Содержание
«Военная Литература»
Военная история

I. Так была проиграна вторая мировая война

На рассвете 26 августа 1939 г., за шесть дней до начала войны, команда особого назначения германского вермахта внезапно захватила Яблунковский перевал в Польше. Она имела задание держать его открытым до подхода передовых частей сухопутных войск; при этом было захвачено в "плен" свыше 2000 польских солдат. Приказ Гитлера отложить предусмотренное на 26 августа наступление уже не смог вовремя достигнуть этого "отряда для действий в темноте". Ему пришлось мелкими группами отойти к германской границе.

Только 31 августа 1939 г. Гитлер отдал окончательный приказ на наступление: 1 сентября, в 4 часа 45 минут утра, германские дивизии вступили в Польшу. Вторая мировая война разразилась, когда Англия и Франция (включая доминионы), выполняя свои союзнические обязательства перед Польшей, по истечении сроков предъявленных ими ультиматумов 3 сентября объявили войну Германии. Они не остановились даже перед серьезными последствиями своего шага, как на то до самого конца надеялся Гитлер, пребывая в состоянии между иллюзией и самообманом. Когда шеф-переводчик министерства иностранных дел перевел ему фатальные слова ноты западных держав, он "словно застыл... и сидел в своем кресле совершенно безмолвно и неподвижно". Представление Гитлера о малодушной и уступчивой позиции Англии и Франции не подтвердилось; не сыграла и его крупная козырная карта пакт с Советским Союзом о ненападении от 23 августа: союзники были полны решимости положить предел осознанной ими еще весной экспансионистской политике Гитлера. Время, когда они мирились со свершившимися фактами, миновало. С момента германского захвата Чехии и Моравии они, поддерживаемые в том президентом США, повернули руль своей политики на 180 градусов: вступив в Прагу, Гитлер "перешел Рубикон".

В отличие от 1914 г. в отношении 1939 г. проблема вины за войну как таковая, собственно, не стоит, хотя и ее исторические оценки могли бы быть более дифференцированными, чем это сформулировано в многочисленных послевоенных исследованиях. [8]

Что касается возникновения первой мировой войны, то западногерманские и иностранные исследователи сходятся сегодня в том, что следует говорить о разделенной ответственности. Все участники этой войны, как выразился однажды Ллойд Джордж, в большей или меньшей степени "втянулись" в конфликт, причем каждый из них, вступая в нее, искренне верил, что должен защищаться с оружием в руках от нападения извне! Статья 231 Версальского договора, возложившая вину за войну исключительно на Германию и ее союзников, роковым бременем легла на плечи молодой Веймарской республики. После разрушения системы европейских государств в результате первой мировой войны предпринятая в 1919 г. неудавшаяся попытка новой организации Европы создала питательную почву для дальнейшего, чреватого тяжкими последствиями хода развития. Версальский мир ни территориально, ни политически, ни тем более морально не мог удовлетворить европейские нации, особенно побежденные; не способен он был и содействовать желательному всестороннему взаимопониманию. Созданная тогда Лига Наций, несмотря на отдельные ее достижения, оказалась не в состоянии разрешить споры на международном уровне, так как должна была принимать решения только единогласно и к тому же не обладала достаточной исполнительной властью. Но особенно далеко стояли в стороне от Лиги Наций Соединенные Штаты Америки, которые вышли из первой мировой войны в качестве властно-политической и особенно идеологической ведущей силы, а затем вновь впали в изоляционизм.

В эту эпоху, которая, кроме того, характеризовалась экономической депрессией и духовными кризисами, демагоги находили себе послушные массы, которые давали им возможность посулами и обещаниями осуществлять собственные политические идеи. Несомненно одно: в 1933 г. Гитлер начал свою внешнюю политику с борьбы против версальского "диктата". Под лозунгом "мира" он шаг за шагом освободил Германию от наложенных на нее ограничений и на свой манер помог вновь обрести полную действенность односторонне сформулированному в 1919 г. праву народов на самоопределение. Но за этой националистически и шовинистически (volkisch) обрамленной политикой пересмотра Версальского договора, которую его пропагандисты изображали в самом благоприятном свете, скрывалось с самого начала нечто гораздо большее. Наряду с внутренней консолидацией и созданием тоталитарного фюрерского государства, формирование которого Гитлер ускорил жестокими средствами и методами, он целеустремленно преследовал (поначалу лишь слабо осознаваемые как реализация идей его книги "Майн кампф") две крупные цели: не останавливающееся ни перед каким риском завоевание "соответствующего численности населения жизненного пространства" на Востоке (при одновременном [9] сведении счетов с большевизмом) и установление своего господства в Европе, с которым он намеревался связать ее националистическое преобразование в духе своей расовой теории. Однако решение о времени и направлении той или иной акции (действовать "так или так") он всегда оставлял за собой, не принимая его до самого последнего момента.

Движимый присущим ему внутренним нетерпением и опасением не успеть до конца собственной жизни осуществить свое исторически уникальное "дело", Гитлер в своей политике не считался ни с какими правилами человеческого и национального сосуществования. Поскольку его акции начиная с 1935 г. не наталкивались на сколько-нибудь значительное сопротивление европейских держав, он действовал все смелее и смелее: восстановление всеобщей воинской повинности и ввод войск в ремилитаризованную Рейнскую область в сочетании с форсированным вооружением таковы были первые этапы его начинавшихся престижных успехов. Вместо того чтобы с самого начала поставить его на место, что при военном превосходстве западных держав в первые годы национал-социалистского господства было все еще возможно, Англия и Франция (недооценивая методы и динамику тоталитарной национал-социалистской системы) считали, что смогут скорее способствовать решению всех спорных вопросов политикой умиротворения. В 1936 г. Гитлер осуществил сближение с Италией, к которому стремился ("ось" Берлин Рим), а также укрепил позицию Германии как бастиона против большевизма, заключив с Японией Антикоминтерновский пакт. Год спустя он на секретном совещании 5 ноября 1937 г. в самом узком кругу заявил, что для него в решении вопроса о германском жизненном пространстве есть только один путь силы, а без риска этот путь немыслим.

Когда 4 февраля 1938 г. Гитлер сместил с занимаемых ими постов имперского военного министра генерал-фельдмаршала фон Бломберга и начальника генерального штаба сухопутных сил барона фон Фрича и принял командование вермахтом непосредственно на себя, был сделан еще один важный шаг: сильнейший инструмент государства, дотоле унифицированный лишь политически, теперь потерял и свою профессионально военную самостоятельность. Тем самым в будущей войне на долю Гитлера должна была выпасть роль полководца! Одновременно под его влиянием оказалась и дипломатия, когда он назначил имперским министром иностранных дел Риббентропа вместо барона фон Нейрата. После аншлюса Австрии, когда авторитет Гитлера в народе еще больше укрепился, он стал стремиться к ликвидации Чехословакии. Но сначала ему пришлось довольствоваться в Мюнхене в сентябре 1938 г. частичным решением: Германия получила Судетскую область, которая была занята 1 октября 1938 г. Хотя Гитлер 26 сентября и провозгласил [10] во всеуслышание в рейхстаге: "Чехи нам не нужны", уже в середине декабря он дал штабу Верховного главнокомандования вермахта (ОКВ){1}, пусть и с некоторыми оговорками, приказ принять все подготовительные меры для разгрома оставшейся части Чехии.

* * *

Вступление в Прагу положило начало решающему повороту к войне: отнюдь не насытившись и этой добычей, Гитлер обратил свой взор на Польшу. С 1935 г. он пытался привлечь ее на свою сторону для совместной борьбы против Советского Союза. Но от этого плана ему в конце 1938 г. пришлось отказаться, так как руководящие деятели Польши и не помышляли позволить сделать себя орудием национал-социалистской агрессивной политики, надеясь в качестве "третьей силы" в Европе проводить независимую политику. Они отвергли и гитлеровские предложения по решению вопроса о Данциге и коридоре от 21 марта 1939 г., а тем временем западные державы 31 марта дали Польше свои гарантии. Гитлер денонсировал германо-английское военно-морское соглашение и германо-польский договор о ненападении (28 апреля) и одновременно заключил военный союз с Италией ("Стальной пакт"), а также, конкурируя с западными державами, активизировал дипломатические усилия в отношении Москвы, чтобы получить свободу рук против Польши. Это привело 23 августа 1939 г. к заключению пакта о ненападении между Германией и Советским Союзом.

После того как Гитлер в начале августа принял окончательное решение напасть на Польшу, германо-польские отношения стали все более обостряться. Эксцессы многих поляков в отношении "фольксдойче"{2}, сознательно раздувавшиеся национал-социалистской прессой, дали Гитлеру желанный повод к насильственному вторжению. Правда, заключение польско-английского пакта о взаимопомощи от 25 августа и заявление Италии о ее неготовности к войне привели еще раз к отсрочке нападения. Но 31 августа 1939 г. Гитлер дал приказ о вступлении вермахта после того, как прямые польско-германские переговоры не состоялись и Польша, совершенно не понимавшая своих действительных военных возможностей, во второй половине дня 30 августа объявила мобилизацию.

Критически мыслящий политик тех драматических августовских дней 1939 г. [германский посол в Риме] У. фон Хассель так описал свои впечатления: "...Гитлер и Риббентроп хотели войны против Польши и сознательно пошли на риск войны с западными державами, до последних дней испытывая колеблющуюся по своей [11] температуре иллюзию, что те останутся нейтральными. Поляки же с их польским высокомерием и славянской податливостью ходу событий, проникшись доверием к Англии и Франции, упускали любой еще остававшийся шанс избежать войны. Лондонское правительство, посол которого сделал все, дабы сохранить мир, в последние дни прекратило этот бег наперегонки и совершило своего рода "Vogue la galere"{3}. Франция пошла по этому пути с гораздо большими колебаниями. Муссолини не жалел усилий для того, чтобы избежать войны ...". Характерно, что уже в этой первой кампании военная цель Гитлера далеко выходила за рамки разгрома вражеских вооруженных сил: он хотел вести борьбу до полного уничтожения Польши!

Разумеется, вторая мировая война возникла не только в результате честолюбия и жажды власти отдельного лица. Но свободной от вины за эту вторую европейскую катастрофу едва ли была какая-либо держава, ибо все позже участвовавшие в войне государства ранее оказывали более или менее сильное содействие национал-социалистской политике. Однако факт остается фактом:

Гитлер сознательно развязал войну против Польши и тем самым вызвал вторую мировую войну. Поэтому он несет за нее такую ответственность, какая вообще "мыслима в рамках крупных всемирно-политических процессов" (Херцфельд).

Начало второй мировой войны, вызвавшее у немецкого народа отнюдь не восторг, а скептицизм и мрачные предчувствия, застало вермахт в разгар его строительства. Оно велось очень быстрыми темпами, почти что в спешке, и притом вширь, а потому ему не хватало глубины в области вооружения и кадров. Таким образом, Германия обладала еще далеко не готовым к действию инструментом войны даже при том, что по производству современных видов вооружения она и опережала западные державы. Из требуемого четырехмесячного запаса вооружения всякого рода в наличии имелось в среднем 25%; боеприпасов для зенитной артиллерии и авиационных бомб хватало всего на три месяца, между тем как запасы горючего из резервов и текущей продукции в лучшем случае покрывали потребности лишь четырех военных месяцев. Генеральный штаб сухопутных войск никаких оперативных приготовлений к наступлению, за исключением касающихся Польши, не предпринял, ибо рассматривал сухопутные войска исключительно как боеспособное средство обороны. Вопреки утверждениям обвинения на Нюрнбергском процессе главных немецких военных преступников (1945-1946), будто германский генеральный штаб еще [12] до 1939 г. разработал планы наступления на западные державы, сегодня твердо установлено: первая директива главного командования сухопутных войск (ОКХ){4} о стратегическом сосредоточении и развертывании войск датирована 19 октября 1939 г.

Причем и эту директиву Гитлер руководящим чинам ОКХ навязал. Ведь еще в сентябре он оказался перед выбором: или пренебречь своими последними политическими и только что совершенными военными захватами, или же "окончательно" рассчитаться с западными демократиями, которые, как он позднее заявил генералитету, вот уже несколько десятилетий противодействуют консолидации рейха. Учитывая ту быстроту, с какой блестяще руководимые ОКХ и командованием групп армий германские войска шагали в Польше от успеха к успеху (между тем как Франция, почти бездействуя, отсиживалась за своей линией Мажино!), и растущее понимание того факта, что Великобритания, вступив в войну, будет биться до последнего, Гитлер хотел использовать мнимое благоприятствование момента и вынудить противника к решающей битве.

При этом проблема нейтралитета не играла для него никакой роли; если Германия победит, никто об этом и не спросит таков был его аргумент.

Импульсивный и беззастенчивый образ действий, при котором он не считался со взглядами других и оценками положения своими ближайшими военными советниками, привел Гитлера в октябре к поспешному решению: пока он, как казалось, обладает военным превосходством, нужно как можно скорее напасть на западные державы и уничтожить их. Когда Гитлер после так называемого мирного предложения от 6 октября 1939 г. приказал ускорить оперативные приготовления к наступлению и, не дожидаясь ответа западных держав на свое предложение, назначил первую дату 25 ноября 1939 г., это вызвало возмущение у командующего группой армий "Ц" генерал-полковника фон Лееба. Он писал в своем дневнике: "[...] все распоряжения [...] указывают на то, что это безумное наступление с нарушением нейтралитета Голландии, Бельгии и Люксембурга действительно собираются предпринять. Итак, речь Гитлера в рейхстаге была всего лишь обманом немецкого народа". Не только он и генеральный штаб сухопутных войск, но и ряд других командующих задействованных на Западе армий справедливо сомневались в том, что еще этой же осенью удастся добиться решающей победы; к тому же польская кампания выявила очевидные недостатки сухопутных войск. На различных совещаниях по обсуждению обстановки они неоднократно обращали внимание Гитлера на то, сколь мало германская армия в данный момент по обученности личного состава и по вооружению отвечает высоким [13] требованиям похода на Запад. Разумеется, на основе опыта первой мировой войны они оценивали боеспособность противника, в том числе и французов, очень высоко. Генерал-полковник фон Браухич [главнокомандующий сухопутными войсками ] попытался в последний раз сделать это в драматической беседе с Гитлером 5 ноября и вместе с начальником своего генерального штаба генералом Гальдером вновь и вновь предпринимал попытки трезво изложить все военные точки зрения и убедить Гитлера использовать любую возможность мира. Это трагическое противоречие (с одной стороны, желание не допустить расширения конфликта и превращения его в новый мировой пожар, а с другой необходимость со всем профессионализмом двигать вперед приготовления к военной кампании) предъявляло высочайшие требования к их нравственному чувству ответственности и к их солдатскому чувству долга. Всю глубину этого конфликта с собственной совестью может оценить, однако, только тот, кто был вынужден действовать на таком же посту и получил такое же воспитание. Сегодня мы можем только предполагать, в состоянии какой внутренней борьбы находился начальник генерального штаба сухопутных войск, если он задумывался над тем, не является ли устранение Гитлера единственным выходом из этого запутанного положения. Но он и его единомышленники не решились на этот последний шаг, ибо считали, что такой поступок был бы нарушением традиции, к тому же подходящего преемника нет; кроме того, молодой офицерский корпус, веривший в фюрера, ненадежен, но прежде всего для этого еще не созрело настроение внутри страны.

Но так как Гитлер продолжал форсировать подготовку к наступлению, ОКХ всеми средствами по меньшей мере затягивало переход в это наступление, надеясь тем самым дать место политическому, мирному решению конфликта, который пока еще не разгорелся открыто ("сидячая война"). Однако после того, как Гитлер объявил борьбу со всеми "критиканами", у ОКХ остался только один путь: со всей энергией посвятить себя подготовке наступления. Плохая погода, а также неприкрытая оппозиция его планам побудили Гитлера зимой 1939/40 г. 20 раз переносить дату начала наступления. Кроме того, разработанная ОКХ по его инициативе директива о стратегическом сосредоточении и развертывании войск не сулила ему большого успеха, а потому он продолжал поиски лучших и более перспективных решений, скорее непреднамеренно, чем умышленно, сам затягивая запланированное наступление!

Тем временем внимание Гитлера приковало к себе положение на севере Европы. Советско-финская зимняя война могла дать западным державам возможность под предлогом военной поддержки Финляндии встать твердой ногой в Норвегии и овладеть шведскими [14] рудными залежами; это означало для Германии опасную угрозу ее флангу. Союзное верховное главнокомандование действительно занималось таким планом. Но операция "Везерюбунг" ("Везерское учение"), готовившаяся с января 1940 г. прежде всего ввиду желания военно-морского флота заполучить Норвегию в качестве своей оперативной базы, упредила действия союзников всего на несколько часов. 9 апреля 1940 г. части германского вермахта заняли Данию и захватили Норвегию; лишь боевые действия по овладению Нарвиком затянулись до начала июня.

