославичи и развернулась в боевой порядок.

Полковник Гришин ориентировку в обстановке и боевую задачу получил на марше, поэтому и все необходимые приготовления приходилось делать на ходу. Впрочем, это не помешало ему действовать с обычной энергией и твердостью

Обгоняя на марше спешившие к месту сосредоточения полки, Гришин мысленно прикидывал общий план боя: "Противник - седьмая пехотная дивизия, в глубине возможны мехчасти, оборона не подготовлена. Вряд ли против нас будет больше полка. Практически нет и узлов сопротивления, потому что противник тоже на марше, идет параллельно... Фронт наступления - десять километров, многовато по нынешним временам... Соседа справа нет, слева - наспех воссозданная 132-я дивизия... До шоссе нам восемь-десять километров... Задача дня - выйти на шоссе - сомнительно, что это возможно будет выполнить за день... Главное - взять Милославичи... На помощь авиации рассчитывать не придется... Магон обещал дать танки, но сколько... Снарядов получили полтора боекомплекта, патронов хватит надолго... Слева пойдет Корниенко, с ним Смолин, в центре - Михеев, справа, на Милославичи, Шапошников, то есть теперь уже Мажурин... Магон предупредил, что наступление будет иметь серьезные оперативные цели и должно совпадать по времени с наступлением наших войск на Смоленск... Неужели правда, что Гитлер отдал приказ всей группе армий "Центр" перейти к обороне? Если так, то это уже достижение... Магон говорил, что за нами в прорыв пойдет кавдивизия, это хорошо...".

Полк Мажурина к Милославичам вышел засветло. До темноты комбаты успели развести свои роты на рубежи атаки, осмотреться и накормить людей.

Капитан Шапошников, оглядывая в бинокль окрестности и лежавшие за полем примерно в полутора километрах Милославичи, качал головой и хмурился: "Как стол... Высотка перед селом, очевидно - кладбище... Хорошо еще, что рожь, а не луг... Эх, неужели нельзя обойти село ни справа, ни слева, лесом...".

- Товарищ капитан, старший политрук Наумов зовет, на партсобрание приглашает, - услышал он за спиной голос лейтенанта Тюкаева.

* * *

Старший лейтенант Георгий Похлебаев, сидевший возле орудия и готовивший данные для стрельбы, не сразу заметил, что с тыла по проселку на батарею подъехал броневик.

- Где командир полка? - спросил вышедший из броневика молодой майор.

- А вон по ту сторону амбара - НП, - ответил Похлебаев.

- Проведите меня к нему.

Похлебаев проводил майора к полковнику Мажурину, и, остановившись в сторонке, услышал:

- Я адъютант командующего.

- Полковник Мажурин.

- Приказ командующего... Наступление начать в двадцать один тридцать. Задача прежняя: взять село Милославичи, выйти на Варшавское шоссе и оседлать его. Вам будут приданы танки... - майор посмотрел на часы. - Через полчаса должны подойти. О взаимодействии договоритесь с их командиром.

Мажурин позвал своего адъютанта и приказал передать в батальоны время наступления и сигнал - красная ракета. Похлебаев, посмотрев на полковника Мажурина, подумал: "Как быстро он вжился в полк. Всего за несколько дней... В кино бы ему сниматься: из старых буденновцев, рубака. Грудь колесом, седина, усы, вот уж действительно - "Батя"..."

* * *

Лейтенант Валентин Вольхин, вернувшийся с партсобрания и покуривший со своими бойцами, все еще не мог отойти от впечатления речи комиссара полка Васильчикова. - "Серьезный человек, чувствуется большевистская закалка... Без бумажки говорил, а так, что хоть в пекло после его слов... Действительно, сколько же можно отступать? Мы же вполне можем разгромить врага, не только остановить, но именно разгромить...".

Вольхин сам прочитал взводу сводку Совинформбюро и несколько статей из "Правды" за 4 августа. Сводка была спокойной. Всем хотелось верить, что после того, как наркомом обороны назначен товарищ Сталин, а командующим Западным фронтом маршал Тимошенко, отступление закончится.

Статьи в газетах были оптимистичными, иногда Вольхину даже казалось, что в газете точно знают, когда именно кончится война, но пока не хотят говорить - таким бодрым был тон ее статей.

В конце июля его взвод был пополнен полтавчанами, тоже понюхавшими пороху под Чаусами и на Варшавском шоссе, и теперь его взвод на две трети состоял из украинцев. С первого взгляда понравились все: большинство кадровые, молодые. Приглядываясь к ним, Вольхин не замечал, что кто-то из них упал духом или в разговоре показывает панические настроения. Хотя от чтения сводок за июль таким настроениям и недолго бы появиться - редкий день не сообщалось о тяжелых боях на все новых направлениях.

Постепенно научились понимать, что дела на фронте идут не так уж плохо. Немцы застряли в Смоленске и под Киевом, да и сами они пусть и скромный вклад в это, но все же внесли. По газетам чувствовалось, какая огромная работа идет в стране по мобилизации всех сил. Речь товарища Сталина от 3 июля как-то все расставила по своим местам. Не было уныния, а только желание драться, воевать так, чтобы победить врага.

* * *

Вольхин знал своих бойцов. Хотя на две трети они были из соседней дивизии, но такие же фронтовики, как и они, обстрелянные. Он понимал, что убеждать их в чем-то нет смысла. Долг свой и Присягу люди помнили, и вряд ли кому в голову приходили мысли, что немцы их победят.

Больше месяца были они на фронте и за это время Вольхин всей душой привязался к своим "старичкам" - сержантам Вертьянову, Фролову и Мухину, да и к остальным, кто выехал с ним на фронт и был все это время во всех делах рядом - Латенкову, Савве Морозову, Углову, Новикову. С "новенькими" во взводе они сдружились быстро и, видимо, что-то успели рассказать им о своем лейтенанте, потому что Вольхин заметил признаки уважения с их стороны.

Теперь, перед очередным боем, он вспоминал себя перед первой атакой: тогда действительно было не по себе. А сейчас, всего лишь три недели спустя, он не чувствовал какого-то особого волнения. Да, они сейчас пойдут в бой, и, конечно, кто-то из них погибнет, даже наверняка погибнут, но не было чувства обреченности перед грозившей смертью. "Каждый, наверное, думает, что кого-то, но не его..." - невесело усмехнулся Вольхин, покусывая травинку.

У него к атаке все было готово. Оставалось полчаса до сигнальной ракеты, и текли эти полчаса утомительно долго, хотя он и старался не поглядывать на часы.

* * *

Не успела погаснуть красная ракета, как батальоны полка Мажурина поднялись в атаку. Артподготовки не было, "Ура!" - тоже, может быть, поэтому гитлеровцы не сразу и заметили начало атаки. Шапошникову не верилось, что гитлеровцы не обнаружили сосредоточения полка, поэтому он с замиранием сердца следил в бинокль, хотя видно было очень плохо, как развернутые в цепи роты, переходя на бег, приближались к селу.

Стрельба вспыхнула одновременно по всему, километра полтора шириной, ровному ржаному полю.

Связисты побежали с катушками за комбатами, артиллеристы, прицепив орудия к передкам, бросились догонять пехоту. На проселок, что вел через кладбище к селу, вполз танк КВ и на ходу открыл огонь по вспышкам выстрелов.

Полковник Мажурин, оставив на КП Шапошникова с небольшой группой помощников, тоже ушел в батальоны.

Гитлеровцы, застигнутые врасплох, открыли беспорядочный огонь в начавшуюся темноту, но когда грянуло дружное "Ура!" перед селом, начали отходить. Танки с кладбища, когда там разорвалось одновременно несколько снарядов, дали задний ход и ушли в село.

Рота старшего лейтенанта Цабута ворвалась на окраину села сходу - немцы, а судя по вспышкам выстрелов в темноте, их было не более взвода, отошли за огороды и за крайние дома.

С чердака по разломанной бегом цепи грозно и слепяще ударил пулемет, с другого, словно соревнуясь кто быстрее, два автомата. Короткими очередями стреляли из-за углов домов, с огородов.

Рота залегла, кто-то еще попробовал ползти вперед, кто-то делал перебежки, чувствовалось, что первый азарт, первое дыхание атаки прошли.

Цабут подполз к командиру своего первого взвода:

- Вольхин, давай отделение вперед, уничтожить пулемет на чердаке!