Кампания на Западе, начавшаяся наконец 10 мая 1940 г., при благоприятных для Германии предпосылках (крупные пробелы в области вооружения, боевой подготовки личного состава, а также оснащения танками и автомашинами были за время зимы 1939/40 г. в значительной мере устранены), никоим образом не была превентивной мерой для защиты от "планомерно готовившегося совместно с бельгийским и нидерландским генеральными штабами продвижения" войск западных союзников в Рурскую область, как то утверждала национал-социалистская пропаганда. Хотя Гитлер и попытался политически оправдать свои действия и переложить ответственность за них на оба нейтральных государства, на самом деле эти действия определялись в первую очередь его собственными стратегическими соображениями. Он явно считал, что военной победой на континенте сможет побудить своего главного врага Англию принять его условия и, до предела используя все экономические резервы, сумеет быстро закончить войну. Это было второй его военной целью и вместе с тем его первым ложным умозаключением! К тому же осенью 1939 г. он еще имел неверные представления о фактической боеспособности германского вермахта и, несмотря на предостережения специалистов, переоценивал собственную вооруженную силу. Этому его свойству будет суждено приобрести роковое значение в другой взаимосвязи с ведшейся им войной. Здесь у Гитлера впервые обнаружилось то расхождение между понятиями "хотеть" и "мочь" в военной области, которое постоянно углублялось у него с годами!

* * *

Какой триумфальный момент для ефрейтора первой мировой войны, когда 24 июня 1940 г. он получил из Дорна телеграмму, в которой его бывший верховный полководец кайзер Вильгельм II поздравил фюрера с "огромной победой"! То, что не удалось императору за четыре года ожесточенной войны, несмотря на величайшее напряжение всех сил, он, Гитлер, совершил всего за несколько недель. Франция сокрушена в ходе поистине невиданной в современной военной истории кампании, от которой просто [15] захватывает дух, а англичане изгнаны с континента военный подвиг такого масштаба, какой не снился даже самым смелым оптимистам, а оплачен совсем незначительными потерями! В Компьенском лесу, на историческом месте 1918 г., Франция должна теперь подписать в целом умеренные германские условия перемирия.

Гитлер, с 1933 г. шагавший от одного успеха к другому, уже одержавший победу в трех военных кампаниях, теперь достиг вершины своей стремительной карьеры. Его предсказания вновь оправдались: противники были сломлены в кратчайший срок. Теперь он явно достиг своей далеко идущей цели! Он добился этого благодаря своему "инстинкту" в выборе подходящего момента, при помощи которого почти с уверенностью лунатика вел до сих пор свою внешнюю политику. Казалось, он и с войной справляется так же легко опять-таки благодаря своей "интуиции". Национал-социалистическая пропаганда не знала удержу, в превосходных степенях восхваляя Гитлера: из "величайшего государственного мужа" со времен Бисмарка она теперь сделала из него и "величайшего полководца всех времен"!

Сфера господства Гитлера простиралась отныне от Нордкапа до испанской границы, ограждаемая от врагов, пожалуй, самыми боеспособными вооруженными силами в мире. И хотя зимой 1939/40 г. критические, более того, оппозиционные голоса мужественно предостерегали от похода на Запад, победа в мае и июне 1940 г. либо заставила их надолго замолчать, либо лишила их всякого резонанса. Престиж Гитлера в народе решающим образом укрепился. Немало религиозно мыслящих немцев считало, что "человек, добившийся таких успехов, ниспослан им самим Богом"! Даже такой умный и обладающий острым зрением наблюдатель, как Уве фон Хассель, писал в своем дневнике: "Никто не может оспаривать величия, достигнутого Гитлером. Но это ничего не меняет во внутреннем характере его деяний и не умаляет тех ужасных опасностей, которые угрожают всем высшим ценностям. Демонический Спартак может действовать только разрушающе..."

В союзе с Италией, которая вступила в войну 10 июня 1940 г., Гитлер теперь держал в своих руках судьбу Центральной Европы. Легко понять, что самомнение большинства немцев возросло, но надежный глазомер, определяющий, что возможно и что невозможно в политической и военной областях, был ими утерян! Ведь это всего-навсего вопрос ближайших дней, ну, нескольких недель, и Англия, последний противник, прекратит почти бесперспективную борьбу! В самом узком кругу Гитлер вновь и вновь повторял: Англия побеждена, только не признает этого! [16]

Мы не можем оставить без внимания эту возникшую после непрерывной цепи успехов Гитлера психологическую ситуацию лета и осени 1940 г., если хотим правильно оценить начавшийся тогда период напряженности между политикой и самим ведением войны.

Англия Черчилля не сдалась; она оценивала свое положение в первую очередь как положение морской державы, и с этой точки зрения у нее не было никакой причины, заставлявшей ее сложить оружие. Именно в этом состояла особая, отличающаяся одна от другой оценка войны французом Петеном и британским премьер-министром. Для первого в мае июне 1940 г. речь шла об обычном военно-политическом столкновении, которому было суждено закончиться военным поражением Франции на континенте. Для Черчилля же конфликт решался не на традиционных полях сражений Европы, а всемирными и идеологическими факторами! К тому же он был убежден, что Рузвельт вскоре преодолеет изоляционистскую позицию американского конгресса и вступит в войну на стороне Англии. Таким образом, в данном пункте Гитлер оказался не прав, и очень скоро стало очевидно, сколь дорого обойдется ему эта ошибка! Ведь какими средствами и возможностями располагал он, чтобы склонить Англию к мирным переговорам?

Гитлера тех месяцев можно по праву сравнить с шахматистом, который в начале партии считает достаточными четыре-пять ходов, чтобы объявить противнику мат. Вот он уже готов сделать первый ход, но вдруг начинает колебаться, ибо надеется прийти к цели быстрее, более эффективным ходом. Однако в самый последний момент отказывается и от него, чтобы в конце концов снова прибегнуть к своему излюбленному ходу.

Так, поначалу он все свои надежды возложил на усиленную воздушную и морскую войну. Еще до начала второй мировой войны Гитлер неоднократно утверждал: смертельную рану Англии можно нанести только всеобъемлющей экономической войной; будучи отрезанной от импорта, она долго продолжать сопротивление не сможет. А значит, все дело в том, чтобы захватить на побережье Ла-Манша подходящие базы для подводного флота и авиации и оттуда начать широкомасштабные военные действия по установлению блокады Англии. Если зимой 1939/40 г. борьбу против британских надводных и подводных сил начал германский военно-морской флот, то после похода против Франции должна была в более крупном масштабе вступить в дело люфтваффе. Гитлер, а особенно Геринг надеялись посредством широко задуманного воздушного наступления сделать Англию покладистей и тем самым создать предпосылки для окончательного разгрома врага. Для этой [17] цели были выделены два воздушных флота, насчитывавшие около 2000 самолетов, которым англичане в критические дни июля августа могли противопоставить всего лишь 600 700 истребителей.

13 августа началась первая фаза "воздушной битвы над Англией" (операция "Орел"); ее первоначальной целью было добиться превосходства в воздухе. Кроме того, совершались крупные налеты на вражеские базы истребительной авиации и опорные пункты противовоздушной обороны. Во второй фазе, начавшейся 5-7 сентября, предусматривалось разгромить экономический потенциал и деморализовать население Британских островов. Но ни то, ни другое не удалось! Не говоря уже о крупных потерях немецкой авиации в результате сильной, хорошо руководимой английской противовоздушной обороны, а также об отсутствии четырехмоторных бомбардировщиков дальнего радиуса действий для ведения стратегической воздушной войны, что привело к провалу операции, ее пришлось постепенно прекратить потому, что на первый план все сильнее выдвигалось стратегическое сосредоточение и развертывание сил против Советского Союза и с этой целью надо было держать воздушные флоты в боевой готовности.

Борьба с Англией на море, естественно, могла привести к успеху лишь в далекой перспективе. Причины этого коренились прежде всего в военно-морской политике третьего рейха. После германо-английского соглашения 1935 г., установившего соотношение тоннажа германского и британского военно-морских флотов 35:100, война с Англией как возможная еще не рассматривалась. Только в начале 1938 г. Гитлер впервые заявил адмиралу [главнокомандующему военно-морским флотом] Редеру, что надо готовить военно-морской флот к столкновению с Англией и осуществить направленные на это меры. Затем командование военно-морским флотом на командно-штабных учениях проработало возможность его использования в войне против Англии и пришло к выводу, что до тех пор, пока германская крейсерская война будет вестись в основном подводными лодками, ядро британского флота уничтожить не удастся. Результатом было принятие рассчитанной на шесть лет (до 1944 г.) программы, целью которой являлось значительное увеличение личного состава флота и количества кораблей, особенно крупных (план "Z"), чтобы в предположительном случае быть лучше вооруженными. Гитлер приказал обеспечить этому расширению ВМФ приоритет перед обеими другими составными частями вооруженных сил (сухопутными войсками и люфтваффе).

Однако поставленная двойная цель ведения морской войны (борьба против вражеского торгового флота и ликвидация британского господства на море), по словам историка Хубача, страдала отсутствием "всякого политического опыта и понимания стесненности [18] Германии своим континентальным положением". Хотя командующий подводным флотом будущий гросс-адмирал Дёниц требовал усиленного развития своего рода оружия (так как, по его мнению, только оно в случае военного конфликта, обладая соответствующими силами на морс, могло решить исход войны), отстоять свою точку зрения ему не удалось. В конце концов Гитлер еще 22 июля 1939 г. приказал объявить своим офицерам-подводникам, что до войны с Англией дело ни в коем случае не дойдет, ибо это означало бы "Finis Gеrmaniae"{5}!

Начало войны застало германский военно-морской флот врасплох. К этому моменту он имел, образно говоря, всего лишь туловище, поскольку план "Z" едва начал осуществляться. Его слабость по сравнению с одним только английским флотом выражалась соотношением 1:7,5 в крупных и средних надводных кораблях, а в миноносцах 1:9,2, и только в подводных лодках соотношение было равным. Такое положение следовало предвидеть в результате германской военно-морской политики, проводившейся с 1935 г. Но Гитлер полагал, что сможет пойти на риск войны, несмотря на вражеское превосходство на море; находясь в плену представлений, присущих континентальному мышлению, он хотел добиться решения исхода войны с морской державой Англией на суше.

Навязать британскому флоту бой в форме "морского сражения выстроившихся кораблей", как это имело место в первой мировой войне, было по вышеназванным причинам невозможно, а тактически уже и едва ли приемлемо. Напротив, германский военно-морской флот должен был попытаться всеми имеющимися в его распоряжении средствами предпринять против Британских островов экономическую войну и военную блокаду, успех которых мог быть тем больше, чем лучше исходные базы. Главнокомандующий военно-морским флотом первым делом распорядился прекратить все крупные постройки по плану "Z" (за исключением кораблей, уже спущенных со стапелей), чтобы ускорить выпуск подводных лодок, и вооружить вспомогательные суда для охоты за торговыми судами ("каперская война"). Вместо 300 подводных лодок, которые Дёниц требовал в качестве минимума для успешной морской войны против Англии, Германия имела всего 57, а из них пригодных к военным действиям только 46. В результате перенесения центра тяжести в военно-морском флоте на субмарины теперь должно было строиться ежемесячно 29 подводных лодок. Но так как эта программа не была включена в число самых первоочередных мер по вооружению, в марте 1940 г. пришлось на длительный срок сократить производство до 25 в месяц. Однако даже и эта программа, хотя [19] бы приближенно, не была осуществлена за первые два года войны. В первом полугодии 1940 г. работавшие с крайним напряжением верфи построили 2, а до декабря б подлодок, и только в конце 1941 г. число выпускаемых ими подлодок достигло 20 в месяц.

Поэтому в первый год войны командование военно-морского флота могло направлять в оперативное пространство только 1214 подводных лодок. Но для решающего успеха этих сил не хватало! Вторая фаза битвы за Атлантику, начавшаяся после норвежской операции в июне 1940 г. при значительно более благоприятных для военно-морских действий стратегических условиях (новые базы в Бискайском заливе!), показала, каких результатов мог бы достигнуть германский военно-морской флот при большем числе подводных лодок: только 12 действовавших в оперативном пространстве подлодок за период до марта 1941 г. потопили 2,31 млн. брутто-тонн, что во много раз превышало водоизмещение всех вновь построенных в Англии кораблей.

Иное решение проблемы нанесения решающего удара по Англии обещала высадка на Британских островах (операция "Морской лев"). Новейшие исследования подтвердили, что этот план нельзя отнести только к области психологической войны. Проводя подготовку к его осуществлению, Гитлер отнюдь не просто блефовал, ведя приготовления, а всерьез намеревался крупными силами высадиться в Англии, как только для этого будут созданы безусловно необходимые условия.

ОКМ{6} и ОКХ уже в ноябре-декабре 1939 г. дали первые разработки такой операции. По приказу ОКВ эти планы с июля 1940 г. обсуждались и дополнялись всеми составными частями вермахта. 16 июля Гитлер приказал принять подготовительные меры для высадки на тот случай, если Англия не проявит готовности пойти на мир. Условиями успешной морской и сухопутной операции он считал: превосходство немецкой авиации в оперативном пространстве, свободный от мин проход для транспортных судов в обоих направлениях, обеспечение флангов на Ла-Манше установкой заградительных минных полей, изгнание английского военного флота из района южного побережья Британских островов, а также необходимость сковывать все остальные расположенные в Англии части германскими военно-морскими силами и, наконец, создание сильной береговой артиллерии по всему фронту канала. В ходе оперативного планирования весьма скоро возникли разногласия между ОКМ и ОКХ. Гросс-адмирал Редер придерживался мнения, что имеющихся в настоящее время соединений военно-морского флота (после потерь в Норвегии) хватит самое большее для высадки на узкой базе. В противоположность этому генерал-фельдмаршал [20] фон Браухич и генерал-полковник Гальдер требовали создания плацдармов на широком фронте (300 км) для того, чтобы различные группировки сухопутных войск могли поддерживать их операции с флангов. В конце августа Гитлер решил подготовить высадку на плацдарме около 120 км. Но в сентябре он опять перенес первоначально запланированную на 21 сентября высадку. 12 октября он отодвинул высадку на весну 1941 г.; тем самым "Морской лев" практически сдох.

К числу разочарованных отказом от этой операции принадлежал и Муссолини. Еще в конце июня он сообщил Гитлеру в одном письме, сколь горячо приветствует он высадку в Англии; в начале июля он обещал предоставить для этого 10 итальянских дивизий и 30 эскадрилий своей авиации. Он хотел, по крайней мере символически, подкрепить новое братство по оружию! Но 13 июля Гитлер дал ему понять, что должен отклонить это предложение прежде всего ввиду необходимости стандартизации оружия при крупной операции по высадке. Он же, дуче, пусть лучше сконцентрирует свои усилия на ведении войны в Средиземном море.

Гитлер отказался от операции "Морской лев" в конечном счете потому, что германская люфтваффе не могла выполнить поставленную перед ней задачу в требуемом объеме. Что касается командующего военно-морскими силами, то в своих докладах Гитлеру он настойчиво подчеркивал, что не может принять на себя ответственность за высадку в 1940 г.; к тому же до сих пор не удалось полностью обеспечить необходимый объем транспортных судов для снабжения войск. Эти опасения Редера явно оказали воздействие на Гитлера. Тот чувствовал себя в большей степени "специалистом" сухопутной войны и к операциям на море относился довольно скептически. Поставить на карту в результате по сути рискованной операции свою только что приобретенную репутацию "величайшего полководца всех времен" казалось ему слишком смелым; предостережением ему служил и кризис в ведении боевых действий по овладению Нарвиком. А во всем, что касалось его личного престижа, Гитлер был чрезвычайно чувствителен!

К этому добавлялась неблагоприятная метеообстановка, которая, как уже часто бывало, ставила под вопрос успех операции. Но все вышеназванные причины кажутся не имевшими для его решения такого важного значения, как надежда разбить Англию, разгромив Россию.

С вступлением в войну Италии возник театр военных действий и на Средиземном море, который Гитлер поначалу считал полностью доменом своего партнера по "оси". Однако главнокомандующий сухопутными войсками, а в первую очередь главнокомандующий военно-морским флотом настойчиво указывали ему на то, какое значение имеет средиземноморская стратегия в рамках борьбы [21] против Англии. Редер придерживался взгляда, что ведущиеся здесь операции (скажем, против Гибралтара, против Канарских островов с целью закрыть вход в Средиземное море и отрезать Мальту, защита вишистской Северной Африки от вражеских высадок, прорыв к Суэцкому каналу и изгнание противника с Ближнего Востока) скорее отвечают радиусу действия германских вооруженных сил.

Так с июля 1940 г. встал вопрос о захвате Гибралтара (операция "Феликс") с испанской помощью. Поскольку отношения между "осью" и Испанией на основе той помощи, которую Германия и Италия оказывали ей в гражданской войне, были весьма дружественны (Франко еще 3 июня с восторгом поздравил Гитлера с германскими военными успехами), Гитлер надеялся вскоре привлечь эту страну к борьбе на своей стороне.

В июле он поначалу активизировал дипломатические усилия по привлечению Испании к реализации своих планов. Но Франко, хотя и склонялся после германской победы над Францией к участию в войне, с одной стороны, сознательно сильно завысил свои требования: так, он потребовал военные материалы всякого рода, тяжелое оружие, боеприпасы, горючее, оснащение и пшеницу для своей страны, еще не преодолевшей последствий внутренних столкновений. С другой стороны, его привлекало приобретение новых территорий, таких, как Гибралтар, Французское Марокко, часть Алжира (Оран), расширение колонии Рио-де-Оро за счет Франции и район Гвинейского залива. Но пойди Гитлер навстречу этим желаниям, пришлось бы вступить в конфликт с вишистской Францией, а это в тот момент противоречило его намерениям! Кроме того, приходилось опасаться, что тогда под знамя де Голля перейдут и другие части французских колониальных владений. Итак, Гитлер встал здесь перед несомненной дилеммой!

Вполне возможно, колебания Франко были вызваны несгибаемой позицией Англии. До тех пор пока Великобритания не была действительно повержена, в случае его вступления в войну жизненный нерв Испании ее снабжение морем оказался бы под величайшей угрозой. Когда же Гитлер 23 октября предложил каудильо в начале 1941 г. вступить в войну, тот снова уклонился от определенного ответа, забаррикадировавшись требованиями больших поставок техники и оружия. Адмиралу Канарису, начальнику германского абвера, пришлось 7 декабря 1940 г. снова задавать в Мадриде вопрос, согласится ли Испания хотя бы пропустить германские войска через свою границу с целью захвата горных укреплений. Но и на сей раз Франко отказался, заявив, что его страна еще не в состоянии пойти на этот шаг по экономическим причинам. Несомненно, это было всего лишь внешним предлогом: неудачные операции итальянцев в Греции и Северной Африке, успехи англичан в воздушной битве в сочетании с тем фактом, [22] что Гитлер все еще не рискнул предпринять высадку на Британские острова, вполне могли открыть испанскому правительству первые отчетливо видимые слабые места "оси"; да к тому же английский посол в Мадриде умел их эффективно подчеркнуть. Поэтому Гитлер в середине декабря 1940 г. счел, что политические предпосылки для операции "Феликс" уже отсутствуют, и 9 января 1941 г. от нее отказался. В остальном же Средиземное море было для него прежде всего итальянским театром военных действий, а подлежащая осуществлению здесь стратегия ослабление английских позиций не казалась ему серьезной альтернативой его планам на Востоке!

Как сообщил [начальник штаба оперативного руководства вермахта] генерал Йодль в докладе гауляйтерам 7 ноября 1943 г., Гитлер еще во время Западной кампании сказал ему о своем "принципиальном решении" ликвидировать большевистскую опасность, как только это позволит военное положение Германии. Действительно, после победы над Францией нападение на Советский Союз (план "Барбаросса") все сильнее овладевало помыслами и желаниями Гитлера. Однако отнюдь не "жизненное пространство на Востоке", насильственное завоевание которого уже с 20-х годов пронизывало политические расчеты Гитлера, служило главным активизирующим моментом; нет, главным импульсом являлась наполеоновская идея разбить Англию, разгромив Россию.

Большое число уцелевших военных документов, относящихся к лету 1940 г., едва ли оставляет какое-либо сомнение в том, что Гитлер начал серьезно планировать нападение на Советский Союз уже с июля 1940 г. и в принципе (правда, вначале с некоторыми временными оговорками) был полон решимости предпринять его еще весной 1941 г. Однако ОКВ отговорило его от этого, ибо русская распутица могла создать трудности продвижению германской армии на Восток.

* * *

21 июля 1940 г. Гитлер приказал ОКХ подробно изучить все предварительные условия наступления на Востоке и начать соответствующие приготовления. Как заявил Гитлер Браухичу и Гальдеру десятью днями позже, он считал, что Англия скорее заключит мир, если Советский Союз ее последний возможный, потенциальный союзник на континенте будет уничтожен. Продолжительность операции на Востоке он определял примерно в пять месяцев! Тогда Германия сможет считать себя "неограниченным господином" в Европе и на Балканах! [23]

Вне всякого сомнения, начавшееся тем временем советское продвижение в Прибалтике и в Юго-Восточной Европе (аннексия Бессарабии и Северной Буковины) в июне 1940 г. не столько обескуражило, сколько обеспокоило нацистское руководство; ибо в результате этого возникла несомненная угроза важным для Германии румынским нефтяным районам. Ведь со времени подписания германо-русского секретного соглашения от августа 1939 г. Гитлеру было ясно, что его партнер рано или поздно представит свой счет за "спокойное поведение" во время германских наступлений.

В остальном же из ставших ныне известными документальных источников явствует, что Гитлер принял решение о нападении на Советский Союз отнюдь не на основании указанных выше событий. Гораздо больший вес имели следующие соображения.

Если Советский Союз последняя континентальная шпага Англии будет побежден, у Великобритании едва ли останется какая-либо надежда на перспективное сопротивление. Ей придется прекратить борьбу, особенно если удастся побудить Японию к действиям против Англии в Восточной Азии, прежде чем вступят в войну США.

Если же она, несмотря на все это, будет сражаться дальше, Гитлер решил путем захвата Европейской России осуществить завоевание новых огромных экономически важных областей, используя резервуар которых, он в случае необходимости сможет выдержать и более длительную войну. Тем самым наконец-то осуществлялась его великая мечта: Германия приобретала на Востоке то жизненное пространство, на которое она претендовала для своего населения. Одновременно ни одно государство в Европе больше уже не могло оспаривать у Германии главенствующее положение; ставший обременительным конкурент устранялся и больше не мог продолжать свою "вымогательскую тактику"! Не последнюю роль играло и то соображение, что "окончательное столкновение" обеих систем национал-социализма и большевизма однажды все равно станет неизбежным; данный момент казался Гитлеру наиболее благоприятным для этого, ибо Германия обладала сильными, испытанными в боях вооруженными силами и, кроме того, была высокооснащенной для войны страной.

Разумеется, только переговоры с Молотовым в ноябре 1940 г. в Берлине окончательно избавили Гитлера от последних сомнений в том, что принятое им решение правильный и единственный выход. Эти переговоры показали, что единство между обоими жаждущими экспансии партнерами в вопросе о разделе "сфер интересов" в мировом масштабе теперь, а также и в будущем едва ли возможно. [24]

В этой связи необходимо разрушить одну все еще распространенную легенду: германское нападение на Советский Союз в 1941 г. (как об этом свидетельствуют результаты изучения документальных источников) не являлось превентивной войной. Решение Гитлера осуществить его было порождено отнюдь не глубокой тревогой перед грозящим Германии предстоящим советским нападением, а явилось конечным выражением той его агрессивной политики, которая с 1938 г. становилась все более неприкрытой.

Как можно судить, Советы не считали нападение на Германию в 1940/41 г. средством своей политики; до тех пор они осуществляли свои намерения гораздо более безопасным "холодным путем" их излюбленным методом! При внезапном нападении летом 1941 г. не было захвачено никаких документов, которые бы, несмотря на сосредоточение советских войск у границы, давали основание для выводов о вражеских наступательных намерениях. К тому же Красная Армия еще только собиралась модернизировать свои танковые войска и авиацию. И наконец, Хрущев на XX съезде КПСС выдвигал против Сталина тяжкие обвинения именно в том, что тот, несмотря на британские предупреждения, не придавал достаточного значения возможности германского нападения и верил, что все еще имеющиеся разногласия между обоими государствами можно устранить дипломатическим путем. Другой вопрос, естественно, что сделал бы Советский Союз, если бы положение Германии, скажем после высадки в Англии, стало менее благоприятным? Но такой способ рассмотрения лежит за пределами стремления к историческому познанию.

Однако не имели ли место в эти драматические месяцы 1940 г. предложения и усилия с германской стороны закончить войну политическим путем? Разве Гитлер не достиг при помощи оружия своей великой цели? "Честь Германии" была восстановлена! "Позор Версаля" смыт! Чего проще было предложить разбитому врагу великодушный мир? К сожалению, ответить на этот вопрос с полной уверенностью мы сегодня еще не можем; хотя документы германской внешней политики и дают на этот счет некоторые важные разъяснения, они все же оставляют многие вопросы открытыми. Что же касается цитируемой сотрудником имперского министерства иностранных дел Хессе в его "Воспоминаниях" состоящей из многих пунктов программы, на основе которой Гитлер якобы был готов заключить выгодный мир с Англией, то она до сих пор не имеет документального подтверждения. Поэтому некоторые выводы, позволяющие ответить на поставленный выше вопрос, мы можем сделать лишь из поведения самого Гитлера в то время. [25]

Возможно, непосредственно после победы на Западе он некоторое время предавался иллюзии, что сможет установить мир, но окончание войны политическим путем уже зависело не только от его волевого решения, а во многих отношениях определялось его роковой внешней политикой по отношению к своим союзникам. 23 августа 1939 г. он предоставил восточную часть Польши Советскому Союзу; без сомнительных по своему результату переговоров статус-кво здесь было не восстановить. Кроме того, зловещая немецкая оккупационная политика в Польше с ее первыми "мерами по уничтожению чуждых расовых элементов" затрудняла любой разговор о восстановлении этого государства. А Италия выдвинула в качестве цены за свое участие в войне высокие территориальные требования (Ницца, Корсика, Тунис, часть Алжира, владение Средиземным морем, базы в Сирии, Трансиордании, Палестине, Ливии и Египте).

Решающим было, однако, то, что Гитлер вовсе и не думал закончить войну, отказавшись от своих последних политических и военных завоеваний. Он уже носился с мыслью предположительно превратить Бельгию в "гау Фландрия", а Голландию в еще одну гау! Поскольку в результате своей довоенной политики он потерял за границей всякий кредит доверия (так что Черчилль провозгласил ожесточенную, с "кровью и слезами" борьбу до победного конца), Гитлер видел перед собой только одну возможность: принудить противника принять его условия. Но обладала ли национал-социалистская Германия на длительный срок такими средствами?

Его "Призыв к разуму" от 19 июля 1940 г. был в целом не чем иным, как попыткой нового алиби перед мировой историей. Ведь на самом деле он не содержал никаких реальных предложений, ибо его принятие означало бы капитуляцию Англии! Но Гитлер, хороший психолог (по крайней мере в обращении со своим народом), знал, сколь эффективной была его попытка переложить моральную ответственность за продолжение борьбы на противника. В беседе с итальянским послом Алфиери 1 июля 1940 г. он дал понять, что в данный момент активно готовится к осуществлению новых крупных задач; поэтому важно сделать Англию в глазах всей мировой и германской общественности ответственной за дальнейший ход событий. Тем самым он усиливает собственную позицию и ослабляет позицию врага; уже в "Мирном призыве" от 6 октября 1939 г. он руководствовался такими мыслями.

Все говорит за то, что Гитлер после Западной кампании не предпринимал серьезных усилий к тому, чтобы закончить войну политическим путем, то есть посредством переговоров в духе подлинного компромисса, или же использовать искусство достижения возможного с допущением уступок. Напротив, доминировали его империалистическое стремление к применению силы, та все более [26] безудержная политика насилия, которую он считал возможным проводить сейчас, когда германский вермахт явно не имел на континенте сколько-нибудь значительного, равноценного себе противника. Одновременно Муссолини 26 июня, в чрезмерно восторженных выражениях поздравляя Гитлера с "колоссальным успехом", потребовал своего участия в захвате Англии. Им тоже владело не столько искреннее желание установить мир, сколько тревога, как бы не оказаться обойденным при предстоящей вскоре "дележке добычи".

В выборе средств для окончания войны летом 1940 г. Гитлер полностью просчитался. Его принятые в то судьбоносное время решения, которые можно охарактеризовать как первую крупную цезуру во второй мировой войне, показывают: после триумфа на Западе он был преисполнен веры в то, что теперь сможет реализовать все свои далеко идущие властно-политические цели при помощи остро отточенного испытанного меча своего вермахта. Отныне планы его больше не знали никаких пределов: в начале 1941 г. он даже приказал штабу оперативного руководства вермахта разработать проект германского продвижения в Афганистан против Индии (Англии). Поистине трагическим обстоятельством было то, что его меры и наметки уже не наталкивались на ту сильную волей военную оппозицию, как это было еще зимой 1939/40 г. Но ведь его прогнозы в конечном счете всегда оправдывались! Отказавшись от высадки в Англии (не в последнюю очередь из-за провала воздушной войны) и решившись напасть на Советский Союз, Гитлер тем самым вызвал катастрофу Восточной Европы.

* * *

Цепь германских ошибок в командовании войсками и стратегических ошибочных решений началась еще в 1940 г. с Дюнкерка.

По оперативному плану наступления на Западе предусматривалось уничтожить войска западных союзников в широкомасштабном сражении на прорыв и окружение. Для этого группа армий "Б" ("Север"), которой предназначалась роль наковальни, должна была принять на себя удары противника в центральной части Бельгии, между тем как группе армий "А" ("Юг") следовало сильными моторизованными и танковыми соединениями пробиваться на Сомме, а затем, повернув на север и действуя подобно молоту, заставить врага вести бой с "перевернутым фронтом" и разбить его. Но в кульминационный момент операции, 24 мая 1940 г., Гитлер и командующий группой армий "А" Рундштедт остановили неудержимо пробивающиеся вперед танковые дивизии на линии канала Ла-Манш (от Ланса до Гравелина), чтобы сохранить эти [27] войска для второй фазы наступления, а ликвидацию котла предоставить в первую очередь авиации. Тщетно протестовали главнокомандующий сухопутными войсками и его начальник генерального штаба против этого приказа, имевшего весьма серьезные последствия. Гитлер предоставил командованию группы армий "А", то есть нижестоящей инстанции, самому принять решение, когда именно ввести в бой подвижные соединения. Командование же этой группы войск только 25 мая пришло к иной оценке обстановки, дав разрешение на наступление моторизованных и танковых соединений.

Тем временем противник лихорадочно использовал драгоценные часы "боевой передышки" на своем западном фланге и создал здесь свою оборону. Знаменитый "стоп-приказ" германским танковым войскам у Дюнкерка дал союзникам возможность спасти из этого котла и эвакуировать в Англию свыше 350 000 человек. К тому же люфтваффе не смогла выполнить свою задачу в полном объеме, и операции обеих групп армий не были завершены достаточно энергично и последовательно, поскольку ликвидация котла рассматривалась как задача более или менее второстепенная. Командование германского вермахта, находившееся во власти своего континентального мышления, слишком поздно разглядело имевшуюся у противника возможность эвакуировать свои войска, вместо того чтобы заставить их сражаться до последнего патрона. Таким образом, главные силы союзных соединений оказались на Британских островах, и несколькими месяцами позднее значительная их часть с новым оружием (в частности, из Америки) опять была введена в бой теперь уже в Северной Африке.

Вместо уничтожающей победы Гитлер добился лишь "ординарной". Правда, сделать отсюда выводы в том духе, что при тотальном поражении Великобритания заключила бы мир и что поэтому Германия упустила свой великий исторический час, просто-таки позволив вырвать из своих рук уже ощутимо близкую пальмовую ветвь победы, значило бы зайти слишком далеко. Черчилль наверняка и тогда продолжил бы бороться с несгибаемой стойкостью. Поэтому значение эпизода с Дюнкерком для дальнейшего хода всей второй мировой войны не следует драматизировать и переоценивать, как это делается в различных послевоенных публикациях.