Пятерка стрелков ползком достигла плетня, по одному перемахнула через него и по стенке прошла к чердаку. Сержант Мухин бросил гранату в чердачное окно и, еще не слыша разрыва, отбежал дальше по стене. На чердаке грохнуло, и пулемет заглох в ту же секунду.

- Давай к следующему дому! - махнул за собой Мухин.

Застрелив на бегу какого-то выскочившего навстречу немца без каски, Мухин пробрался к чердаку следующего дома. За стеной хорошо были слышны гортанные голоса немцев.

- Двое к дверям, остальные к окнам, - крикнул Мухин.

Он бросил гранату на чердак и пробежал к бане, из-за которой то и дело сверкали вспышки из автомата.

Цабут, услышав взрывы гранат на чердаках, подал команду "В атаку!" и рота снова, дружно и с криками "Ура!" бросилась вперед.

Из церкви в центре села гитлеровцев выбили с помощью орудий взвода лейтенанта Агарышева, поставленных на прямую наводку, но дальше продвижение застопорилось одновременно у всех батальонов. Примерно на середине села гитлеровцам удалось закрепиться. Пять или шесть танков, стоявших за домами и прикрываемые автоматчиками, заставили залечь весь батальон Осадчего.

Роты Горбунова, пройдя краем села, застряли перед амбарами и скотными дворами, из которых плотный огонь вели несколько десятков автоматчиков. Батальон майора Московского после первого успеха залег, хотя и продолжал вести огневой бой.

Темнота из союзника в первые минуты боя превратилась во врага. Не видя своих людей, тогда как силы противника, казалось, возрастали, ротные и взводные теряли ориентировку и управление, а бойцы, не получая команд - лежали, оглядываясь в темноте и тихонько перекликались, изредка стреляя по автоматным вспышкам.

Старший лейтенант Похлебаев, бежавший рядом с полковником Мажуриным, еще в момент сближения с противником заметил, что командир полка упал, но сгоряча не остановился, чтобы помочь ему. Когда бой немного затих, только орудия стреляли в темноту на вспышки выстрелов, Похлебаев побежал к месту, где примерно должен был лежать полковник.

Мажурин стонал. Пуля попала в легкое, и он уже истекал кровью. Из темноты показалась двуколка, с нее соскочил адъютант командира и Похлебаев, ощущая у себя на шее липкую от крови ладонь, положил полковника на повозку. "Пока обойдутся без меня", - подумал Похлебаев о батарее.

- Давай! - крикнул он адъютанту, придерживая голову Мажурина.

- Хороший ты парень, старший лейтенант, с трудом превозмогая боль, сказал полковник. - Бей их, гадов. А я еще вернусь, - и в темноте Похлебаеву показалось, что он даже улыбнулся.

"Застряли", понял Шапошников, выслушав через час после начала боя путаные доклады комбатов по связи.

Танк КВ, израсходовав боекомплект, ушел, и Шапошников, вспомнив слова Мажурина, что "будут танки", усмехнулся, но потом подумал: "Но хоть чем-то помог..."

Было ясно, что до утра, вылези они все из шкуры, немцев из села не выбить. А сами они, судя по вспышкам выстрелов тут и там, не собирались уходить. Еще часов до двух ночи Шапошников пытался, как мог, помочь комбатам продвинуть свои роты, но потом понял, что их даже не удается собрать и организовать, а к рассвету бой прекратился и сам собой.

* * *

Утром противник, получив подкрепление - десять танков и до двух батальонов пехоты, вытеснил 771-й полк из Милославичей.

А через полчаса после этого на разрозненные и не успевшие окопаться роты из села выползли десять танков, за ними поднимались густые цепи автоматчиков.

Батальон капитана Осадчего успел зацепиться за высотку с кладбищем, что отстояла от Милославичей метров на семьсот, а батальоны Горбунова и Московского оказались прямо в поле. Отходить дальше - значило быть уничтоженными в спину, и ротные положили своих бойцов за небольшими пригорками, в ложбинках и за редкими кустами.

Шапошников, наблюдая в бинокль, как тут и там поднимаются и отбегают назад фигурки бойцов, как от Милославичей выползают танки, а за ними в облаках пыли идет пехота, и прикидывая расстояние между ними, думал: "Опять вся надежда на Терещенко и Похлебаева. Если они танки сожгут - отобьемся и от пехоты..."

Подошедшие к нему минут пятнадцать назад на КП четыре наших танка БТ во главе с бравым капитаном уже горели четырьмя дымными кострами. Один танк проехал по станинам орудия Ленского, приняв его за вражеское. Хорошо еще, что не пострадали люди и орудие могло вести огонь. Было горько и нелепо видеть такую работу наших танков, потому что Шапошников увидел их на войне впервые, успел обрадоваться и понадеяться на них, а они уже горели, и не видно было - откуда противник вел по ним огонь.

* * *

Командир расчета сорокапятки сержант Евгений Ленский, хотя и мысленно записавший себя с первого дня войны в покойники, будучи твердо убежден, что его все равно убьют, не в первом, так в десятом бою, и потому избавившийся от сосущего душу страха, все же на рожон не лез, воевал с оглядкой и орудие свое установил и на этот раз, как всегда, капитально и по всем правилам. Хотя и за стальным щитком, но все же в чистом поле, поэтому чувствовал он себя неуютно, а когда увидел впереди два танка, идущие как раз на его орудие, да по сторонам четыре-пять, а за ними цепи пехоты, еще раз мысленно простился с белым светом.

Гитлеровцы сходу открыли огонь из автоматов, а танки прибавили скорости, быстро увеличиваясь в размерах. Но от третьего снаряда один танк остановился и задымил быстро уходящей в небо черной лентой, и Ленский перенес огонь на соседний.

- Снаряд! Скорей снаряд! - протягивая руку назад и не отрываясь от прицела, закричал его наводчик Воронов.

Ящичные лежали на земле, пригнув головы от свистящих пуль.

- Снаряды! - оглянулся Ленский, и увидел, что их батарейный кашевар, ящичный из приписных, опрокинув ведро с варевом, бежит зигзагами, согнувшись в пояс.

Снаряд все же подали. Выстрел, второй. Зазвенела упавшая гильза, третий выстрел.

- Есть второй! Вроде встал... - сверкая белозубой улыбкой, оглянулся на Ленского наводчик.

Цепи немецкой пехоты расстроились, залегли, но огонь становился все плотнее и точнее. Пули барабанили по щитку, как горох.

Ленский перенес огонь на пехоту, но снаряды шли с перелетом. Потом взял прицел на автомашины, которые стало видно из-за осевшей пыли. Одна из них загорелась. Потом пять снарядов послал на церковь - с нее неслышно из-за оглушающего грохота орудий и стрекота автоматов бил станковый пулемет.

Слева загорелся еще один танк, - "Давай их, Миша, бей!", - мелькнуло в голове у Ленского. Потом его сосед Михаил Лопатко тоже перенес огонь на разъехавшиеся в стороны автомашины и поджег две из них. Ленский добавил к ним еще две. Машины горели ярко, не как танки, один дым, и от этого у Ленского поднялось настроение.

В какую-то минуту он обратил внимание, что у орудия их осталось всего трое: следом за кашеваром в окопчик залезли и другие бойцы расчета. Но и немцы схлынули. Они еще не отступили, но огонь вели, кто лежа, а кто и с колена, словно рисуясь свей храбростью. Они понимали, что и эта их атака на русских не удалась.

* * *

Лейтенант Вольхин, как и все, запыхавшийся после быстрого отхода из села, по приказу ротного, кричавшего слабым, сорванным голосом, дал взводу команду "Ложись, окопаться!" и за несколько минут, как ему показалось, не более пяти, штыком и ногтями, не смахивая пот, набегавший на глаза, вырыл ямку для стрельбы лежа. И справа, и слева, где густо, собравшись по пять-шесть человек, а где и с промежутками в 15-20 метров, все тоже копали, кто лежа на боку, а кто и сидя.

Когда немцы снова пошли в атаку, Вольхин стрелял из винтовки, злясь, что набегающий на мушку автоматчик не падает и с пятого патрона. Когда гитлеровец, наконец, упал, Валентин почувствовал не страх, что мажет, а стыд.