Через десять месяцев после заключения перемирия на Западе начались операции против Греции и Югославии (6 апреля 1941 г.), которые еще раз продемонстрировали высокое германское военное искусство и за несколько недель были победоносно закончены. Со времени итальянского нападения на Грецию в октябре 1940 г. положение на Балканах все более обострялось и достигло своей [28] кульминационной точки в форме антигерманского военного путча в Белграде. Точно так же, как поддержка Италии в Северной Африке весной 1941 г., эти бои во всех отношениях отвечали боевым возможностям германского вермахта.

Однако при нападении на Советский Союз (22 июня 1941 г.) это казалось проблематичным по меньшей мере до тех пор, пока не устранена как противник Англия. Но Гитлер был твердо уверен, что сможет разгромить Советский Союз в ходе молниеносной войны. Впрочем, надо признать, что такое мнение было не только у него одного. Такую точку зрения разделяли в то время ведущие военные чины не только в Германии (ОКВ и ОКХ), но и в Соединенных Штатах и Англии. Так, американский военный министр и его начальник штаба ожидали, что эта кампания продлится "минимум месяц, а как максимум три месяца"! Это объяснялось, с одной стороны, поразительными успехами вермахта до лета 1941 г., за которыми весь мир следил отчасти с удивлением, а отчасти и с растущим страхом, а с другой полной недооценкой советской силы сопротивления и способности к восстановлению офицерского корпуса после его крупных "чисток" в 1936 1938 гг. Объяснялось это и слабой боеспособностью Красной Армии в зимней войне с Финляндией.

Гитлер намеревался при помощи сильных танковых клиньев окружить и уничтожить сосредоточенные и развернутые в Западной России вооруженные силы, чтобы затем достигнуть такой оборонительной линии, с которой советская авиация более не могла бы угрожать территории рейха. Перед ним маячила конечная цель: отсечь азиатскую часть России от европейской по общей линии Волга Архангельск. Несмотря на отсрочку нападения на 5 6 недель из-за Балканской кампании, он надеялся еще до наступления зимы захватить Москву и Донбасс.

По оценкам отдела Иностранные армии Востока (ОКХ), Красная Армия насчитывала тогда 158 боеспособных дивизий, которым противостояли 153 германские (и дополнительно около 40 дивизий союзников). Учитывая такой паритет сил, имевшийся и на Западе в 1940 г., командование вермахта тем более полагало, что ему удастся победно закончить кампанию в короткий срок.

Еще до начала военных действий ОКВ дало служившую в качестве рабочей основы стратегическую директиву, в которой были обрисованы задачи вермахта после разгрома Советского Союза. ОКВ явно хотело избежать ошибок, допущенных во время похода против Франции, и на этот раз принять подготовительные меры также и на период после завершения боевых действий на этом театре войны, чтобы таким образом быстрее и без помех осуществить затем намеченные планы. Именно эта директива ?32 обнажила не только континентальную односторонность, но и претенциозные [29] масштабы германской стратегии, которые грозили взорвать все прежние представления оперативного ведения войны и которые, несомненно, являлись результатом непрерывной серии успешных "молниеносных войн" германского вермахта! Гитлер хотел, не более и не менее, как вслед за победой на Востоке в 1942 г. сокрушить позицию Англии как мировой державы на Средиземном море посредством широко задуманных операций на суше в форме тройных клещей. 60 дивизий должны были держать "Восточный вал" (Архангельск Волга); один удар предусматривалось нанести из Ливии через Египет с целью пробиться до Сирии; второй через Болгарию при возможном вовлечении в войну Турции и третий через Кавказ и далее через Иран, чтобы концентрированным наступлением уничтожить британские позиции.

Поразительные первоначальные германские успехи в приграничных сражениях в России (три группы армий к середине июля, как и предусматривалось, вышли на линию Двина Днепр), казалось, оправдывали все надежды на быстрое окончание кампании. 23 июля Гитлер заявил, что еще в этом году дойдет до Волги и вступит на Кавказ. За несколько дней до того руководящие чины ОКХ высказали точку зрения, что Восточная кампания вполне может быть выиграна в течение 14 дней. Количество ежедневно захватываемых пленных, а также число разбитых, по донесениям, русских дивизий давали основание предполагать, что главные силы установленных к тому времени советских дивизий, а именно 200 из них, уничтожены и потому как максимум лишь под Москвой можно еще раз ожидать более сильного сопротивления. Когда же подошло время отдавать приказы о том, как следует продолжать операцию после достижения первых целей наступления, Браухич и Гальдер предложили сосредоточить все силы только против Москвы, благо боеспособность подвижных соединений еще позволяла применить их для решающей операции и следовало использовать остававшиеся до зимы два месяца сентябрь и октябрь. ОКХ надеялось, что ему удастся дать последнюю битву на уничтожение у ворот советской столицы, ибо здесь оно справедливо ожидало столкновения с главной частью еще остававшихся у противника боеспособных сил. Как мы сегодня знаем. Советы действительно сосредоточили для обороны Москвы свыше 40% соединений, имевшихся в их распоряжении на всех фронтах.

Но Гитлер придерживался иного взгляда: для него в первую очередь были важны политико-идеологические и военно-экономические цели. На Севере он желал захвата Ленинграда, чтобы преградить России выход в Балтийское море и одновременно установить связь с Финляндией по суше, а также для того, чтобы уничтожить этот оплот большевизма; на Юге его манили к себе [30] богатые пшеничные поля Украины. К тому же он рассчитывал использовать продвижение на Кавказ в качестве средства давления на нейтральную Турцию, которую он хотел бы видеть участвующей в войне на своей стороне.

Почти 6 недель, как признавал сам Гитлер, длилось принятие этого "самого тяжелого решения" во всей Восточной кампании. 21 августа 1941 г. оно было принято вопреки предложению ОКХ. Основной тон и характер этой директивы давали понять, что верховный главнокомандующий вермахта едва ли собирается прислушиваться к советам своего ближайшего военного окружения, если взгляды этого окружения не совпадают с его собственными. "Предложение сухопутных сил о продолжении операций на Востоке от 18.8 не согласуется с моими намерениями. Я приказываю следующее..."так начинались его высказывания, в которых он назвал Москву последней после Ленинграда, Крыма и Донбасса целью наступления. Это далеко идущее решение еще больнее ударило по ОКХ, которое уже с августа с несомненной обескураженностью вынуждено было констатировать, насколько сильно недооценило оно способность Советского Союза к сопротивлению и имеющиеся у того возможности в кадровом, техническом, а также и в политическом отношении. Но понимание этого пришло слишком поздно. Тем не менее Гитлер неоднократно отмахивался от вполне оправданных предостережений генерального штаба, называя их "пораженчеством", и более не придавал им необходимого значения, ибо полностью полагался на свою собственную способность выносить суждения! Столь категорично он в оперативное ведение войны еще не вмешивался никогда. Например, под Дюнкерком он, как мы уже отмечали, предоставил Рундштедту, командующему группой армий "А", взгляды которого совпадали с его собственными, самому принять последнее решение.

Теперь Гитлер более, чем когда-либо ранее, был полон решимости целиком и полностью взять на себя обязанности "полководца" и вмешиваться в ход операций не только спорадически.

Но как объяснить эту его постоянно возраставшую и все более зловещую военную заносчивость? Вероятно, ее следует отнести на счет его отнюдь не малозначительного участия в возникновении знаменитого плана "серпообразного удара", который создал предпосылки для победы на Западе в 1940 г. Вопреки многим утверждениям сегодня можно констатировать, что Гитлер еще в конце октября 1939 г. в самом узком военном кругу поставил на обсуждение вопрос, не является ли германский план наступления с целью прорыва и окружения южнее линии Мааса, Льежа и Нам юра перспективнее, чем ранее выработанный оперативный план, для того чтобы отрезать и уничтожить все, что противник бросит в Бельгию. Итак, здесь впервые прозвучала эта крупная идея, причем [31] за несколько дней до того, как (тогда еще генерал) Манштейн предложил ОКХ свою знаменитую разработку для наступления на Западе, которая с различными модификациями и обеспечила в мае 1940 г. военный успех. В это время Гитлер еще сильно зависел от окончательного суждения своих военных советников. Так как его предложение по различным причинам было отклонено, он уступил. Но когда он в феврале 1940 г. (минуя официальный путь) узнал о так называемом плане Манштейна, то неожиданно для самого себя обнаружил, в какой большой мере его первоначальная мысль оказалась близка к идее Манштейна этого признанного гения генерального штаба!

Гитлер не обладал ни военным опытом, ни соответствующим образованием; среди ведущих умов вермахта он был дилетант. Поначалу он высказывал свои планы большей частью в виде спонтанных экспромтов или как бы случайно в разговоре. Это были молниеносные озарения и в гораздо меньшей степени конкретные предложения, причем не вполне продуманные и не обоснованные до конца. Не владея аргументацией офицера генерального штаба, он давал полную волю всем своим интуитивным и внезапным мыслям. Импровизационно сказанное им его военные советники должны были облекать в надлежащую форму.

Неоднократно справедливо подчеркивалось, что Гитлер был в военной области кем угодно, но только не глупцом. Способность быстро схватывать суть дела, удивительная память на военные факты и цифры (которые, правда, не всегда выдерживали критическую проверку) и его особенная любовь вникать во все тактические подробности и до последней детали разрабатывать трудные частные или специальные операции таковы были наиболее бросающиеся в глаза качества этого военного самоучки, который, кстати, неустанно старался освоить самые разные проблемы ведения войны. Едва ли он сознавал четкие границы между чисто тактическими, оперативными и стратегическими соображениями. Ему было не по нраву трезво делать логические выводы, отчего он и к началу войны все еще не мог принимать самостоятельные решения оперативного уровня. В этом он во многом зависел от своих военных сотрудников, из числа которых наиболее сильное, однако до сих пор еще подробно не изученное влияние на его военное мышление и действия оказывал Йодль.

Когда же поход на Запад доказал превосходство германского военного инструмента, в психологии Гитлера произошло глубокое изменение: его все больше стала обуревать безумная идея быть "полководцем", который благодаря своей безошибочной "интуиции" может совершать то же самое, что и высококвалифицированные генералы и генштабисты! Теперь они давно уже не являлись для него неоспоримыми профессиональными авторитетами; наоборот, [32] он испытывал к этим военным специалистам растущее недоверие, почти что презрение. И это должно было вести ко все более роковым последствиям, по мере того как он шаг за шагом продолжал снижать значение ОКХ, этого специально предназначенного для руководства сухопутными войсками органа, и в конце концов фактически отстранил его от командования.

Но обратимся вновь к ведению войны в России. Наступление Гитлера на Юге, завершившееся успешной битвой за Киев, снова задержало на несколько недель решающий удар по Москве. После перегруппировки сил 2 октября 1941 г. началась операция "Тайфун", на которую ОКХ возлагало столь большие надежды. Шестью армиями наступала группа армий "Центр" под командованием фельдмаршала фон Бока, чтобы захватить столицу Советского Союза, а вместе с тем крупнейший транспортный и железнодорожный узел и нанести Красной Армии последний, уничтожающий удар. Однако ведшиеся до тех пор суровые бои на Востоке оставили уже свои зримые следы: в подвижных частях этой группы армий сохранилось лишь 30-40% их состава. Впервые стало доставлять немалые трудности снабжение войск, так как пропускная способность железных дорог оставалась намного ниже расчетной. К тому же далеко не все рельсовые пути были перешиты на германскую колею, да и налеты партизанских отрядов мешали функционированию транспорта.

Несмотря на это, сначала казалось, что все идет по желанному пути. Имперский шеф печати Дитрих даже заявил 9 октября 1941 г. по радио, что русский колосс повержен и больше никогда не поднимется. Не успел он это сказать, как факты уличили его во лжи! Начавшийся период распутицы замедлил быстрое продвижение группы армий "Центр", особенно моторизованных соединений, по безнадежно плохим дорогам России и предъявил высочайшие требования к снабжению и обеспечению войск (транспортные колонны были преимущественно колесные, помочь же здесь могли только гусеничные транспортные средства). Хотя советские историки и по сей день недооценивают это обстоятельство, оно явилось важным фактором последующей неудачи. Ведь наступление на Москву на несколько недель увязло в грязи и замедлилось. Между тем Советы получили ценную передышку для обороны Москвы; только в период морозов в середине ноября германским войскам удалось снова значительно продвинуться вперед. К северу от Москвы они приблизились к каналу Москва-Волга (в 30 км севернее столицы). Но теперь немецкие войска, находившиеся в непрерывных боях с июня 1941 г., оказались на пределе своих сил! [33]

В то же самое время на южном участке германо-советского фронта был захвачен Ростов-на-Дону, но его пришлось вскоре снова сдать. На Севере наступление тоже успеха не имело: Ленинград отразил все атаки группы армий Лееба. Несмотря на данную 1 декабря 1941 г. командующим группой армий "Центр" оценку обстановки как весьма серьезной (на 1000 км линии фронта у него имелась в резерве всего одна дивизия!), верховное главнокомандование вермахта, включая и ОКХ, приказало предпринять все для того, чтобы ценой последнего, крайнего напряжения сил достигнуть огромной поставленной цели, даже если войска совершенно выдохнутся.

Но все произошло не так, как надеялись. Наступила суровая русская зима, которая создала величайшие трудности для не подготовленных к таким погодным условиям немецких войск, а также парализовала движение рельсового и колесного транспорта по растянутым на 1500 км коммуникациям. К тому же 5 декабря 1941 г. началось первое, неожиданное контрнаступление Советов под Москвой. Незаметно для германской воздушной разведки вражеское Верховное главнокомандование подтянуло из своих стратегических резервов (особенно из Сибири) сильные, превосходно оснащенные для ведения войны зимой соединения и бросило их в бой, усилив их еще и нерегулярными частями импровизационного характера. Оно было вынуждено сделать это независимо от поведения на русской восточной границе японцев, с которыми в апреле 1941 г. был заключен договор о нейтралитете, ибо падение Москвы имело бы не только военные, но и тяжкие психологические последствия для боевой воли собственного народа!

В то время как командование вермахта в процессе этого первого крупного кризиса в ходе войны смогло перебросить на угрожаемый участок фронта до февраля 1942 г. всего 9 дивизий из своего резерва (и к тому же как раз в этот момент ввиду положения на Средиземном море оказалось вынуждено отправить на Сицилию крупные части 2-го воздушного флота). Советы, по немецким данным, усилили свой Западный фронт 50 пехотными и 17 танковыми дивизиями. Обладая весьма различной боеспособностью, эти дивизии делали под Москвой все, что было в их силах. Первоначально Советы намеревались остановить далеко продвинувшиеся немецкие передовые соединения и в меньшей степени пытались разгромить группу армий "Центр"; это намерение появилось у них только тогда, когда их операции стали успешно развиваться.

В этой критической ситуации категорический приказ Гитлера от 16 декабря 1941 г. оказывать фанатическое сопротивление и не отступать ни на одну пядь был, как единственный выход из положения, возможно, и оправдан; чисто психологически он, несомненно, [34] возымел свое действие и способствовал тому, чтобы оборонительные бои не превратились в катастрофу. 15 января 1942 г. Гитлер по настоянию ОКХ утвердил общее отступление на зимние позиции, которые следовало удерживать, несмотря на все вражеские атаки.

* * *

Так провалился крупный план разгромить Советский Союз за несколько месяцев, чтобы снова со всей силой возобновить борьбу против Англии; конец германских молниеносных кампаний уже обозначился! Еще в 1939 г. Гитлер мог с гордостью указывать на свое "деяние, достойное государственного мужа", выразившееся в том, что благодаря ему Германия сражается только на одном фронте; теперь же война на два фронта стала фактом, о котором Геббельс позже заметил в своем дневнике: такая война "рейхом еще никогда не выигрывалась". Сила сопротивления западных союзников и Советов в результате этого первого очевидного поражения германского вермахта значительно возросла, а нимб его "непобедимости" был разрушен. Англия же настоятельно нуждалась в передышке, чтобы ускорить свое вооружение и улучшить боевую подготовку своих соединений.

Недооценка русских пространств, а особенно людских и материальных сил и резервов Советского Союза была одной из главных причин неудачи Гитлера. К тому же большевистский режим оказался более способным к сопротивлению, чем предполагалось. Разумеется, этой германской неудаче содействовали и необычные климатические условия, а также упорное сопротивление вражеских войск. Советы провозгласили свою борьбу "Великой Отечественной ойной" и тем самым пробудили в русском народе все национальные чувства и страстное желание защищать свою Родину; за многие века истории России такой призыв всегда открывал огромные источники силы для борьбы против иностранных интервентов.

Однако здесь следует внести коррективу в широко распространенное заблуждение: военная победа в 1941 г. (захват Москвы) вряд ли привела бы к желанному повороту в ходе войны в пользу Германии! Было бы роковым заблуждением говорить здесь об "упущенной возможности". Советы, как это достаточно показали и последующие операции, еще далеко не исчерпали свои человеческие и материальные силы, хотя произошло это в немалой степени и благодаря американской помощи техникой и военными материалами. Но определяющим оставалось то, что Гитлер хотел не только уничтожить военные силы своего противника (законное стремление всех ведущих войну), но и осуществить планы, идущие гораздо дальше. Еще до начала военных действий против СССР он охарактеризовал предстоящую борьбу на Востоке как борьбу ради [35] уничтожения большевизма; он был полон решимости расчленить Россию, беззастенчиво эксплуатировать ее как колониальную территорию и деспотически подавлять "восточных унтерменшен". С этой целью он требовал от немецкого солдата безжалостной твердости, ибо не задача Германии "консервировать" врага. Более того, он требовал отказаться от старого понимания солдатской и боевой чести лишь для того, чтобы еще радикальнее осуществлять в захваченных областях свои собственные замыслы. Учитывая такие безумные военные цели на Востоке, являвшиеся выражением тоталитарной национал-социалистской идеологии, ожидание от противника уступок или предупредительности было совершенно исключено. Идеалы многих добровольцев испанцев, французов, фламандцев, валлонцев, норвежцев, датчан, хорватов, словенцев, нидерландцев и швейцарцев, считавших, что они борются на стороне стран "оси" за лучший порядок в Европе, подверглись такому же ужасному извращению, как и взгляды старых немецких солдат.

Но Москва означала большую цезуру в германском ведении войны и с другой точки зрения. Как отмечалось выше, Гитлер уже до осени 1941 г. неоднократно вмешивался в ее оперативное ведение, придавая последнему особые акценты. В так называемых директивах фюрера он определял стратегию большей частью в общих рамках, оставляя все же составным частям вермахта относительную свободу действий в их реализации. Теперь же он взял в свои руки все командование, особенно сухопутными войсками, отдавая приказы со всеми подробностями, вплоть до указания многих дивизий и некоторых полков, и ставил перемещения на поле боя в зависимость от своего личного решения; к тому же только он один являлся хозяином сложного и многослойного механизма военного аппарата. Еще до Дюнкерка он лишил власти ОКХ, а отставкой Браухича 19 декабря 1941 г. этот процесс был завершен. За несколько дней до того начальник генерального штаба записал в своем дневнике: "Теперь главнокомандующий сухопутными войсками больше даже не почтальон!" Это был потрясающий итог! Гитлер лично принял на себя командование сухопутными войсками, заявив при этом: осуществлять кое-как оперативное командование может каждый, а дело заключается в том, чтобы воспитывать армию в духе национал-социализма. Отныне он деспотически, спонтанно и, по большей части не слушая никаких советов, единолично определял закон ведения войны, не считаясь ни с какими максимами оперативного искусства. Но закат германского генерального штаба сухопутных войск как командного органа влек за собой катастрофу всей армии. [36]

Правда, критические дни под Москвой сильно потрясли и Гитлера. Но после того как он возложил ответственность за поражение, с одной стороны, на "стихийные силы природы", а с другой на "генералов во главе с Браухичем", сделав их козлами отпущения, Гитлер очень быстро восстановил свою прежнюю самоуверенность. Теперь он своим руководством должен добиться избавления от того, что, как говорил он Геббельсу, было опошлено постоянным "встреванием генералов в разговор"! И все же: был ли Гитлер готов извлечь уроки и сделать выводы из опыта сражения за Москву и заново продумать и взвесить военные возможности на всех фронтах? Это был вопрос очень важный, от ответа на который зависело многое.

Можно с уверенностью сказать: с кризисом под Москвой он еще раз справился. Хотя его стратегия и потерпела провал, но в свете тех месяцев (и об этом забывают многие критики) речь все же шла меньше о поражении, которое post festum становится ясным каждому наблюдателю, чем о неудаче, которая не проникла глубоко в сознание немецкого народа, в частности, и потому, что с декабря 1941 г. начались крупные успехи японцев, ловко выдвигаемые на первый план министерством пропаганды. Личная репутация Гитлера как "полководца" осталась неумаленной, а некоторое время спустя и войска на Восточном фронте снова прониклись чувством своего безусловного превосходства.

Но решение исхода войны на Востоке стало в 1942 г. еще настоятельнее необходимым, поскольку Гитлер, в своей легкомысленной переоценке японской силы, вместе с Италией в декабре 1941 г. объявил войну Соединенным Штатам Америки. Это означало тяжкую психологическую ошибку, хотя в тот момент вступление Америки в войну на стороне Англии было ввиду взаимной симпатии и тесного союза между обоими народами неизбежным, а открытый конфликт с США в результате подводной войны теперь давал Германии полную свободу действий. Отныне странам "оси" и их союзникам противостояли 75% населения, промышленности и сырья всего мира!

Германский оперативный план летнего наступления 1942 г. позволял сначала предположить, что Гитлер извлек выводы из опыта зимы 1941/42 г. Вместо прежних трех наступательных авангардов (групп армий "Север", "Центр" и "Юг") он хотел создать центр тяжести на южном участке германо-советского фронта: его оперативной целью являлась русская южная граница. На Севере следовало взять Ленинград, чтобы наконец установить связь с финнами по суше. С захватом остальной части Украины, Донецкого бассейна и Кавказа Гитлер надеялся заполучить "источники военно-экономической силы" Советского Союза (уголь, железная руда, [37] нефть); на пути туда должна была быть "окончательно уничтожена еще оставшаяся военная сила" противника! Как сказал Гитлер Геббельсу в одной беседе, он хочет на этот раз своевременно закончить операции и занять "зимние квартиры". При этом он предполагал создать на Востоке гигантскую оборонительную линию ("Восточный вал"), чтобы затем приостановить поход на Восток и через Сирию Египет нанести удар по Англии. Геббельс писал в своих дневниках, что на Востоке дело спокойно может дойти до 100-летней войны, которая не будет доставлять Германии никаких забот: она будет противостоять России, как Англия Индии.

В директиве ?41 от апреля 1942 г. Гитлер приказал провести наступление в четыре фазы: взятие Воронежа; уничтожение вражеских сил между Донцом и Доном; захват Сталинграда с взятием в ходе операции противника в клещи с северо-запада (вниз по течению Дона) и с юго-запада (вверх по течению Дона) и, наконец, поворот на Кавказ. Уже для одной такой операции сосредоточенных на южном крыле войск хватало не полностью. Кроме того, германские соединения в первые месяцы похода на Россию сильно пострадали; это было видно и из доклада об их состоянии и боеспособности от 30 марта 1942 г. Согласно этому докладу, из 162 действовавших на Восточном фронте дивизий полностью пригодны для предстоящего наступления были только 8; 3 после кратковременного доукомплектования, а 47 ограниченно пригодны для наступления, причем основная масса могла использоваться в лучшем случае для оборонительных целей. На 16 танковых дивизий приходились всего лишь 140 боеспособных танков, то есть меньше, чем их необходимо для оснащения одной-единственной танковой дивизии!

Но Гитлер был твердо убежден, что на этот раз одолеет судьбу! В то время как был успешно завершен захват Крыма, начавшаяся в конце июня операция ("Голубой план") первоначально оправдывала возлагавшиеся на нее ожидания. Она снова побудила Гитлера считать, что русские на пределе своих сил и свои последние резервы они уже ввели в бой под Москвой. Это противоречило оценкам отдела Иностранные армии Востока, который отмечал возрастающую силу Красной Армии. Советы научились на опыте первого года войны: ловким маневрированием они сумели вывести свои главные силы на своем южном фланге из создававшегося немецкого котла и отвести их на восток. Это положило начало роковому для немцев ходу событий.

Разногласия между Гитлером и его пока еще остававшимся в своей должности начальником генерального штаба генерал-полковником Гальдером стали совершенно невыносимы, когда он стал отбрасывать прочь любые советы и неоднократно по своему произволу менять группировку войск их переброской. Гальдер писал [38] 23 июля 1942 г. в своем дневнике: "[...] все еще имеющаяся недооценка вражеских возможностей постепенно принимает гротескные формы и становится опасной [...] О серьезной работе не может быть и речи. Болезненное реагирование на мгновенные впечатления и подчеркивание одних только недостатков в оценке руководящего аппарата и его возможностей вот то, что определяет характер этого так называемого руководства". Сверх того, в своей подписанной в тот же день директиве ?45 Гитлер дал понять, насколько далеко его стратегия отошла от классических принципов ведения войны: вместо первоначально предусмотренных эшелонированных операций он теперь призывает провести расходящееся по направлениям одновременное наступление к Волге и на Кавказ. Тем самым силам, которые к началу летнего наступления занимали фронт протяженностью 800 км, теперь приказывается захватить полосу протяженностью 4100 км (линия границы) и удерживать ее от вражеских атак! Не говоря о трудностях подвоза и снабжения, которые должны были возникнуть вследствие этого, стратегическая цель уже никоим образом не соответствовала наличным средствам. К тому же боевые действия в июле 1942 г. доказали, что ни на пути к Волге, ни на Кавказе главные силы советских войск разбить было нельзя.

В этом лежала главная причина позднейшей трагедии 6-й армии.

Путь к Сталинграду, сам замысел операции по директиве от 23 июля 1942 г. стали роковыми.

Хотя оба наступательных крыла в августе сентябре действовали еще успешно (группа армий "А" 21 августа подняла на Эльбрусе имперский военный флаг и преодолела своими горно-егерскими дивизиями Главный Кавказский хребет и продвинулась на расстояние 30 км до Сухуми, между тем как 6-я армия и 4-я танковая армия пробились в западную и северную части Сталинграда), они уже находились на крайнем пределе своих возможностей, к тому же не хватало горючего для подвижных соединений. Вместо того чтобы принять решение пожертвовать либо Кавказом, либо Сталинградом, дабы выстоять зимой, заняв укороченную линию фронта, Гитлер и дальше настаивал на овладении и удержании обеих позиций, хотя сам же считал далеко выдвинувшуюся дугу германского фронта на Дону и Волге опасной. Но, как это часто случалось у него, от осознания до вывода, то есть действия, путь был долог. К тому же своей собственной пропагандой, возвестившей 8 ноября 1942 г.: "Сталинград уже у нас в руках", он сам лишил себя какой бы то ни было оперативной свободы и свободы принятия решений. [39]

Советы обнаружили слабые места германского фронта на Дону (здесь стояли части союзников Румынии, Италии и Венгрии) и тщательно провели подготовку операции на окружение. Они так замаскировали свои приготовления, что германское командование (ОКХ) ожидало наступления против группы армий "Центр".

19 ноября 1942 г. враг превосходящими силами перешел в контрнаступление севернее и, южнее Сталинграда, прорвал линию фронта на участке румынских войск, за пять дней окружил 6-ю армию. Командующий ею генерал Паулюс тотчас же попросил у Гитлера свободы действий, чтобы пробиться со своей армией из котла, но тот отклонил эту просьбу, твердо заверив, что своевременно деблокирует ее, а до тех пор будет снабжать при помощи люфтваффе; последнее же было делом Геринга, который легкомысленно поручился, что обеспечит снабжение окруженных соединений по воздуху. Главным для Гитлера, как он заявил при обсуждении обстановки новому начальнику генерального штаба сухопутных войск [Цейтцлеру], был прежде всего "фанатический принцип" удержать Сталинград во что бы то ни стало, ибо сдать его означало потерять всю технику и город навсегда. А этого он не хотел и не мог сделать хотя бы уже из соображений собственного престижа!

В послевоенное время публицисты неоднократно и крайне резко критиковали Паулюса за то, что тот в первые дни ноября не предпринял прорыва на собственную ответственность, чтобы спасти 6-ю армию. Сколь мало учитывают они тогдашнее положение: ведь вера войск в свои силы еще не была утеряна и до тех пор высшее командование всегда справлялось со всеми кризисами! Кроме того, командование армии в окопах Сталинграда едва ли могло правильно судить, достаточно или нет имеет ОКХ сил для деблокады, а только что назначенный командующим группой армий "Дон" фельдмаршал фон Манштейн пользовался почти легендарным доверием; действия вопреки его решению совершенно выходили за рамки военных соображений командования 6-й армии.

Так и сражалась 6-я армия, заняв круговую оборону и надеясь на деблокаду извне и на снабжение по воздуху! Однако транспортные соединения 8-го авиационного корпуса вместо предусмотренных 300 т могли доставлять в котел ежедневно в среднем не более 90 т! Кроме того, соединения армейской группы Гота продвинулись в направлении Сталинграда всего на 48 км, затем они были вынуждены уступить сильному советскому натиску, особенно потому. что критическое положение группы армий "Дон" потребовало перегруппировки сил. 16 декабря Советы прорвали линию фронта и в полосе 8-й итальянской армии, в излучине Дона южнее Воронежа, [40] нанося главный удар на Ростов, чтобы одновременно отрезать группу армий "А" (Кавказ) и группу армий "Дон". Таким образом, Сталинград означал для Манштейна отнюдь не единственную и не последнюю проблему!

Между 19 и 22 декабря 1942 г. теоретически еще имелась последняя возможность для командующего 6-й армией вопреки полученным указаниям решиться на прорыв. Но Паулюс, воспитанный в духе германского военного мышления и повиновения, не захотел действовать без приказа вышестоящего командования. Поскольку же то не могло добиться от Гитлера разрешения на прорыв, Паулюс продолжал держаться в котле. Сегодня едва ли можно в точности судить, имела бы в тот момент перспективу на успех попытка прорыва кольца окружения, тем более что армия обладала незначительными запасами горючего, и что произошло бы тогда с огромным числом раненых. Подавляющее превосходство Советов в силах заставило 6-ю армию в конце января 1943 г. капитулировать. Сегодня мы знаем, что Сталинград временами сковывал 7 вражеских армий (66, 62, 64, 57, 2, 65 и 24-ю), насчитывавших более 60 дивизий, которых противнику частично не хватало во время его опасного удара в направлении устья Дона. Таким образом, Манштейн смог остановить вражеский удар и вновь стабилизировать весь Южный фронт, в то время как группа армий "А" (Кавказ) осуществляла основательно подготовленное отступление до Таманского полуострова (западнее Краснодара).

* * *

Сталинград был одной из крупнейших катастроф германской стратегии войны. Но она не являлась единственным и только лишь одним имевшим решающий характер поражением стратегического масштаба. В ноябре союзники высадились крупными силами в Алжире и Марокко; в то же самое время Роммелю пришлось под Эль-Аламейном со всей своей армией неудержимо отступать на запад, и отступление это закончилось в мае 1943 г. капитуляцией группы армий "Тунис". Именно эти три события и происшедший весной 1943 г. крах германской подводной войны означали в военном отношении поворотный пункт второй мировой войны. Генерал Йодль, ближайший советник Гитлера, признавал позже, что с этого момента "бог войны" отвернулся от Германии и переместился в другой лагерь. Военными средствами войну было больше не выиграть! Нейтралы и союзники Германии начали теперь все больше терять доверие к гитлеровской стратегии; психологическое воздействие этих поражений на немецкий народ было значительным. Стало вновь возрастать сопротивление групп дальновидных и сознающих свою ответственность политиков и военных системе, [41] которая и не думала делать необходимые выводы из изменившейся обстановки. Наоборот, она делала все для того, чтобы не закончить войну, даже если для этого придется принести в жертву немецкий народ, превратить Германию, наконец всю Европу в сплошные руины.

Между тем в тени описанных выше боевых действий находились с лета 1940 г. сначала итальянская, а затем совместная стратегия стран "оси" в Средиземном море. В послевоенные годы об этом написано много верного и отвечающего сути дела, но вместе с тем также много неправильного и неточного. Какие ошибочные решения на этом театре военных действий способствовали военной катастрофе 1945 г.?

Еще до начала второй мировой войны Италия ясно осознала, что в случае столкновения с Францией и Англией решающие события произойдут в Северной Африке и потому важно захватить британскую мощную военную крепость Мальту, а если возможно, то и Тунис (чтобы таким образом сохранить жизненно необходимую связь с собственными колониальными территориями). Однако никаких предназначенных для этого приготовлений ею предпринято не было. Поначалу, еще будучи "не ведущей войну", Италия очень скоро почувствовала на себе воздействие британской блокады Германии, когда весной 1940 г. столь важная для нее транспортировка немецкого угля морем была объявлена контрабандой. После крайне поспешного вступления в войну Муссолини прежде всего стремился расширить свои позиции на Средиземном море, разрушив "итальянскую тюрьму", стенами которой служили Гибралтар, Суэц и Дарданеллы, а выходами Корсика, Тунис и Мальта.