Вольхин видел, как загорелся один танк, потом второй, как кто-то из бойцов его взвода снял из винтовки двоих танкистов, вылезших оглядеться из люка или посмотреть на "плоды" своего труда, видел, как этот танк загорелся от пущенной в него бутылки. Потом Вольхин стрелял по плохо видимым в траве каскам и поминутно оглядывался по сторонам - стреляют ли его бойцы и много ли их осталось. Видел, как правее отползали от и без того изломанной цепи двое его бойцов, прикрываясь лопатками. Как один из них замер, а потом устало перевернулся лицом вверх...

* * *

Шапошников видел с НП, что стоят и дымят четыре вражеских танка, два отползли, а остальные четыре стоят и стреляют с места. По всему полю одновременно в десятках мест вставали легкие пыльные столбы от разрывов мин и снарядов, наша и немецкая пехота лежала друг против друга метрах в пятистах, ведя беспорядочный огонь.

Капитан Осадчий сообщил, что его батальон только что выбил фашистов с кладбища штыками, подпустив их на рукопашный.

- Приказал сидеть за могилками и молчать, как эти могилки, - кричал он в телефонную трубку, - пока не втянутся на кладбище. Ну, а потом как дали им мои соколята!

- Товарищ капитан, - услышал Шапошников сзади голос лейтенанта Бакиновского, его помощника по разведке, на днях переведенного в полк из разведбата, - двоих пленных танкистов доставили.

- Позовите Иоффе, переводчика...

Шапошников, закончив разговор с Осадчим, подошел к Иоффе, который уже допрашивал двоих свободно стоявших, рослых, не как наши танкисты, белоголовых немцев в комбинезонах.

- Они из семнадцатой танковой дивизии, товарищ капитан, - сказал лейтенант Иоффе. - Перебрасывают из-под Ельни. Они в передовом отряде. Завтра вступит в бой вся их дивизия... Корпус, другой сказал, что корпус... Какой? Двадцать четвертый, командир у них барон фон Швеппенбург.

Пленные смотрели на Шапошникова и Иоффе спокойно и с любопытством.

- У них студенческая дивизия... И сами они студенты третьего курса... - переводил Иоффе. - Философы? Галльского университета.

- Спросите: что, у них уже студентов в армию берут?

- Нет. Они добровольно. Каникулы. А то война без них кончится.

- Ну и народ... - удивился Шапошников. - В каникулы воевать... Как будто война это прогулка.

- Вот, посмотрите, что это такое, - протянул Бакиновский Иоффе маленькую книжечку. - Устав, наверное?

Иоффе полистал, вчитался.

- Это памятка по борьбе с нашими танками типа Т-34... - и посмотрел на Шапошникова.

- Как? Не слышал, что у нас есть такие танки... - удивился Шапошников. - Бакиновский, доставьте их в штаб дивизии и быстро обратно.

Один немец что-то громко и весело сказал.

- Что он говорит? - спросил Шапошников.

- В Москве они будут раньше всех своих приятелей, - перевел Иоффе.

* * *

- К телефону, товарищ капитан, - позвал Шапошникова лейтенант Денисенко, начальник связи полка, - кажется, комиссар дивизии.

- Слушаю, товарищ полковой комиссар... Да, пришли, десять человек... Да куда же их в бой - люди пожилые, необмундированные, кроме того, у нас и свои, штатные политработники есть. А эти даже людей наших не знают... - и, после паузы, со вздохом, - слушаюсь, есть.

- Кто это? Канцедал? - спросил Наумов, когда Шапошников закончил разговор.

- Да. Обругал... Ну что ж, забирай этих политбойцов и распределяй по ротам.

Как не хотелось Шапошникову брать этих людей в полк... Посылали их почти на верную смерть. Мало того, что пожилые, в штатском, совершенно не знают военного дела, вряд ли умеют не то что стрелять, но и окапываться. И кадры ценные: секретари райкомов, работники партийных органов. Но приказ есть приказ...

А через полчаса комбаты начали организовывать новую атаку на Милославичи. Комиссар 771-го стрелкового полка Петр Васильчиков, по своему обыкновению, с первых же минут боя ушедший в боевые порядки, снова обошел цепи бойцов, стараясь не обращать внимания на свистевшие над головой пули.

- Ребята! Сейчас в атаку - подтянуться, собраться! Немец нас боится! Бросок и - в Милославичах! Дружнее, ребята, выше головы!

И там, где прошел Васильчиков, взводные и политруки рот тоже подползали то к одному, то к другому, что-то говорили, и отползшие, было, от цепи бойцы возвращались к передней линии и настраивались, что вот сейчас надо будет подняться вместе со всеми.

И по сигналу ракеты и командам ротных и политруков изломанные и изреженные сцепи, сначала не все, поодиночке, потом группами, и, наконец, ротами поднялись и побежали навстречу залегшим в лугу и во ржи гитлеровцам. Падали, спотыкались, снова поднимались, перебежками, стреляя на ходу - на все более плотный и убийственный огонь.

Все ближе первые сгоревшие до печных труб остовы домов, но и все реже цепи и винтовочный огонь...

Васильчиков, с винтовкой наперевес, то впереди, словно он искал смерть, то чуть приотстав, подгоняя робких, побывал за час почти во всех ротах батальонов Московского и Осадчего.

Лейтенант Вольхин со взводом, потерявший за ночь и утро шестерых бойцов, стреляя на ходу по отбегавшим фигуркам немцев и падая то и дело - пули свистели и над головой, и по сторонам, - в один из моментов упал перед трупом немца в коротких запыленных сапогах и поймал себя на мысли, что в таком исступлении он еще не был никогда. Наверное, если бы он был ранен, то и тогда продолжал бы стрелять и бежать.

Позади и по сторонам лежали убитые в атаке бойцы их роты, и было их уже больше, чем живых. А до Милославичей оставалось еще метров триста, и оттуда с окраины поднялась навстречу цепь автоматчиков.

"Не меньше роты... Собьют...", - оглянулся по сторонам Вольхин.

От роты оставалось в живых не более пятидесяти человек, да и те лежали, кто как, некоторые за телам своих погибших товарищей, а иные окапывались лежа, отложив винтовки. О том, чтобы поднять сейчас людей в атаку, не могло быть и речи.

Голоса своего ротного Вольхин не слышал с начала атаки и не знал, жив ли он, или тоже среди убитых.

- Ну что, лейтенант, где твои люди? - услышал он за спиной хриплый голос парторга полка старшего политрука Наумова.

- Мои люди все здесь, десять человек нас осталось, - поднял голову Вольхин.

Гитлеровцы, видимо, это была действительно свежая рота, растянувшись цепью и набрав между собой уставные интервалы, шли быстрым шагом, щедро поливая все перед собой автоматным огнем.

По ним вели редкий винтовочный огонь, но то ли целились плохо, то ли глаза и руки устали от напряжения, но немцы шли и шли, как заговоренные.

- Эх, стрелки... - прочно упершись в землю раскинутыми ногами и передергивая затвор, пробасил Наумов.

От трех его выстрелов упали три немца, бежавших рядом, потом сразу же залегла большая группа. Стрелял и Вольхин, стреляли его бойцы, но гитлеровцы дружно поднялись снова и было их почти столько же, сколько залегло.

Наумов стрелял, крепко держа винтовку в руках и чуть-чуть передвигая ствол, ловя на мушку очередного храброго фашиста, и забыл в эти минуты обо всем на свете. Так всегда бывало: стоило ему дорваться до настоящей стрельбы, как азарт заслонял все остальное. Сколько раз ругал его Васильчиков, что не винтовкой ему надо действовать, а словом, но Наумов все-таки при случае отводил душу{12} .

Противник откатился, на ходу отстреливаясь, и цепь его была значительно реже.

- Сколько, товарищ старший политрук? - крикнул Наумову лежавший неподалеку боец Латенков.

- Семь... В тир надо было почаще ходить, лейтенант, - сердито сказал он, повернувшись к Вольхину.

- Оставайтесь еще! - крикнул Латенков.

- Вы у меня не одни, надо и других поучить, - сказал Наумов, уходя вдоль цепи направо.

* * *

Контратака немецкой роты против залегших остатков батальона капитана Горбунова была отбита пятеркой смельчаков во главе с комсоргом 771-го полка лейтенантом Панфиловым. Когда атакующая рота гитлеровцев была как на ладони, Панфилов и его бойцы, выдвинувшиеся вперед от своей роты, прицельно, как на учениях в поле, уложили двадцать человек. У оставшихся гитлеровцев не хватило духу не только продолжать атаку, но и отстреливаться с места, и рота потихоньку уползла за пригорок.

Батальон капитана Осадчего, окопавшийся на кладбище, тоже отбил контратаку гитлеровцев, после чего комбат начал организовывать свою атаку. Снова, где ползком, где перебежками, пошли по цепям Васильчиков, Наумов, Панфилов, обходя мертвых, подползая к живым, оглохшим от разрывов и отупевшим от усталости, напряжения, риска, жары, смертей и команд - и говорили: "Надо подняться! Надо, надо...".

* * *

К полудню на командный пункт полка Шапошникова приехал полковник Гришин.

- Почему топчетесь на месте? Соседи ваши давно на шоссе вышли!

- Очень сильное сопротивление противника, постоянно контратакует, - ответил Шапошников, - Считаю, что противник ввел в бой не менее двух полнокровных батальонов только с утра, да плюс десять танков, хотя четыре из них мы и подбили... Не менее дивизиона артиллерии поддерживает и, по меньшей мере, три минометных батареи. А условия местности, сами видите, товарищ полковник, как стол... И очень большие потери.

- Я же тебе давал танки!

- Сгорели все четыре в первые же минуты.

- Маршевая рота в бою?

- Товарищ полковник, это было такое пополнение, что лучше бы совсем не присылали, - Шапошников, чувствуя, что сейчас начнет горячиться, замолчал. Но после паузы, стараясь строить фразы помягче, все же сказал: - Совершенно неподготовленная ни в боевом - дорожная рота! - ни в моральном отношении, - Шапошников хотел было сказать, что вообще все трусы и паникеры, но лишь вздохнул и махнул рукой: - Ладно бы просто убегали с поля боя, а то ведь, были случаи, и в командиров стреляют! Где только таких и набрали! Вот, посмотрите, опять ведут!

К КП группа красноармейцев с винтовками наперевес и в касках вела несколько человек, сам вид которых у любого, не только строевика-старшины, вызвал бы отвращение: без пилоток, в мятых не подогнанных гимнастерках, кое-как заправленных за ремень, небрежно намотанных обмотках.

- Ну, вот тебя же второй раз приводят! - подошел к одному из них Шапошников, еле сдерживая гнев.

Нескладный тощий парень с длинным чубом вдруг завсхлипывал, размазывая слезы и слюни по грязным щекам:

- Дяденька, там стреляют... Убьют меня, дяденька...

- Ну и войско! - неожиданно рассмеялся Гришин, но тут же серьезно и с металлом в голосе: - Всех на переднюю линию. Винтовки найти. Поставь взвод в заградотряд из кадровых.

- У нас стоят, химики Степанцева. Только из-за них и поставил. А кадровые дерутся превосходно, в атаку на пулеметы идут, не считаясь со смертью.

- Сейчас должна подойти коммунистическая рота, сто человек, - Гришин взглянул на часы, - Сформирована из работников райкомов и советских учреждений, приведет ее майор Бабур. Вызови сейчас же Васильчикова и пусть он сам ведет ее в бой. Должен подойти с ними майор Малых со своими артиллеристами безлошадными, человек пятьдесят. Кто у тебя в резерве остался? - прищурил Гришин глаз на Шапошникова.

- Взвод химиков Степанцева, остальное все брошено в бой.

На самом деле Шапошников придержал еще и саперную роту, связистов, можно было послать в бой комендантский взвод, ездовых, но он считал, что если бой не могут выиграть обученные пехотинцы, то ездовые и писаря тем более. - "Пехоту нам всегда дадут, а вот обученных саперов, связистов, да и ездовых тоже растерять легко, а найти потом будет негде... - думал Шапошников, - Да и, в конце концов, не здесь же решается судьба войны, зачем эти истерические порывы...".

- Химиков, говоришь? - переспросил Гришин, разминая папиросу, - Горьковчане? Кадровые?

- Да, тридцать пять человек.

- Давай-ка их сюда, других мне и сотни не надо, - и после паузы: - Собирай людей и готовься к атаке, - и уже тихо, но зло, ему одному: - Не возьмешь Милославичи - расстреляю...

* * *

Наступление полков Корниенко и Михеева, поддержанное артиллеристами полковника Смолина, действительно сначала развивалось более успешно, чем полка Шапошникова. В районе деревни Незнань вечером 7 августа они стремительной атакой обратили в бегство пехотный полк гитлеровцев, разгромили его штаб и захватили трофеи - орудия, автомашины, десятки автоматов. Были захвачены и пленные.

Особенно отличилась пополненная до штата рота лейтенанта Нагопетьяна. Когда две роты их батальона залегли перед деревней, наткнувшись на пулеметы, Нагопетьян сумел поднять своих людей в атаку, ударил с фланга и заставил побежать целый батальон гитлеровцев. Этот человек, словно рожденный для войны, умел зажечь и сплотить любой коллектив, передать свой азарт всем, и Михеев, когда политрук Александров принес ему политдонесение о действиях роты, - даже не удивился, что рота разгромила батальон.

Овладев деревней Казкань и двумя маленькими деревушками, подразделения этих полков, умело поддержанные артиллеристами, вышли к Варшавскому шоссе к утру 8 августа. Казалось, задача, поставленная перед дивизией, хотя и с большими потерями, будет выполнена, однако гитлеровское командование срочно перебросило в этот район части 78-й штурмовой и основные силы 17-й танковой дивизий. Перед атакой танков и пехоты на наступающие советские части, разбросанные, ополовиненные тяжелым ночным боем, частично потерявших командиров, обрушили мощные удары самолеты воздушного флота Кессельринга.

Первую атаку пехотинцев из штурмовой дивизии, атаковавших умело, но словно с пренебрежением, удалось отбить, но пошли в атаку танки. Пока еще немного, в среднем по три-пять машин на батальон, но чувствовалось, что противник только прощупывает оборону, примериваясь, где ударить побольнее.

Между немецкими танками и артиллеристами полковника Трофима Смолина разгорелись яростные дуэли. Три танка сожгла батарея старшего лейтенанта Ильченко дивизиона капитана Пономарева, артиллеристы старшего лейтенанта Братушевского подбили два, и, кроме того, подавили огонь минометной батареи, уничтожили несколько пулеметных точек и около десятка автомашин.

На 30 километров - по всему фронту наступления корпуса комдива Магона - гремела канонада упорнейших боев. Сшибались лоб в лоб батальоны, танки не уступали артиллеристам, артиллеристы - танкам. Командир корпуса, от которого требовал наступать командарм, давил на командиров дивизий. Те нажимали на полки, батальоны, и снова поднимали политруки, поредевшие роты. Весь день 8 августа гитлеровцы, периодически выводя батальоны с передовой, бомбили едва успевшие закопаться измученные батальоны и полки русских. Ввод в прорыв кавалерийской дивизии был сорван одной авиацией противника - самолеты на бреющем носились за всадниками, расстреливая обезумевших лошадей.

Казалось, инициатива все еще у нас, и следующая атака все решит, перелом близко, но и эта, очередная атака роты, батальона или всего полка через полтора-два часа срывалась. Падали все более редкие цепочки атакующих, наткнувшись на неподавленные пулеметы, обстреливаемые из танков и орудий.

* * *

Прибывшая в 771-й стрелковый полк капитана Шапошникова коммунистическая рота также не внесла в бой за Милославичи перелома. Сформированная из работников советских учреждений Могилевской области, она не отличилась ни боевыми, ни моральными качествами. Были случаи, что бойцы и этой роты убегали с поля боя. И следующая атака тоже не имела успеха. Все труднее и труднее приходилось Васильчикову, Наумову, политбойцам - на жаре, из-за трупов, снопами лежавших по всему полю - поднимать людей, еще живых, и сами комиссары устали и чувствовали бессмысленность новых атак.

А кладбище с десятком расщепленных берез превратилось во всепожирающий фокус. Если сначала немцы только отбивали с него атаки бойцов батальона Осадчего, то потом сами решили занять его во что бы, то ни стало - это была единственная высота в радиусе двух километров.

Майор Малых с остатками своего артполка прибыл туда в момент, когда противника выбивали с кладбища в третий или в четвертый раз.

"Сущий ад! Бородино!" - пронеслось в голове лейтенанта Василия Свиридова. Такого он не то что никогда не видел, но и представить себе не мог. Когда у командного пункта полка им ставили задачу, он увидел, как пленные немцы с рук зубами срывали бинты, а один из них не давал себя перевязывать, пинаясь, лежа на спине, с кровоточащими по локоть руками, то и тогда он не мог еще понять, что на кладбище дерутся с таким остервенением.