В духе "политики разделения оперативных сфер" (Германия ведет войну севернее Альп, а Италия южнее их) Гитлер полностью доверил борьбу на Средиземном море своему партнеру по "оси", несомненно роковым образом переоценив при этом итальянские возможности ведения боевых действий. Сюда добавилось еще то, что, несмотря на заключенный в мае 1939 г. военный пакт между Германией и Италией, никакие совместные военные цели установлены не были и соответствующие планы обсуждению не подвергались. Это упущение явилось первой фундаментальной ошибкой: вместо того чтобы тщательно координировать свои оперативные мероприятия на суше, на море и в воздухе, политическое руководство обеих сторон старалось сообщать другой стороне ровно столько, сколько требовала дипломатическая вежливость! Так, к примеру, весной 1940 г. не удалось скоординировать намеченные наступательные действия против Франции на Рейнском фронте. С одной стороны, преобладало взаимное недоверие, которое для ведения любой коалиционной войны служит зародышем поражения, а с другой именно генеральный штаб итальянских вооруженных сил [42] всячески противился вступлению своей страны в войну, ибо считал оснащение и боевую подготовку собственных войск совершенно недостаточными. Однако честолюбивый и стремящийся к самоутверждению Муссолини навязал свою волю генералам, предаваясь тщеславной надежде выиграть войну в кратчайший срок. Вот почему не было проведено никаких оперативных приготовлений для такой кампании, а сами итальянские вооруженные силы ввиду своей ограниченной боеспособности оказались не на уровне предъявленных им требований.

Какие представления были свойственны итальянцам в первые месяцы войны, видно из одного высказывания их военного министра в апреле 1940 г.: они хотели в "подходящий момент" повести "параллельную войну", однако "не вместе с Германией и не за нее, а за Италию". Это намерение было еще одним тяжким нарушением принципов ведения коалиционной войны. Характерным для этого братства по оружию на высшем уровне было как раз то, что оба главы государства взаимно преподносили друг другу обескураживающие fait accompli. Гитлер начал с того, что поставил Италию перед такими совершившимися фактами, как вступление в Прагу, заключение германо-советского пакта в 1939 г., высадка в Норвегии, посылка германской военной миссии в Румынию (итальянский министр иностранных дел хотя и был проинформирован, но, очевидно, не передал эту информацию Муссолини!). То же самое произошло при захвате Крита, а затем позже при начале похода на Россию. Вполне понятно, что Муссолини реагировал на это подобным же образом: 18 октября 1940 г. он напал на Грецию, не известив об этом предварительно Гитлера. Муссолини верилось, что он сможет применить здесь рецепт "блицкрига" столь же успешно, сколь и его партнер, и это имело необозримые последствия!

В июне 1940 г. Италия хотя и проявила инициативу в действиях против Мальты (уже 11 июня она впервые подвергла воздушной бомбардировке эту британскую военно-морскую базу), но несколько дней спустя итальянское адмиралтейство оценило положение таким образом, что захват острова пока необходимым не является; небольшой радиус действия вражеских торпедоносцев серьезной угрозы для снабжения Ливии морским путем не представляет, да к тому же оно может осуществляться за пределами радиуса действия английской авиации. А потому достаточно парализовать военный потенциал противника блокадой и налетами авиации.

Здесь не место подробно останавливаться на вопросе, возымела бы успех исподволь подготовленная высадка итальянцев на Мальту; ее гарнизон состоял в то время из 5 боеспособных батальонов и одного территориального полка с 3 самолетами. Однако приходилось считаться с решительными действиями франко-британского флота [43] в Средиземном море. Но после Французской кампании соотношение сил изменилось в пользу Италии. Как бы то ни было, в рамках ведения войны на Средиземном море Мальте суждено было оставаться для Италии "стрелой в ее теле", особенно в том случае, если бы англичанам удалось сохранить и укрепить ее как морскую и авиационную крепость, превратив таким образом в центр военных действий против итальянских коммуникаций. Но именно командование итальянских вооруженных сил с самого начала упускало возможности необходимых энергичных действий.

Однако решающую роль здесь сыграло то, что Муссолини, подозревая германскую сторону в претензии на руководство всеми, в том числе и итальянскими, военными действиями, с октября 1940 г. отказывался от предложений Гитлера поддержать его борьбу против Великобритании в Африке посылкой туда танковой дивизии и авиационного корпуса. Таким образом, по политическим причинам первоначально нечего было и думать после окончания наступления на Западе перенести центр тяжести германского ведения войны (скажем, с августа 1940 г.) на Средиземное море, как того неоднократно требовали в особенности главнокомандующий военно-морским флотом гросс-адмирал Редер, германский адмирал при итальянском адмиральском штабе и начальник германского штаба связи при главнокомандовании итальянских вооруженных сил. В своих отчетах и докладах они подчеркивали, что Италия одна не в состоянии устранить Англию из Средиземного моря; к тому же необходимо крепко удерживать в своих руках Французскую Северную Африку, чтобы создать в ней укрепления на случай вражеских высадок и одновременно усилить морскую войну против британских коммуникаций в Атлантике.

Положение изменилось только тогда, когда Италия после незначительных первоначальных успехов оказалась вынужденной остановить предпринятое по приказу Муссолини, вопреки сопротивлению генералов, наступление на Египет, а затем перейти к обороне и в конечном счете потерпела сокрушительное поражение. К неудаче привела и авантюра в Греции. Кроме того, сильный, но страдавший комплексом неполноценности в отношении английских военно-морских сил итальянский флот получил тяжелый удар при Таренте (ноябрь 1940 г.), а затем в марте 1941 г. пережил у мыса Матапан такое поражение, которое, с одной стороны, заметно изменило соотношение сил на море в пользу Великобритании, а с другой вынудило итальянский военно-морской флот, не имевший достаточной морской авиации для ведения разведки, в дальнейшем вести более чем осторожные, не нацеленные на решающий исход операции. Ввиду этого угрожающего хода развития теперь усилились обращенные к союзнику призывы итальянского верховного командования поддержать его оборонительные бои наземными и [44] воздушными силами. Гитлер, пораженный таким оборотом дела, приказал прежде всего перебросить на Сицилию авиационный корпус, который должен был бороться против английского судоходства в восточном и западном Средиземноморье. Тем самым было положено начало растущему бедствию раздробления германских сил.

* * *

В начале 1941 г. Гитлер решил в качестве дальнейшего шага направить в Ливию с оборонительной целью достаточно крупное танковое заградительное соединение, чтобы при всех условиях не допустить грозящей потери Северной Африки, так как ожидал, что эта потеря окажет отрицательное психологическое воздействие на боевой дух итальянских войск. Когда же в феврале 1941 г. генеральный штаб ВВС на основании приобретенного 10-м авиационным корпусом опыта тоже указал на значение Мальты, охарактеризовав ее как опасный "бастион" Англии, Гитлер потребовал от Муссолини полного разрушения этой британской военно-морской и военно-воздушной базы. К этому моменту и штаб оперативного руководства вермахта в своей памятной записке, составленной совершенно в духе ведения морской войны, подчеркнул необходимость срочно захватить Мальту.

Твердого решения задач успешной морской войны стран "оси" (руководимой со стороны Германии ОКВ) можно было ожидать лишь в том случае, если боевые действия в Северной Африке будут обеспечены достаточным снабжением.

Но Гитлер, который считал германские операции на Балканах и в Ливии прежде всего мерами по поддержке Италии и в меньшей степени предназначенными нанести там Англии смертельный удар, отнесся к захвату Мальты весьма скептически. Да и результаты разведки показывали, что высадка с воздуха на остров связана с большими трудностями. Поскольку же Гитлер полностью был во власти своих планов насчет России, он гораздо сильнее интересовался восточной частью Средиземного моря, где ему более важным казался захват Крита. В конце апреля 1941 г. он (поддержанный генералом Штудентом, командиром авиационно-десантного корпуса) приказал захватить Крит, что с большими потерями и удалось сделать в мае 1941 г.

За несколько недель до того генерал Роммель, вновь назначенный командир германского Африканского корпуса, принял смелое решение атаковать британский заградительный рубеж у Мерса-эль-Брега. Неудержимо продвигаясь вперед в боях с ослабленными Греческой кампанией англичанами, он в апреле пробился к египетской границе, однако взять Тобрук ему все же не удалось! Тем не менее в результате вмешательства германского вермахта [45] общее положение на Средиземном море стало менее напряженным и снова изменилось в пользу держав "оси", хотя проблема единого командования на этом театре военных действий так и осталась до конца не решенной. Новое предложение взять Мальту и более крупными силами предпринять наступление к Суэцкому каналу снова оказалось нереализованным: тем самым опять был упущен благоприятный момент для того, чтобы добиться здесь решающего поворота.

Как явствует из одобренной Гитлером памятной записки ОКВ о стратегическом положении к концу лета 1941 г., сначала следовало устранить Советский Союз как фактор силы, чтобы затем в 1942 г., "если можно, используя французские и испанские позиции" и при участии Турции "развернуть в полной мере битву в Средиземном море против Англии". Теперь Гитлер торопил Муссолини овладеть Мальтой, но Италия не имела для этого подготовленных специальных войск (парашютистов). Тем не менее генеральный штаб итальянских вооруженных сил приступил к разработке первых операций по захвату этого вражеского опорного пункта, однако, как обычно, без участия германских командных органов.

В то время как германские наступательные авангарды на Востоке пробивались к Москве, усиленные британские войска в Северной Африке предприняли наступление на Роммеля и, обладая превосходством в живой силе и вооружении, вынудили его отступить с позиций у Мерса-эль-Брега. Кроме того, они надеялись повести с Мальты более активную борьбу против транспортных судов вооруженных сил стран "оси", в результате чего потери последних возросли до 45%. (Часто называвшиеся в литературе цифры 63 и 77% опровергнуты в официальном труде итальянского адмиралтейства так же обоснованно, как и неоднократные упреки, будто итальянский флот недостаточно активно действовал для обеспечения германского подвоза в Северную Африку.)

Это вновь становящееся критическим положение в районе Средиземного моря побудило Гитлера отправить в Италию части 2-го воздушного флота, действовавшего на Востоке (главнокомандование "Юг", фельдмаршал Кессельринг). Повторявшиеся крупные авиационные налеты в декабре 1941, в январе и особенно в апреле 1942 г., а также использование 24 подводных лодок в конечном счете принесли германским войскам в Африке существенное облегчение; потери транспортных судов сократились до 2%, так что Роммель вскоре нашел в себе силы приступить к возвращению Киренаики. В середине февраля 1942 г. он уже находился у ЭльГазалы. Теперь во второй раз имелись все предпосылки для того, чтобы обезвредить угрожающий остров. Как кажется, совместными усилиями ОКВ, ОКМ и главнокомандования "Юг" все же удалось добиться от Гитлера приказа поддержать итальянские операции [46] против Мальты. Более того, два офицера германского генерального штаба даже были посланы в особый штаб Comando suprema{7} пожалуй, единственный случай, когда странами "оси" был создан общий штаб по планированию операции.

29 и 30 апреля 1942 г. Гитлер и Муссолини совместно приняли решение в начале мая, самое позднее в начале июня начать крупное наступление Роммеля против британских оборонительных позиций в Северной Африке (операция "Тезей"). К ней затем в середине июля или в середине августа должна была примкнуть операция "Геркулес", для которой, согласно директиве ОКВ от 4 мам 1942 г., с германской стороны предназначалась 7-я авиационная дивизия, усиленная саперным батальоном и примерно 30 танками.

Но лишь только германская люфтваффе в мае 1942 г. прекратила свои систематические налеты на Мальту (в апреле их было совершено 5700), чтобы полностью переключиться на поддержку наземных операций, как Гитлер вдруг выразил большие сомнения насчет плана "Геркулес" и даже приказал 21 мая штабу оперативного руководства вермахта продолжать подготовку к захвату Мальты только для видимости! Это представляло собой на деле столь же редкостное, сколь и безответственное поведение в отношении своего союзника. Вероятно, тут сыграла свою роль и мысль насчет возможной неудачи, побудившая Гитлера на такой шаг. Но куда важнее здесь было то соображение, что крупное летнее наступление 1942 г. в России гораздо проще и скорее могло приблизить его к желанной цели: после окончательного разгрома Советского Союза сокрушить британские позиции на суше одновременно с севера и юга.

Очевидно, таким и было решение Гитлера, когда Роммель 26 мая 1942 г. перешел в свое предпринятое с такими большими надеждами наступление и захватил в пустыне крепость Тобрук. Выйдя на египетско-ливийскую границу, ему следовало принять решение, надо ли здесь остановиться, чтобы захватить Мальту (за это особенно выступали итальянцы), или же, используя успех, продолжать марш на Каир. Гитлер, точка зрения которого подкреплялась Роммелем, писал 22 июня 1942 г. Муссолини, что в этот "исторический момент", который может явиться "решающим для всего исхода войны", надо непрерывно преследовать британцев до полного их уничтожения уже по одной той причине, чтобы не допустить изменения соотношения сил в ущерб странам "оси" в результате концентрации всех английских и американских войск в районе Средиземного моря. Роммель, увлеченный своими [48] первоначальными успехами, тоже надеялся на быструю победу и рассеял все сомнения утверждением, что в конце июня будет в Каире, а противник создать оборонительные позиции в дельте Нила не в состоянии.

Не касаясь все еще спорного вопроса, действительно ли в июне 1942 г. существовала альтернатива: Каир или Мальта, которая недавно снова была поставлена под вопрос, надлежит констатировать следующее: в конце июня германо-итальянская танковая армия хотя и достигла линии Эль-Аламейна (100 км западнее Александрии) , дальнейшие наступательные операции, затянувшиеся до конца августа, к желанному прорыву не привели. Наоборот, выяснилось, что наличные силы для решающего успеха недостаточны. Войска исчерпали свои силы; основная масса танков была уничтожена или уже небоеспособна. О подброске свежих сил на этот второстепенный и отвлекающий фронт, учитывая сражения на внешней периферии на Востоке, думать не приходилось. Линии фронта застыли!

23 октября 1942 г. британский генерал Монтгомери со значительно превосходящими силами, особенно в танках и самолетах, перешел в контрнаступление, которому дивизии Роммеля не смогли противопоставить на длительный срок чего-либо равноценного; к тому же именно в этот решающий момент стали ощутимы растущие потери в транспортных судах, осуществлявших снабжение. В результате британских атак с воздуха и на море с Мальты их потери в ноябре и декабре 1942 г. превысили 50%. Когда в это же самое время, 7 8 ноября 1942 г., крупные союзнические соединения высадились в тылу Африканской армии в Алжире и Марокко, державы "оси" оказались здесь в состоянии войны на два фронта. Учитывая неравное соотношение сил (особенно в воздухе), окончание борьбы тут являлось делом лишь нескольких недель: в середине мая 1943 г. капитулировали последние части германо-итальянской группы армий "Тунис". Таким образом Северная Африка оказалась в руках союзников; они использовали ее как исходный пункт для смертельного удара в "мягкое подбрюшье" держав "оси".

* * *

За годами побед и "молниеносных походов" последовали времена краха и агонии германского рейха, которые следует объяснить и тем, что он уступал противнику по своим силам на суше, на воде, в воздухе и в военной экономике. С весны 1943 г. страны "оси" безнадежно находились в обороне. Даже если бы Германия еще и желала, и была в состоянии оборонять со всех сторон возникшую тогда "Крепость Европа" протяженностью около 15000 км (Нордкап - Атлантический вал - Италия - Эгеи - Россия - Мурманск). [48]

Весь вопрос был в том, сколь долго имеющиеся в ее распоряжении силы и материальные резервы будут достаточны для отражения ожидаемого натиска с Юга, Востока и Запада, а также воздушных бомбежек. Воля Италии к сопротивлению была почти сломлена.

Вражеская атака на объявленный германской пропагандой неприступный бастион началась в его самом уязвимом месте. 10 июля 1943 г. союзники под прикрытием своего господствующего флота высадились на Сицилии; вместе с тем они крупными воздушными налетами (19 июля-500 самолетами на Рим) стремились подорвать боевой дух итальянцев. Под воздействием быстро обозначившихся вражеских успехов через несколько дней рухнула фашистская система. 25 июля Муссолини был смещен и арестован. Руководство Италией принял на себя назначенный королем Виктором Эммануилом III маршал Бадольо; он сразу же начал секретные переговоры с главнокомандующим союзными экспедиционными войсками генералом Эйзенхауэром, закончившиеся капитуляцией итальянских вооруженных сил. В начале сентября английские и американские войска высадились на южной оконечности Италии; через четыре недели они уже достигли линии Фоджа Неаполь. До конца года им удалось осуществить прорыв у Сангро и к монастырю Монте Кассино. Там главнокомандующий группой армий "Юг" фельдмаршал Кессельринг на время остановил их.

Тем временем Гитлер 8 сентября начал операцию "Ось", имевшую целью своевременно разоружить итальянские войска и не допустить, чтобы они перебежали к противнику. В то время как значительная часть итальянской армии попала в германские руки, итальянскому флоту в последний момент удалось уйти из Специи на Мальту. В целом же положение в Италии могло стабилизироваться немецкой стороной. Муссолини, освобожденный из Гран Кассо германской особой командой (во главе с эсэсовцем Отто Скорцени), 18 сентября провозгласил в северной части страны новую социалистическую республику Италию, которая до самого конца войны носила призрачный характер. Однако новое королевское правительство Италии объявило германскому рейху войну; бывший союзник превратился в нового противника.

В то же самое время на Востоке Советы после провала последнего германского наступления под Курском (операция "Цитадель") окончательно захватили инициативу в свои руки; их продвижение сопровождалось широко задуманной пропагандистской акцией основанного ими и немецкими эмигрантами Национального комитета "Свободная Германия". После того как Красная Армия еще в январе 1943 г. восстановила связь по суше с находившимся в тяжелых условиях Ленинградом, она в августе перешла в крупное наступление против южного крыла германского фронта, через Сталино (ныне Донецк) пробилась к нижнему течению [49] Днепра, освободила весь Донбасс и отрезала германские войска на полуострове Крым. Тем временем на центральном участке она вышла на линию Киев Гомель Витебск, оттеснив тем самым группу армий "Центр" на север.

В общем и целом Красной Армии удалось осуществить на фронте протяженностью свыше 1000 км прорыв на глубину почти 300 км. Правда, этими и дальнейшими достигнутыми ею в 1944-1945 гг. успехами она не в последнюю очередь была обязана постоянно изменявшемуся в ее пользу соотношению сил между обороняющимися (немцы) и наступающими (Советы), компенсировать которое на длительный период величайшей храбростью и упорством немецкого солдата-фронтовика было просто невозможно. Число задействованных на Восточном фронте германских дивизий сократилось к началу 1943 г. с 214 до 190 результат рокового распыления сил и растущего напряжения на всех участках фронта. Советы же, напротив, увеличили число своих соединений следующим образом: стрелковых дивизий (или бригад) с 442 до 513, танковых дивизий (бригад) со 186 до 290 и кавалерийских дивизий с 35 до 45. Всего же наступающим 5,1 млн. русских в 1943 г. противостояло 3 млн. немцев. Но гораздо больший вес имело возраставшее от двукратного до троекратного превосходство противника в технике и вооружении. В феврале 1943 г. Красная Армия имела свыше 7100 танков, в апреле - более 19000 орудий всех калибров; к тому же она смогла значительно повысить оперативную подвижность своих соединений, так как союзники из своего поистине неисчерпаемого резервуара в огромном количестве поставляли ей грузовики. Два года спустя, в январе 1945 г., советское превосходство частично уже составляло: 7,7:1 по пехоте, 6,9:1 по артиллерии, 10,2:1 по минометам и 4,7:1 по танкам; кроме того, в военных действиях участвовало более 16000 боевых самолетов всех видов, 1,8 млн. немецких солдат отражали натиск более чем 5,3 млн. красноармейцев!

Как же оценивало общее военное положение высшее германское военное руководство к концу четвертого года войны (1943 г.)? Мы обладаем потрясающим документом того времени, а именно конспектом доклада начальника штаба оперативного руководства вермахта генерала Йодля, который он сделал для гауляйтеров 7 ноября 1943 г. Доклад дает нам об этом полное представление! Ближайший военный советник Гитлера не утаил в нем огромные трудности, стоявшие перед германским военным руководством: распыление и нехватка сил, несмотря на борьбу на "внутренней линии"; транспортные помехи при переброске войск и вооружения; диспропорции между потребностью в солдатах и в фабрично-заводских рабочих; поражение подводного флота и кризис в воздушной войне. В общем и целом изложенное им било совершенно трезвой, солдатской [50] оценкой тогдашнего положения. Какие же позитивные выводы, оправдывавшие в конце 1943 г. "веру в конечную победу", делал в итоге Йодль? Даже приняв во внимание целенаправленное намерение оказать пропагандистское воздействие на высших функционеров нацистской партии, нельзя не признать, сколь ужасающим образом многовековые старые максимы германского военного искусства и ведения войны заменяются здесь фанатической верой в победу тоталитарной идеологии. Создается впечатление, что для Йодля исход этого мирового конфликта в меньшей степени решается батальонами, оружием, танками и самолетами или даже экономическим потенциалом обеих воюющих сторон, чем сознанием "этической и моральной" справедливости германской борьбы, силой революционной национал-социалистической идеи и верой в фюрера, в лице которого впервые со времен Фридриха Великого политическое и военное руководство вновь объединилось ко всеобщему благу. Именно он, безусловно, держит в своих руках тот инструмент, который представляет собой вермахт. Пусть генерал и упоминает о "новом оружии" (однако не говоря о нем конкретно), которое положит конец успехам противника, но в принципе это не что иное, как один-единственный безоговорочный, фанатический принцип борьбы, словно железный закон пронизывающий всю мировую историю, и это наполняет генерала уверенностью. "Как закончится однажды эта война, никто заранее сказать не может", признает он сам, но Германия победит, "потому что мы должны победить, ибо иначе мировая история потеряла бы свой смысл". Это было больше чем признание банкротства ближайшим военным сотрудником главы германского государства! Здесь уже чувствуется демоническое влияние Гитлера, который вопреки более глубокому пониманию действительности его советниками бессмысленно продолжал войну, чтобы до последней минуты сохранить свою систему господства, которой почти гипнотически подчинялось его ближайшее окружение.

* * *

Вторая мировая война была в такой же мере войной на суше, как и на море. Поэтому тот факт, что Германия уступала своим противникам на море, с самого начала играл значительную роль в исходе конфликта. Для союзнической стороны победа в битве за Атлантику служила предпосылкой для любой более или менее крупной операции против "Крепости Европа". Но этот фактор недостаточно учитывался германским высшим командованием вооруженными силами. В "войне тоннажей", которую в 1939 г. пришлось начать с недостаточными средствами, речь шла о том, чтобы топить вражеский или нейтральный, но используемый противником [51] тоннаж в большем объеме, чем союзники способны построить вновь. Тем самым руководство морской войной надеялось нанести решающий удар по зависящим от импорта из заморских стран Британским островам, а прежде всего по осуществляющемуся морским путем текущему снабжению Британского театра войны. При неблагоприятных исходных позициях операции надводных кораблей в Атлантике до лета 1940 г. были почти невозможны или же возможны лишь с большими трудностями. Использование немногих подводных лодок было при больших расстояниях подхода к цели малорациональным и не могло принести решающих результатов.

Коренным образом положение изменилось только с захватом Норвегии и Франции, поскольку теперь в распоряжении Германии имелись более благоприятные исходные базы. Однако число боеспособных надводных сил, линейных кораблей, крейсеров и вспомогательных крейсеров было недостаточно для того, чтобы даже при хороших результатах боевых операций каждого из них добиться устойчивого воздействия на вражеский тоннаж (до 1941 г. они потопили приблизительно 1 млн. брутто-тонн). Исключительно высокий коэффициент полезного действия, которого достигла с осени 1940 до лета 1941 г. каждая отдельная подводная лодка, не мог проявить свою эффективность, ибо само число подводных лодок было слишком мало. Летом 1941 г. Германия начала чувствовать английское превосходство в надводных военно-морских силах, а также последствия введения радаров: германские надводные корабли были изгнаны из Северной и Центральной Атлантики. Только в Южной Атлантике, в Индийском и Тихом океанах еще смогли до весны 1943 г. продержаться вспомогательные крейсера.

Подводной войне, для ведения которой во второй половине 1942 г. все еще не хватало подводных лодок, сильно препятствовала британская система обороны и конвоев, и потому эффективность ее сильно упала. Большие возможности авиации в тоннажной войне использовались в этот период лишь от случая к случаю и с недостаточными силами. Правда, первая половина 1942 г. принесла немецким подводным лодкам в слабо обороняемом районе у северо- и центрально-американского побережья такие крупные успехи, что они оказали влияние на все планирование союзнических операций 1942 г. Но уже во второй половине 1942 г. подводные лодки были вытеснены из американского прибрежного предполья; поэтому борьба с конвоями была снова возобновлена в Северной Атлантике.

Хотя число подводных лодок значительно увеличилось, число потоплении в расчете на каждую из них за день пребывания в открытом море сильно сократилось. Поэтому операции в условиях улучшившихся оборонительных возможностей противника и далее страдали от нехватки подводных лодок, а особенно из-за отсутствия эффективной воздушной разведки. К тому же подводные лодки [52] отвлекались на выполнение второстепенных с точки зрения тоннажной войны задач, например в Средиземном море или Ледовитом океане, где эффективность их действий была гораздо меньшей. Попытки успешно действовать против конвоев, отправлявшихся в Мурманск, при помощи надводных кораблей и авиации удавались лишь иногда и в значительной степени терпели неудачу опять же из-за недостаточной координации действий различных видов оружия, а особенно с 1943 г. и из-за совершенно недостаточных сил авиации.

В марте 1943 г. численность подводных лодок наконец достигла того уровня, который Дёниц требовал еще в 1939 г. Действительно, в этом месяце впервые были достигнуты такие большие успехи, что союзники стали всерьез взвешивать возможность отказа от системы конвоев, что было бы равнозначно признанию своего поражения. Но в это же самое время они смогли ввести новые боевые средства, которые привели к провалу германской подводной войны в апреле мае 1943 г. Это были, во-первых, самолеты дальнего действия с новым радаром «Роттердам» на сантиметровой волне, а во-вторых, самолеты сопровождения и, наконец, создание "Supports groups" для поддержки конвоев. Все это, вместе взятое, позволило им закрыть "дыру" в системе воздушного наблюдения и оповещения в Северной Атлантике, где подводные лодки действовали с большим успехом, и наступательными действиями прорывать боевые порядки подлодок. После ряда неудач и крупных потерь главнокомандующему военно-морским флотом 25 мая 1943 г. пришлось вывести подводные лодки из Северной Атлантики.

Решение, несмотря на это, продолжать подводную войну базировалось на двух соображениях. Во-первых, подводные лодки сковывали исключительно большой потенциал противника. Не будь опасности со стороны подводных лодок, для налетов на германскую территорию использовалось бы примерно 800 1000 тяжелых бомбардировщиков, а для действий против каботажных судов у европейского побережья примерно 800 кораблей сопровождения, начиная от эсминцев и кончая малыми сторожевыми кораблями. Во-вторых, надеялись с помощью подводных лодок нового типа и новых видов вооружения восстановить превосходство подводного флота над вражеской обороной. Новые подводные лодки были быстроходными, с дизель-электрической силовой установкой и в отличие от прежних, имевших в надводном положении максимальную скорость 7 узлов, способны были более длительное время давать 16-17. Таким образом, эти лодки, оснащенные к тому же устройством для работы двигателя под водой шноркелем, были в состоянии полностью оперировать в подводном положении и обходить вражеские охранения. При тогдашних охранных судах [53] они несомненно могли бы обладать большими тактическими возможностями и революционизировать подводную войну. Но технические недостатки и "детские болезни" привели к тому, что они поступили в боевые соединения только в начале 1945 г., так что эффективного воздействия на ее ход оказать уже не смогли.

К числу новых видов оружия и устройств относились в первую очередь сильное зенитное вооружение, шноркель и особенно новые типы торпед (в частности, самонаводящаяся акустическая торпеда), при помощи которых рассчитывали уничтожать союзнические суда сопровождения, а также атаковать сам конвой с еще более дальней дистанции. Первое неожиданное применение нового оружия было успешным, однако союзническая оборона быстро приспособилась к нему и сделала невозможным, за исключением отдельных случаев, достижение целей старыми подлодками, оснащенными этим оружием. Хотя и можно было помышлять о том, чтобы при помощи новых типов подводных лодок придать подводной войне более широкий размах, выиграть "тоннажную" войну было немыслимо, так как за это время объем кораблестроения союзников увеличился настолько, что его рост был намного больше, чем число потопленных немецкими подводными лодками судов. Пожалуй, эта тоннажная война сложилась бы иначе, если бы еще перед войной в области вооружения были приняты предварительные меры или же по крайней мере до 1942 г. все имеющиеся силы последовательно направлялись на эти цели. А так вторая мировая война оказалась для Германии проигранной и на воде, и под водой!

С 1942 г. стало все более отчетливо заметно, что Германия уступает своим противникам и в воздухе. Это послужило другим решающим фактором для ее поражения в войне, тем более что с 1943 г. центр тяжести в ее ведении переместился с суши в область воздушной стратегии.

Правда, в первые месяцы войны германская люфтваффе благодаря численному превосходству, современному оснащению и мастерству летного состава частично даже могла завоевывать господство в воздухе над различными оперативными районами, что имело важное значение для успеха "блицкампаний". Но уже в конце мая 1940 г. у Дюнкерка, а особенно во время воздушной битвы за Англию, даже массированное применение всех боевых соединений обнаруживало слабые стороны этой составной части вермахта. Однако руководство германской воздушной войной не сделало отсюда в последующие годы необходимых выводов! Хотя воздушные флоты успешно поддерживали операции сухопутных войск на полях сражений, у их самолетов отсутствовали важнейшие предпосылки для перехода к массированным налетам из большой глубины, скажем, к стратегическому ведению воздушной войны. Это было не в последнюю очередь следствием неправильной ориентации при создании [54] германской авиации. Генерал Вефер, первый начальник штаба люфтваффе, приверженец оперативной воздушной войны в духе теорий итальянца Дуэ, хотел добиться осуществления программы строительства дальних бомбардировщиков (с наибольшим бомбовым грузом), надеясь в случае войны разбить вражеские источники силы в глубоком тылу и тем ускорить капитуляцию противника. Но после его смерти (1935 г.) верх одержали представители другого направления (Удет, Ешоннек); было приказано строить средние бомбардировщики, от которых требовались в первую очередь пикирование и бомбометание по точечным целям.

С этими типами самолетов, радиус действия которых не превышал 500 км, Германия и вступила в 1939 г. в войну. Только в 1943-1944 гг. стали применяться к тому времени разрешенные и построенные четырехмоторные бомбардировщики Хе-177 слишком поздно, чтобы эффективно вступить в борьбу. К тому же союзники своими наступательными бомбардировками с апреля мая 1944 г. начали систематически уничтожать германо-румынские запасы горючего (спад производства со 100 до 20%). Кроме того, самолетами Хе-177 были вооружены только четыре авиационные группы, которые использовались исключительно в воздушной и морской войне над Атлантикой.

Наряду с увеличивающимся перенапряжением сил германских истребительных и бомбардировочных соединений на всех участках фронта, когда они постепенно истощали себя, поддерживая своими действиями операции сухопутных сил или борясь с постоянным вражеским превосходством в воздухе, возникли и относительно большие потери среди многочисленных незаменимых инструкторско-испытательных экипажей, когда последние неоднократно приходилось привлекать к снабжению по воздуху отдельных "котлов" на Востоке (Демянск, Сталинград). Между тем их так не хватало в самой Германии для обучения летного состава!

Продолжать длительное время осуществлявшуюся по приказу Гитлера и Геринга наступательную воздушную войну (отсюда постоянное требование: бомбардировщики вместо истребителей) можно было только при условии нормального функционирования материальной базы подобных операций. Германия же в силу своего географического положения, концентрации промышленности, тесного переплетения своей энергетической системы и своей централизованной транспортной системы являлась особенно угрожаемой с воздуха. Все зависело от того, окажется ли сильная, тактически умно руководимая германская противовоздушная оборона способной успешно отражать налеты вражеской авиации на территорию рейха с Запада (с Востока такой угрозы не было). С 1943 г. союзнические бомбардировочные и истребительные соединения использовали в [55] качестве своей базы не только Британские острова, но и Южную Италию. Таким образом они могли охватить Германию с двух сторон (первый воздушный налет на Винер-Нойштадт в августе 1943 г.) и достичь любого пункта на ее территории!