Русские и немцы, перемешавшись совершенно, дрались врукопашную - штыками, ножами, прикладами. Убитые падали на мертвых, живые наступали на раненых, ползавших в истоптанной окровавленной траве, из автоматов били в упор, убивали штыками на могилах, между старыми деревянными крестами, расщепленных пулями, душили голыми руками, били сапогами в пах, били втроем одного, кололи штыками в спину...

Лейтенант Василий Свиридов, с разбегу влетевший в эту людскую кашу, чуть было не напоролся на автоматную очередь рыжего немца, но его кто-то уже колотил лопаткой по каске. Потом Василий ткнул штыком в бок немцу, дравшемуся с нашим на могиле, потом увернулся от удара прикладом автомата, хотел развернуться штыком, но немец падал и сам, непонятно от чего.

Штыки в ближнем бою были надежнее автоматов, да и русские ловчее - немцев частично перебили, а остальные, отбиваясь из автоматов в упор, расстреливая тех, кто подбегал со штыком, отходили с кладбища на луг и били оттуда прицельно, выбирая места, где нет своих.

"Не бой, а драка деревенская, только похлеще и с оружием..." - тяжело дышал лейтенант Свиридов, пучком травы оттирая штык от крови.

Рядом на растоптанной могилке сидел их старшина батареи Иваница, зажимая рукой вытекший глаз.

- Семерых гадов задавив...

Впереди еще стреляли, но кладбище русские и на этот раз отстояли.

* * *

Вольхин второй час не слышал команд своего ротного старшего лейтенанта Цабута. "Наверное, убили, - с тупым равнодушием подумал он. За день пришлось повидать столько смертей, что удивляться, казалось, было уже нечему. - Сколько же раз ходили в атаку? Пять или шесть? Времени - семь часов вечера, а день кажется бесконечным... От взвода со мной остались семеро... Еще она атака и все, не подняться даже под пистолетом..."

Валентин вспомнил, что в последней атаке убило его сержанта, Олега Мухина. Он бежал впереди всех, вдруг стал заваливаться на спину и упал. Вольхин, когда стало потише, подполз к нему: пуля попала в сердце. У него в ушах долго еще стоял крик Олега: "В атаку!" - "А ведь мог бы хорошим художником стать", - подумал он тогда, вспомнив его рисунки в записной книжке.

А когда Вольхин час назад ползком обошел позиции своего взвода, на которых они лежали часа четыре, а до этого утром окапывались на позициях второго взвода, то в одном из мертвецов по долговязой нескладной фигуре узнал лейтенанта Данилова. Лицо его распухло на солнце и выползло из-под каски, как тесто, в оскаленном рту ползали мухи, от всего трупа исходил тошнотворный сладковатый запах. "Только вчера мы с ним курили и о чем-то еще говорили..." - содрогнулся Вольхин.

* * *

Вечером, после седьмой по счету атаки, пропал комиссар 771-го полка Петр Александрович Васильчиков. Шапошников, обзванивая батальоны, нашел его у Горбунова, который сам был к тому времени ранен и его потом с трудом вытащили с поля.

- Петр Александрович, приходи сюда срочно. Надо посоветоваться. Наумов здесь.

- Хорошо, иду, - устало ответил Васильчиков.

Но через пятнадцать минут его не было. Когда Шапошников через полчаса позвонил в батальон еще раз, связист ответил, что комиссар ушел в штаб.

"Где же он? Неужели снайпер снял?" - забеспокоился Шапошников. Он послал на розыски политрука Иванова из батареи Терещенко, но безрезультатно. Васильчиков то ли был ранен и отполз в камыши за лугом, то ли его просто не нашли, а это было и немудрено, потому что пришлось бы осмотреть не меньше сотни трупов.

Политрук Евгений Иванов, для которого гибель комиссара Васильчикова за весь этот страшный и длинный день стала последней каплей, стоял перед Шапошниковым и плакал.

- Конечно, снайпер, - подумав, сказал Шапошникову Наумов. - Из политбойцов, что утром прислали, уже никого не осталось. - Охотятся специально...

Он не стал говорить, что есть и еще одна версия гибели комиссара: убит в спину кем-то из западноукраинцев, чтобы больше не поднимал людей в атаку.

- Полковник Гришин, товарищ капитан, - подал связист трубку Шапошникову.

- Слушаю, товарищ первый.

- Как обстановка? Взял Милославичи?

- Нет, - сдерживая вздох, ответил Шапошников. - Очень большие потери. В батальонах осталось по сто - сто пятьдесят человек, за сутки через медпункт прошли около восьмисот раненых... С полковым врачом даже истерика была - столько раненых, - связать пришлось... За день артиллерия полка израсходовала полторы тысячи снарядов. Ранены два командира батальонов, убит Васильчиков, ранены помощники начштаба полка Пронин, Бакиновский, Василевский, заменявшие ротных и комбатов. Командный состав выбит почти полностью.

- Пойдешь сам и лично поднимешь людей в атаку, - после довольно длинной паузы холодно сказал Гришин. Ему казалось, что Шапошников сильно сгустил краски: в полку он был днем и обстановка была в общем-то нормальной.

- А кому прикажете передать командование полком?

- Кто с тобой есть?

- Кроме лейтенанта Тюкаева - никого.

- Хорошо, пошли Тюкаева, пусть он организует атаку.

Шапошников позвал лейтенанта Тюкаева, стоявшего здесь же, посмотрел ему в глаза. Он любил и уважал его - работник был расторопный, аккуратный и вдумчивый, первый помощник в штабных хлопотах да и внешне вызывал симпатию: открытое русское лицо, прямой взгляд, большой лоб. Как не хотелось посылать его на, в общем-то, бессмысленное и смертельно опасное дело...

- Возьмите с собой человек десять и идите в батальоны. Поднимайте людей в атаку еще раз. "Ничего и эта не даст, - подумал Шапошников. - Надо что-то срочно делать, выводить остатки полка из боя..."

Лейтенант Вениамин Тюкаев взял бойцов из комендантского взвода, которых хорошо знал лично, и пошел в боевые порядки.

Когда прошли рожь и вышли в открытое поле, немцы открыли по ним прицельный огонь. Тюкаев на ходу осматривал поле: непонятно было, кто живой, а кто убитый.

Перебежками от одного бойца к другому Тюкаев обошел позиции батальона Московского. Живые закрывались трупами. Стоило поднять голову - свистели пули. Тюкаеву дали связь со штабом полка, и немцы, заметив движение, хотя сумерки уж сгущались, открыли по нему огонь.

"Не подняться больше, невозможно", - лежа в наспех отрытом окопчике, решил Тюкаев.

Около девяти часов вечера Шапошников послал Наумова с группой бойцов в последний раз обойти батальоны и обдумать: возможно ли наступать в ближайшее время, или пора просить полковника Гришина разрешить отвести полк.

Наумов с двумя бойцами ползком из воронки в воронку, по истоптанной ржи, в которой то и дело попадались трупы, зажимая нос от смрада, дошел до окопчиков батальона Осадчего.

- Надо глотнуть, - поморщился он и налил себе и бойцам по наперстку спирта из фляжки.

Впереди вдруг послышалась грустная и протяжная украинская песня.

- Ну вот, я же говорил: как полтавчане заспивают, так все и стихнет, - сказал Наумов. - Невольно же заслушаешься. Пошли, ребята.

От Осадчего Наумов прополз к Тюкаеву, сидевшему в расположении батальона Горбунова. Самого комбата ранило под вечер, и заменял его один из взводных{13} . Все командиры рот были убиты еще раньше.

- Ну, как тут у вас? - Наумов поднял на винтовке каску из окопа. Через несколько секунд пуля со звоном срикошетила в сторону. - Все ясно. Бьют метко.

- Головы не поднять, как бреют, - сказал Тюкаев.

- У Осадчего какой анекдот мне рассказали... Один боец до того был трус, что боялся пошевелиться, так и просидел, как заяц, в своем окопе. И нашлись шутники - кто-то бросил ему камешек в каску. Так представляешь: умер от разрыва сердца. Фельдшер определил, - рассказал Наумов, и, закончив, добавил серьезно: - Вот ведь какое напряжение... Связь у тебя есть? Дай-ка Шапошникова... Александр Васильевич? Не поднять больше! Да и поднимать некого...

- Оставайся до темноты, а потом возвращайся на КП, - услышал Наумов. Будем решать.

* * *

Поздно вечером, когда полковник Гришин позвонил еще раз, Шапошников доложил обстановку и сказал:

- Товарищ полковник, продолжать наступление дальше - значит загубить полк. Люди измотаны до предела, весь день без горячей пищи, без воды. Сопротивление противника возрастает. Он имеет танки, мощную артиллерию, авиацию вызывает, когда хочет. Я посоветовался с коммунистами и прошу вас отдать приказ прекратить наступление и перейти к обороне. Полк физически не способен наступать.

- Кладбище у кого сейчас?

- За нами.

- Хорошо. Атаки прекратить, - тихо ответил Гришин, и, не простившись, положил трубку.

За сутки почти непрерывного боя противник понес от 137-й стрелковой дивизии полковника Гришина серьезные потери: до двух с половиной тысяч человек. Только полк Шапошникова почти полностью уничтожил два пехотных батальона. Было подбито и сожжено на дивизию двадцать танков, много другой техники, даже число пленных было солидным - сорок человек. Люди проявили редкую силу духа и упорство, сражались с невиданным до сих пор энтузиазмом, но тактический успех, достигнутый в первые часы наступления, так и не вырос в оперативный.

А утром 9 августа из района западнее Рославля в направлении Родня - Климовичи перешел в наступление 24-й моторизованный корпус 2-й танковой группы Гудериана. Его 17-я танковая дивизия тремя колоннами по 20-30 машин обрушилась на боевые порядки истощенной в кровопролитных боях дивизии полковника Гришина.

На участке обороны полка Шапошникова гитлеровцы после мощной артподготовки двинули от Милославичей двадцать танков и батальон автоматчиков.

Как только началась артподготовка, Шапошников отдал приказ батальонам отходить от кладбища и с поля к лесу. По мощи артподготовки было ясно, что немцы начали не обычную контратаку, а серьезное наступление.

Капитан Лукин, незадолго до боев за Милославичи назначенный к Шапошникову первым помощником и после ранения Мажурина автоматически ставший начальником штаба 771-го полка, в момент артподготовки находился в батальоне Московского, уже почти сутки заменяя раненого комбата.

Оставив прикрывать отход роту Цабута, тридцать человек во главе с лейтенантом Вольхиным, он побежал догонять батальон вместе с писарем штаба сержантом Ляшко.

Сержант Петр Ляшко, высокий угловатый парень с юношескими плечами, оглянувшись на бегу, увидел, что по полю ползут несколько танков, а за ними в рост идут цепи пехоты. Навстречу, почти через головы своих, стреляли два орудия лейтенанта Агарышева из батареи Похлебаева. Мимо пронеслись две упряжки с орудиями, Ляшко узнал в одном из артиллеристов лейтенанта Терещенко, рядом с ним бежал лейтенант Панфилов в плащ-палатке.

- Скиньте плащ-палатку, товарищ лейтенант, такая мишень... - кричал ему кто-то сзади.

Оглянувшись через несколько секунд, Ляшко увидел Панфилова лежащим, и в такой позе, что было ясно: убит. Кругом начали рваться мины, и у Ляшко, пробежав еще метров пятьдесят, вдруг появилось ощущение, что за ним не бежит больше никто. Упряжки с орудиями ускакали далеко вперед, связист, который кричал Панфилову, чтобы тот сбросил плащ-палатку, тоже лежал, разметавшись недалеко от него, а капитан Лукин медленно шел, согнувшись в пояс.

Ляшко быстро подбежал к нему.

- Как вы?

- Ничего, но вот кровь... - он или действительно не чувствовал сгоряча боли, или делал вид, что ему не больно.

Метров через пять Лукин сел на кочку. Ляшко заметил, что лицо его было белым, как мел. Увидев мчавшуюся мимо них повозку, Ляшко выбежал наперерез. Лейтенант и трое бойцов помогли ему положить Лукина на повозку. "Теперь, если не будет прямого попадания, выберемся..." - подумал Ляшко. Увидев, как залегла немецкая пехота, прижатая к земле огнем пяти счетверенных зенитных пулеметов из роты лейтенанта Христенко, а танки, пять или шесть, встали, не решаясь приблизиться к хорошо замаскированным орудиям, он почти успокоился.

Лейтенант Вольхин, оставленный прикрывать отход главных сил батальона с тридцатью бойцами, фактически ставший ротным, потому что Цабут действительно был убит, да и вообще из взводных он остался один, выполняя приказ капитана Лукина, пострелял минут десять. Его два пулемета несколько раз укладывали немцев на луг, но танки все приближались, и оставаться еще - значило остаться на этом проклятом поле навсегда, поэтому Вольхин дал команду сниматься и уходить.

Два орудия Агарышева и зенитные установки Христенко прикрыли его отход, но на опушке, пересчитав глазами своих людей, Вольхин не досчитался двенадцати. "Опять уходим, не похоронив людей..." - с горечью подумал Вольхин{14} .

Капитан Шапошников видел, как пять или шесть танков, хотя и не горели, но стреляли с места, не рискуя двигаться вперед, а немецкая пехота не спешит идти в атаку на пулеметы, с облегчением вздохнул: "Теперь оторвемся. Не догоните".

Колонна из примерно пятнадцати танков и нескольких грузовиков заходила километром левее, где должен был стоять полк Михеева, но помешать им Шапошников уже ничем не мог.

Только пройдя километра два лесом, а потом с километр открытым полем, Шапошников приказал занимать оборону вдоль дороги спиной к лесу. Позиции были удобными, с хорошим обзором, сразу обнаружить их немцы не могли.

Слева началась канонада, это были те самые прорвавшиеся на фланг Михееву танки, справа же было тихо, как и весь вчерашний день. Через полчаса к полку присоединились два похлебаевских орудия и зенитчики Христенко. Но не прошло и десяти минут, как на дороге со стороны Милославичей показалась колонна автомашин противника.

Шапошников смотрел на колонну в бинокль с недоумением: "Не потрудились и разведку выслать... Неужели так уверены, что от нас ничего не осталось? Или думают, что мы бежим без оглядки? Даже про два орудия и зенитки забыли... Вот теперь и поплатитесь за нахальство...".

Старший лейтенант Похлебаев, видя, что к первому орудию за наводчика встал лейтенант Агарышев, подошел ко второму и тоже отправил наводчика передохнуть. Тут же на огневой был майор Малых, так и действовавший в составе полка Шапошникова, хотя и несколько особняком, ближе к артиллеристам. Он с тоской и завистью посматривал, как Похлебаев прильнул к оптике и крутит маховик.

- Да-а, довоевался я... Люди стреляют, а я только как свидетель... - и подумал: "Дожил... командир полка без полка..."

- Я по головной машине, ты по автобусу! - крикнул Похлебаев Агарышеву.

Первые же снаряды попали в цель. В колонне началась паника - машины съезжали в стороны, пытаясь развернуться, выпрыгивавшие из них пехотинцы разбегались по сторонам, а Похлебаев и Агарышев били в мальчишеском азарте, почти не поправляя наводки, картечью.

Меньше чем через пять минут на дороге горели с десяток автомашин, остальные полем, на полной скорости, уезжали к лесу. За ними, смешно размахивая руками, бежали уцелевшие автоматчики.

- Ну вот, - с наслаждением вытирая рукавом лоб, - сказал Похлебаев. - А то хотели проехаться... Не надо наглеть.

Шапошников, обычно спокойно переносивший любые повороты обстановки - удачи и неудачи, и не дававший волю чувствам, на этот раз буквально наслаждался чувством мести. - "Не только нам кровью умываться... Получили по зубам?"

Только часа через два противник открыл из леса редкий минометный огонь и в атаку поднялась цепь, не более чем с роту. Местность здесь была открытой и ее быстро положили, а потом и отогнали к лесу.

"Не хотят с нами связываться серьезно, да и без танков побаиваются, - думал Шапошников, рассматривая в бинокль лес, где засели немцы с автоколонны. - Шло примерно тридцать машин, значит - батальон, или даже два... Будут думать, как нас обойти..."

Шапошников с утра не имел связи со штабом дивизии, а было уже за полдень. Нетрудно было представить себе, что сейчас делается левее, у Михеева и Корниенко. Между ними и его полком брешь образовалась километров в семь, и самое опасное, что дорога Милославичи - Тарасовичи - Климовичи, может быть, вообще никем не закрыта.

Шапошникову казалось малым, что его полк не дал себя смять и окружить, надо было попытаться помочь соседям, но хотеть и суметь сделать - сейчас было далеко друг от друга, как никогда.

В любой день войны он попытался бы помочь соседям, но только не в этот. В полку, считая штыки в батальонах, штаб и обоз, осталось чуть более пятисот человек. Каким-то чудом они не тащили с собой всех раненых - их увезли раньше. Формально полк, а фактически сил меньше, чем в одном батальоне. И все измучены боем до отупения, не спали двое суток, почти столько же без горячей пищи. Часть людей от чрезмерного нервного и физического напряжения не только еле брели, но и не способны были что-либо воспринимать. Лейтенанта Тюкаева, свалившегося от переутомления, так и не смогли разбудить, его просто положили на повозку. Ни о каком форсированном броске на помощь соседям не могло быть и речи.

Не было и связи. Может быть, им давно пора уходить, а может быть - Гришин без его полка сейчас, как без рук. Лейтенант Шажок, посланный на разведку, вернуться должен только к вечеру.

Шапошников, после того, как отбили атаку немцев, решил обойти оборону и вообще все свое хозяйство. У Осадчего осталось сто пятьдесят человек, больше всех, но прежде всего за счет влитых туда остатков дорожной и коммунистических рот. Другие два батальона, в одном около ста, в другом сто тридцать человек, Шапошников не хотел разбавлять. "Пусть будет меньше, зато надежнее, - думал он. - Кадр - они как корешки. Если зацепятся - ничем не сковырнуть". На батальон Осадчего у Шапошникова такой надежды не было. И людей в батальоне не знал, за исключением Вольхина, а от коммунистической роты оставалось всего пятнадцать человек. Все-таки штатские, а в то, что у них какой-то особенный моральный дух и настрой - в это он не верил. Свои бойцы, которых он учил и знал, казались надежнее и устойчивее. Комбат Осадчий был с виду солидным и авторитетным мужчиной, но чувствовалось, что ему все эти дни тяжело просто физически. "Не ранен, а с палочкой ходит", - вспомнил Шапошников.

Вместо раненого майора Московского батальон вел старший лейтенант Чижов, взятый с роты у Осадчего, а вместо Горбунова - старший лейтенант Калько, тоже бывший ротный. Эти два батальона были двухротного состава по 50-60 человек в каждой и командовали ими лейтенанты, бывшие взводные.

С Шапошниковым оставались только лейтенант Тюкаев, который формально исполнял обязанности начальника штаба полка, а фактически был на все случаи жизни, старший лейтенант Меркулов, начальник артиллерии, у которого хотя и было четырнадцать орудий, но почти без снарядов. Ему же подчинялись и последние три миномета без командиров расчетов и мин. Старший политрук Наумов после гибели Васильчикова, как само собой разумеющееся, да и больше было просто некому, исполнял обязанности и комиссара полка. Для него это дело было не новое, так как и при Васильчикове он был его фактическим заместителем, как парторг полка. Вместе с Шапошниковым шел и интендант 3-го ранга Семен Татаринов, его заместитель по тылу. С ним же на повозке ехал раненый в ногу Бакиновский, помощник по разведке. По-прежнему держал при себе Шапошников и лейтенанта Степанцева с остатками его химвзвода, он с комендантским взводом был фактической охраной штаба и последним резервом полка.

Шапошников обошел растянутые почти на километр позиции батальонов, побывал на батареях. Там как раз садились обедать. Сам он ничего не мог есть уже несколько дней: мучили боли в желудке. Только иногда, чтобы заглушить голод, жевал кислые зеленые яблоки.

- На сколько дней хватит продуктов, Семен Иванович? - спросил Шапошников, подойдя к Татаринову.

- Крупы дней на двадцать, если едоков не прибавится. Картошки дня на три всего, хлеба на сутки-двое. Сахар есть, табак есть, а больше и ничего.

- Патроны? Боеприпасы?

- Снарядов еще десять подвод, но что толку - почти одна картечь. Для танков это горох. Патронов - хоть выкидывай.

- Береги все. Кто знает, где еще сможем пополнить. А надеяться, что нас выведут на отдых, сам знаешь - не стоит и мечтать.

Все же ему стало легче на душе, когда он осмотрел свое полковое хозяйство и прикинул боевые возможности: теперь он знал, как рассчитывать имеющиеся силы.

* * *

Дорогу от Милославичей на Климовичи прикрывал только 3-й батальон 624-го полка Михеева численностью около сотни штыков, да батарея сорокапяток под командованием лейтенанта Ивана Сливного.

Михеев, отдавая приказ Сливному оседлать перекресток дорог в деревне Питири и не пропускать танки, понимал, что больше часа батарея не продержится. Больших сил выделить сюда он не мог, хотя это направление в полку и было наиболее уязвимым.

Лейтенант Иван Славный, приземистый крепкий украинец с казацкими усами, на гражданке - бухгалтер, любивший точность и порядок, расставил три своих орудия с расчетом обстрела дорог для маскировки прямо в деревне.

Осмотревшись с НП, который он расположил на высотке с кладбищем, Сливный сходил к пехотинцам - они как раз отрывали окопчики перед деревней, поговорил с хмурым усталым комбатом, капитаном Елькиным. Понял, что комбат обстановки не знает, и есть ли справа и слева соседи - ему тоже было неизвестно. Как показалось Сливному, от такого незнания комбат ничуть не расстраивался. Обойдя деревню, прикидывая, как в случае чего маневрировать орудиями, Сливный проверил посты и ушел спать в дом. С начала войны это была первая возможность, до этого приходилось спать в основном под повозкой на плащ-палатке, от недосыпания часто болела голова, и теперь Иван Сливный решил выспаться по-человечески, если представилась возможность.

В полк Михеева он был переведен из 132-й Полтавской дивизии, боевой опыт имел порядочный - воевал и под Чаусами, и на Варшавском шоссе. Батарея имела на счету два танка, хотя и потеряла три орудия, но Сливный не унывал, потому что матчасть он потерял в неравном бою, совесть была чиста, а с оставшимися орудиями он мог вполне действовать и за батарею.

Ночь прошла спокойно, если не считать, что хорошо была слышна стрельба слева и справа километрах в пяти. А рано утром, часов около семи, к Сливному прибежал разведчик и доложил, что по дороге, откуда они пришли, движется колонна танков - "Немцы так рано не начинают, наверное, наши", - подумал Сливный и успокоился.

Минут через десять действительно показалась колонна. Он посмотрел на нее в бинокль, но из-за сплошной пыли и неровной местности установить точное количество танков не удалось. Разглядев на первой машине красное полотнище, лейтенант Сливный и совсем успокоился: "Наши. И идут по дороге, откуда мы пришли, вдоль фронта...".

Танки въехали в деревню. Первый остановился на перекрестке, второй затормозил чуть сзади. Когда улеглась пыль, Сливный отчетливо увидел на башнях кресты.

- Огонь! Огонь! - закричал он, давая команду своим орудиям, расчеты которых на всякий случай, завидев танки, приготовились к бою.

До противника было не более ста метров, и оба танка загорелись от первых же выстрелов. Остальные машины стали разъезжаться с дороги для атаки, пуская струи огня из огнеметов. Через несколько минут пять крайних домов горели, по деревне понесло жаром и дымом, но все три орудия Сливного вели беглый огонь. Танки, стоявшие на лугу перед деревней, так бездумно ими подожженной, загорались один за другим от выстрелов орудий, стрелявших почти в упор.

Сливный и без бинокля хорошо видел, что кроме двух подбитых в деревне, на лугу горели еще четыре танка. А потом загорелись еще два..

"Сколько же всего стоит? Четырнадцать!" - сосчитал Сливный с удивлением, но совершенно без страха.

С бронетранспортеров, которые шли за танками метрах в пятистах, начали спешиваться автоматчики. Быстро развернувшись в цепь, они побежали к деревне. Из окопчиков густо защелкали винтовочные выстрелы, и автоматчики залегли, а потом и отошли за бугор в кустарник.

Иван Сливный взглянул на часы: "Всего десять минут боя!". Все четырнадцать танков стояли на лугу и ни один из них не стрелял. Одиннадцать горели, а три стояли с открытыми люками. Сливный видел, как из них во время боя убежали экипажи в рожь - нервы не выдержали стоять под прицелом. Чуть поодаль стояли три подбитых бронетранспортера.

"Просто не верится! - в третий раз пересчитывал танки Сливный, - Если бы мы не прозевали и открыли огонь с нормальной дистанции, а не в упор, они бы нас за эти же десять минут с землей смешали... Хорошо, что прозевали...", - усмехнулся он.

Считая два танка, подбитых на Варшавском шоссе, да здесь сразу одиннадцать и три бронетранспортера - счет хороший. По крайней мере, за потерянные три орудия он с лихвой отквитался{15} .

Иван посматривал, довольно улыбаясь в усы, на дымящиеся танки, все еще не веря своим глазам, как в небе появился немецкий самолет-разведчик. Через двадцать минут прибежал батарейный наблюдатель и доложил, что с западного направления приближается пехота противника.

В деревне стали густо рваться мины, то и дело попадая в горящие дома, отчего искры и обломки с огнем разлетались еще дальше. Пехота немцев действительно показалась, пока еще спускаясь с пригорка метрах в семистах, но не больше хорошо укомплектованной роты.

Сливный посмотрел на окопчики прикрытия - своей пехоты там не было. "Может быть, переместилась куда-то? - подумал он, но сбегав на другую сторону деревни, и там никого не нашел. - Даже не предупредили, что уходят, что за люди...".

На батарее между тем от минометного огня противника появились потери: двое убитых и трое раненых. У одного орудия было отбито колесо. Но главная беда была в том, что сгорели все три их тягача. Водители поставили их рядом с домами, во время обстрела перегнать и не сумели и тягачи сгорели вместе с постройками.

"Надо срочно уходить... - решал Сливный. - Ну, минчане, - ругал он водителей тягачей, - ну, подвели нас..."

- Нечаев! - позвал он своего командира взвода. - Лошадей достать хоть из-под земли, и чтобы через пять минут были здесь.

На окраине деревни стояла колхозная конюшня, на это они обратили внимание еще вечером, но не сгорели ли там лошади во время боя?

Орудия Сливного вели огонь по немецкой пехоте, которая, чувствуя, что в деревне одни артиллеристы, а стрелков нет, пошла вперед в рост. Снаряды шли с перелетом, а картечи у Сливного, как нарочно, не было, поэтому вести огонь из орудия по пехоте было равносильно тому, что стрелять по воробьям из пушки.

Минут через десять-пятнадцать лейтенант Нечаев с двумя бойцами пригнал четырех лошадей, и это было за какую-то минуту до того, как лейтенант Сливный готов был отдать приказ достреливать лоток со снарядами и взрывать орудия: немцы были всего в двухстах метрах и вели прицельный огонь.

Орудия прицепили мигом, на лошадей сели по двое. Остальные бегом - из-под носа у немцев. Испорченное орудие Сливный успел подорвать гранатой, и, видя, что немцы уже заходят в деревню и если поторопятся, то ему не уйти, побежал догонять батарею.

* * *

Удар третьей колонны танков противника пришелся по дивизиону старшего лейтенанта Степана Братушевского артполка полковника Смолина, который стоял в боевых порядках обескровленных батальонов 409-го стрелкового полка.

Передовой отряд танков - двадцать три машины - развернулся на дивизион веером, как на учениях.

Полковник Смолин, наблюдавший эту картину со своего НП, позвонил Братушевскому:

- Ну, теперь держись, сынок! Не торопись, можешь подпустить метров на триста, замаскирован ты хорошо. Я за тобой - все вижу. Если будет трудно - говори, я от Ильченко два орудия подкину, у него пока потише. Проверь у Арзамаскина одно орудие - сектор обстрела у него маловат. Комиссар к вам пошел, встречайте.

- Пехота отходит! Пехота, говорю, отходит, - закричал в трубку Братушевский.

- А ты стой! Пехоту соберем!

- Да я ничего. Конец связи, товарищ полковник.

Меньше чем через полчаса старший лейтенант Братушевский сам позвонил в штаб полка:

- Пять танков подбил, но повреждено два орудия. Отремонтировать можно, расчеты уцелели. И снарядов мало - по тридцать на орудие. Срочно снаряды!

- Высылаю тебе артмастерскую и машину со снарядами. Держись! - прокричал в трубку полковник Смолин.

Когда на батарею въехала полуторка, ее тут же облепили бойцы из расчетов, быстро выгружая ящики со снарядами, а артмастера - лейтенант Зверев и сержанты Вашурин и Никольский - чуть пригибаясь, побежали на огневые, где стояли поврежденные орудия.

Осмотрев первое орудие, лейтенант Зверев оставил Вашурина разбирать его, а сам с Никольским перешел на вторую огневую. Лейтенант Леонид Зверев понимал, что от их умения и быстроты зависит сейчас боеспособность не только батареи, но и обстановка на этом участке. Но дело он знал, опыт имел большой, и если пехотинец мог похвастаться, что разбирает винтовку с закрытыми глазами, то же самое Зверев мог сказать о пушке.

У второго орудия был поврежден прицел и разбита панорама. Минут за сорок они вдвоем заменили приборы на новые, проверили их и передали расчету, который уже, было, приуныл, что остались "безлошадными". Только он с Никольским успел перейти к первому орудию, как начался артналет.

Лейтенант Зверев, всем телом ощущая близкие разрывы, горячие удары воздуха от них и сильную резь в ушах, хотя и лежал с открытым ртом, все же через несколько минут понял, что оглох, и когда Никольский после артналета что-то прокричал ему, он не услышал ничего, кроме свиста в ушах.

Все-таки Зверев понял, что артналет кончился. "Надо продолжать ремонт", - упрямо подумал он, с трудом вставая на ноги.

Каким-то чудом орудие не было ни уничтожено, ни даже дополнительно повреждено. Когда, наконец, ремонт был закончен и Зверев посмотрел на часы, то подумал, что они встряхнулись и стоят: по ним выходило, что работали они три часа. Ему же показалось - не более часа. В голове шумело, слух не восстановился. Нервное напряжение и усталость были такими, что шатало, но на душе было удовлетворение: не дали пропасть дорогостоящей технике, и эти два орудия, которые немецкие танкисты уже, конечно, поторопились записать на свой счет, еще будут стрелять.

Дивизион старшего лейтенанта Братушевского за полдня боя уничтожил одиннадцать танков, позиции свои удержал, но оставшиеся танки из этой колонны, перегруппировавшись, нащупали-таки брешь где-то правее и покатили на юг, на Родню.

Вечером полковник Смолин окончательно убедился, что его полк в окружении. Мучила мысль, что они остались одни: пехота куда-то ушла еще днем. Связи ни с ней, ни со штабом дивизии не было, посланные связные не возвращались.

Где-то позади и справа слышались рокот танков и выстрелы, надо было отходить, но приказа не было, и полковник Смолин чувствовал, что такого приказа может теперь и не быть. Из состояния растерянности его вывел начальник штаба полка капитан Полянцев.

- Товарищ полковник, - уверенно начал он, - разрешите доложить обстановку. Имеем в наличии только дивизион капитана Пономарева в составе двенадцати орудий. Связи с Братушевским нет и на месте его орудий нет. С ним был комиссар полка товарищ Макаревич. Возможно, немцы их заставили отойти на юго-восток. Связь со штабом дивизии и с соседям нарушена...

- Это я и так все знаю! Что вы предлагаете? - резко перебил его Смолин.

Своего начальника штаба он уважал и ценил, но немного недолюбливал за педантичность и излишнюю, как ему казалось, аккуратность. Сам Трофим Смолин был старым рубакой, за плечами была империалистическая и гражданская, долгие годы медленного роста от командира батареи до командира полка. Учеба, служба, и вот уже третья на его веку война.

- Оставаться здесь нам нет смысла, - продолжал Полянцев. - Пока есть возможность выйти даже без боя, ночь нам поможет. Предлагаю: собраться в кулак и колонной двигаться в направлении Костюковичи - Сураж. Предварительные распоряжения я отработал. Разрешите карту.

- Сураж? - не понял полковник Смолин. - Да вы что, капитан, драпать собираетесь до Суража? Эх, комиссар не слышит, он бы вам сказал...

- Я показал только направление возможного отхода полка, товарищ полковник. Но обстановка складывается так, что нам придется отходить действительно на десятки километров, и именно на юг.

Полковник Смолин задумался: "Что он такое говорит... Как это складывается обстановка, что на десятки километров собрался отходить? Мы же наступаем! - но вспомнил сегодняшние бои с танками, без всякого предупреждения уход пехоты и с ужасом подумал: "А если за нами пустота и никаких наших частей нет? Это опять окружение?"

Дальше