Но, несмотря на опасно возраставшее превосходство союзников в воздухе, которое следует объяснить их огромными усилиями в самолетостроении, Гитлер долго и слышать не хотел об оборонительной стратегии крупного масштаба, пока вообще не стало слишком поздно. С 1943 г. американцы проводили свои наступательные воздушные операции с сильным сопровождением истребителей и почти беспрепятственно бомбили германские города (в 1944 г. они в результате дневных и ночных налетов сбросили 1,2 млн. т зажигательных и фугасных бомб!), а также предприятия важных ветвей авиационной промышленности, причем с 1944 г. особенно центры по производству горючего. Как подытожил один специалист по воздушной войне, храбро сражающиеся истребители имперской противовоздушной обороны не могли компенсировать те "ошибки ее высшего руководства", которые были допущены в области общестратегического планирования.

Крах германской воздушной войны объяснялся прежде всего следующими факторами: совершенно недостаточное увеличение оборонительных сил (только в конце 1943 г. Гитлер принял решение о производстве 3.000 истребителей в месяц), невосполнимое промедление с выпуском реактивных истребителей и не в последнюю очередь то, что руководство придерживалось принципа вести оборону германского воздушного пространства главным образом на внешних бастионах. Это облегчало и без того уже значительно превосходящим, оснащенным последними техническими достижениями вражеским военно-воздушным силам выполнение их задач: наносить тяжелые удары по германским энергетическим источникам, парализовать снабжение нефтью, дезорганизовать транспортную систему и довести немецкую противотанковую оборону до полного износа, "лишить подвижности" ведение войны в целом. Однако им все же не удалось своими террористическими воздушными налетами сломить волю населения к сопротивлению!

В марте 1944 г. был создан так называемый истребительный штаб во главе с Мильхом и Шпеером, которому было дано задание увеличить выпуск истребителей до 4000 в месяц, переведя их производство на подземные и мелкие предприятия. Поскольку выпуска в таком количестве можно было добиться только на базе уже серийно производившихся Бф-109 и ФВ-190, а производство Ме-262 блокировалось решением Гитлера о "блиц-бомбардировщике" и неготовностью реактивных двигателей, усиленное оснащение люфтваффе истребителями не возымело желаемого действия. Вновь завоевать господство в воздухе, вероятно, смогли бы только такие [56] истребители, которые превосходили бы вражеские по летно-боевым качествам. Бф-109 и ФВ-190 были на это неспособны даже при количественном паритете. Смог бы выполнить эту задачу Ме-262, но в решающий момент он не был готов к передаче в серийное производство и в обозримый период не мог быть создан в достаточном количестве.

Подавляющее превосходство союзников в воздухе особенно ярко проявилось в начале их высадки во Франции в июне 1944 г. Вечером дня "D" противник ввел в бой в общей сложности 14 674 самолета, которым могли противостоять только 319 немецких. Хотя действовавший на Западе 3-й воздушный флот в последующие дни был усилен, соотношение сил в сравнении с врагом составляло в июне 1:25.

Германская люфтваффе оказалась сломленной поставленной перед ней огромной, неразрешимой двойной задачей: вести борьбу в воздухе на всех фронтах на Востоке, Юге и Западе и одновременно обеспечить защиту рейха. "Крепость Европа" не имела крыши!

Как же обстояло дело в области военной экономики и вооружения? Баланс продовольственного и сырьевого положения Германии в начале второй мировой войны не оставлял никакого сомнения в том, что запасов, поскольку они не полностью производились в самой стране, хватит максимум на 9 12 месяцев ведения войны. (Зависимость от заграницы: цинк - 25%, свинец - 50, медь - 70, олово - 90, никель - 95, бокситы - 99, минеральные масла - 65 и каучук - 80%.) Необходимо было с самого начала радикально перестроить хозяйство на войну и перейти к планированию на длительный срок. Но формулирование и приоритетность различных производственных программ показывали, сколь мало высшее руководство исходило из целеустремленного, единого, охватывающего всю войну в целом плана, в котором как военно-политическая, так и экономическая сторона ведения войны в равной степени согласовывались бы друг с другом. В надежде быстро закончить войну оно только до лета 1941 г. более 10 раз перерабатывало программы военного производства и заново определяло приоритетность тех или иных его отраслей. Начальнику управления военной экономики и вооружения ОКБ [генералу Томасу] даже пришлось в конце концов просить однозначно разъяснить ему, "что же действительно является самым важным". То на первом плане стояло производство боеприпасов, то программы выпуска подводных лодок и самолетов, а затем центр тяжести снова переносился на танки и химические вещества и т.д. [57]

Эта вызывавшая большую нервотрепку борьба за приоритет в программах интересов между тремя составными частями вермахта (сухопутными войсками, ВВС и ВМФ) являлась не в последнюю очередь результатом недостаточной координации между ОКВ и главными командованиями сухопутных войск, военно-воздушных сил и военно-морского флота. К тому же руководящие лица рейха только весной 1941 г. пришли к пониманию того, что на случай более длительной войны гораздо важнее расширить сырьевую базу, чем просто увеличивать выпуск оружия и боеприпасов{8}. Слишком медленное расширение германской военной экономики, несомненно, было решающей ошибкой. Однако это вовсе не значит, что она была для рейха равносильна потере "любого шанса на победу". Не идет здесь речь и об "упущенной возможности".

Ведь ни крупные достижения в эру Шпеера (1942-1945 гг.) в военной промышленности и экономике благодаря более совершенной организации производства, а также новым мерам по рационализации и тотальной мобилизации германской и иностранной рабочей силы, ни исчерпание хозяйственного потенциала захваченных областей не способны были в конечном счете изменить тот факт, что даже и без усиленной воздушной войны германское производство готовой военной продукции могло быть повышено по сравнению с его максимальным уровнем (ср. июль 1941 г.) еще всего лишь на 20-30%. Но тогда бы военное производство натолкнулось на слишком низкий уровень покрытия сырьевых потребностей, на то узкое место, которое неизбежно должно было ограничить его. Ведь поддававшийся предвидению прогресс вражеских держав в области военного производства был столь огромен (уже в 1943 г. соотношение ударной боевой силы между Германией и Японией, с одной стороны, и Соединенными Штатами, Великобританией и Советским Союзом - с другой, равнялось 1:3,4; к тому же противник (прежде всего США) мог почти совершенно беспрепятственно производить эту продукцию!), что отставание Германии становилось бы все большим и при дальнейшем росте производства.

Полное расстройство германской экономики началось в 1944 г. В конце июня имперский министр боеприпасов и вооружения Шпеер составил памятную записку, которую он направил Гитлеру. В ней, в частности, говорилось: "[...] противнику удалось в результате [воздушных налетов ] 22.6 увеличить потери авиационного бензина на 90%". Если такие налеты продолжатся в сентябре, "удовлетворение самых срочных потребностей вермахта в необходимых [58] количествах обеспечить уже не представится возможным, ибо с этого момента возникнет непредвиденная брешь", которая будет иметь "трагические последствия"! Через восемь недель Шпеер писал: "[...] если налеты на предприятия химической промышленности продолжатся и в сентябре с такой же силой и с той же точностью, как в августе, производство химической продукции упадет и все ее последние складские запасы будут исчерпаны. Таким образом, будут отсутствовать именно те материалы, которые необходимы для дальнейшего ведения современной войны". После войны Шпеер дополнил эти данные, указав, что все экономические усилия, предпринимавшиеся примерно с 1943 г., оказались бесцельными, поскольку соединения союзнической бомбардировочной авиации с мая 1944 г. перенесли центр тяжести на уничтожение германских запасов горючего, а с сентября на разрушение германской транспортной системы. "Это привело к катастрофе. С этого момента мы лишились 90% горючего. Успех этих налетов был равнозначен проигрышу войны в производственно-техническом отношении, ибо без горючего не помогут никакие новые танки и реактивные самолеты".

В материалах Института экономических исследований справедливо констатируется: "[...] никаких шансов выиграть эту воину в экономическом отношении, где решающую роль играли промышленные предприятия, не имелось. Германия была решающим образом экономически ослаблена в результате воздушной войны и территориальных потерь (например, Верхняя Силезия и т.п.). (К этому следовало бы добавить потери рабочей силы из-за мобилизации в вермахт. Осенью 1944 г. на военную службу ежемесячно мобилизовывалось свыше 200 000 человек, в первую очередь из металлургической промышленности.) Если бы эти факторы даже и не оказывали столь интенсивного воздействия, решение исхода войны в перспективе должно было принести превосходство противной стороны в людских резервах, ресурсах сырья и в производственных мощностях".

* * *

В 1944 г. кризис германского ведения войны достиг своей наивысшей точки.

На Востоке Красная Армия продолжала свое продвижение на запад по всему фронту от Лапландии до Черного моря. На Севере она атаковала Петсамо (Печенга) и финнов на Карельском перешейке. На центральном участке фронта она разгромила германскую группу армий "Центр" и вступила в Восточную Пруссию. Ее наступление приостановилось только на Висле. Одновременно она уничтожила южное крыло германских войск, вернув себе [59] Украину и Крым. Ее дивизии уже пробились в Польшу, в восточную часть Чехословакии и Румынию, когда 6 июня 1944 г. последовала давно ожидавшаяся крупная высадка войск союзников в Нормандии. Превосходство в численности и вооружении англо-американских экспедиционных сил было настолько велико, что противник уже через несколько недель прорвал германские отсечные позиции и в августе смог освободить Париж, между тем как в Южной Франции высаживались новые войска!

На совещаниях по обсуждению обстановки Гитлер еще до этой высадки неоднократно подчеркивал, что, если союзникам удастся твердо закрепиться на континенте, война для Германии проиграна. Теперь такой момент наступил, и, учитывая всю серьезность положения, [командующий оккупационными войсками во Франции ] генерал-фельдмаршал Роммель без промедления предложил верховному главнокомандующему вермахта самый разумный выход: заключить перемирие! Но Гитлер и не думал об этом; напротив, он возложил все свои надежды на "разногласия" между союзниками, которые однажды станут так велики, что между ними произойдет разрыв. Коалиции, мол, как показывает мировая история, всегда распадались. А потому все дело в том, чтобы, как бы ни было трудно, дождаться этого момента. Гитлер говорил дословно следующее: "Моя задача, особенно с 1941 г., не терять самообладания, а если что-то грозит крахом, вновь и вновь находить выходы и вспомогательные средства, чтобы как-то подправлять историю. Я вполне могу сказать: большего кризиса, чем мы имели в этом году на Востоке (разгром группы армий "Центр". - Авт.), представить себе нельзя". Но с помощью "железного волевого характера" эту войну выиграть можно; если станет необходимо, он будет продолжать биться и на Рейне до тех пор, пока, как сказал Фридрих Великий, один из наших "проклятых противников" не выдохнется.

Сколь же нереальны были эти представления и надежды! Как мало было средств и возможностей для того, чтобы "выстоять" в век тотальной войны по сравнению с веком ограниченных войн. Но Гитлер оставался упорным, несгибаемым и одержимым. Он был готов поставить на карту самую большую ставку: существование немецкого народа!

В это время произошло покушение полковника графа фон Штауффенберга! Но акция 20 июля 1944 г. проистекала не только из понимания того, что война в 1944 г. для Германии была уже проиграна и теперь дело лишь в том, чтобы при всех условиях ее закончить, дабы не допустить еще большего хаоса. Тот, кто углубится в нравственные и этические мотивы германского движения Сопротивления, формировавшегося из представителей всех общественных кругов и вероисповеданий, обнаружит его многослойность и многообразие. Пожалуй, всего сильнее в нем проявилось растущее [60] с 1933 г. моральное возмущение, подлинное стремление к борьбе против практики тоталитарного национал-социалистского режима с его мерами подавления, уничтожения и истребления, с его бесчеловечностью и произволом как системы. В конечном счете участники оппозиции стремились "освободить человека, превращенного в безликую машину, в орудие техники, в творение абстрактных политических идей, в функцию науки, в слуг экономических законов, которые он сам же абсолютизировал". Они хотели освободить его "от всех предрассудков, придать ему подлинную гуманность, истинный облик человека во всем его достоинстве и гордом самосознании" (графиня Дёнхоф).

Отсюда видна и вторая решающая побудительная причина действий людей 20 июля: вытекающее из знания всех взаимосвязей сознание своей ответственности перед народом и отечеством в сочетании с мужеством сделать надлежащие выводы, как это доказал еще до войны генерал-полковник Людвиг Бек (тогдашний начальник генерального штаба) своей борьбой против агрессивной политики Гитлера. Кроме того, многие офицеры в ходе охватившей весь мир борьбы все яснее осознавали, насколько определенные распоряжения и приказы высшего руководства были нацелены на извращение солдатской этики, на разрыв с их собственной традицией. Теперь в качестве высшего нравственного масштаба в случае такого внутреннего конфликта нацисты требовали руководствоваться уже не закрепленным рыцарско-религиозными обычаями понятием чести, а максимами идеологии, презирающей как индивидуумов, так и другие расы. Кульминационная точка этого пролагавшего себе путь развития была достигнута тогда, когда дьявольское совращение народа и вермахта заменило собой принципы добросовестного руководства. И наконец, в качестве взрывного момента сыграла свою роль при последней попытке покушения осуществлявшаяся нацистами во второй мировой войне политика, ведущая к катастрофе.

Это "восстание совести" как Сопротивление потерпело поражение, но как символ оно победило в духе генерала Трескова, который в 1944 г. требовал: "Покушение на Гитлера должно быть совершено любой ценой. Если же оно не удастся, то, несмотря на это, надо попытаться совершить государственный переворот. Ведь дело здесь уже не столько в практической цели, сколько в том, чтобы показать, что германское движение Сопротивления перед лицом всего мира и истории отважилось, не щадя своей жизни, на этот решающий бросок. Все остальное в сравнении с этим безразлично". [61]

Вот почему 20 июля 1944 г. (по словам [тогдашнего ] генерального инспектора бундесвера генерала Хойзингера, сказанным по случаю 15-летия этого события) остается "светящейся точкой в тех самых темных для Германии временах... Христианско-гуманистическое сознание ответственности, определявшее это решение (выступить 20 июля. - Авт.), освятило мученичество участников заговора. Мы, солдаты бундесвера, почтительно склоняем головы перед жертвой этих людей, совесть которых была пробуждена их знанием. Они самые выдающиеся свидетели, опровергающие коллективную вину немецкого народа. Их дух и поведение пример для нас".

Осенью 1944 г. началась агония рейха. Румынии, Финляндии и Венгрии пришлось прекратить борьбу. Между тем Гитлер все еще верил в невозможное: теперь решающий поворот в войне должно было совершить последнее ополчение, состоящее из детей и стариков (фольксштурм). В то время как германские войска в тяжелейших условиях отступали с Крайнего Севера, с Юго-Востока и других фронтов и каждый, начиная от простого солдата до высшего военачальника, отдавал борьбе свои последние силы, германские культурные ценности превращались в прах и щебень. В начале января 1945 г. потянулись первые колонны беженцев из Восточной Германии. В стране воцарилось немыслимое горе!

Вместо того чтобы бросить все последние имеющиеся силы на Восток, Гитлер в декабре 1944 г. предпринял наступление в Арденнах, которое остановилось уже через несколько дней и в конце концов с большими потерями провалилось.

А Гитлер на совещании в бункере фюрера заявлял своим сотрудникам 29 декабря 1944 г.: "[...] всемирную историю можно делать, только если действительно за мудрым разумом, живой совестью и вечной бдительностью стоят еще фанатическое упорство и такая сила веры, которые превращают человека во внутренне убежденного борца. [...] Во имя чего принесли мы все жертвы? Ведь так долго, как она уже продолжается, война не продлится. Это совершенно ясно. Это ни один человек не выдержит, ни мы, ни они. Вопрос только в том, кто выдержит дольше. Для нас на карте стоит все. [...] Если бы мы сегодня сказали: "С нас хватит!" то мы перестали бы существовать, перестала бы существовать Германия". Такова была конечная "мудрость" человека, который не желал прислушаться к голосу разума даже теперь, когда враги уже готовились к штурму самого рейха!

12 января 1945 г. Советы с Сандомирского плацдарма перешли в наступление на Берлин. Одновременно союзнические войска на широком фронте форсировали Рейн. В конце апреля передовые наступающие с Востока и Запада войска встретились на Эльбе. [62]

Берлин был взят в уличных боях за каждый дом. Но Гитлер избежал земной ответственности. Несколько дней спустя его преемнику гросс-адмиралу Дёницу пришлось 7 мая 1945 г. подписать безоговорочную капитуляцию{9}.

* * *

Чем неудержимее третий рейх шел навстречу своему краху, тем сильнее Гитлер и НСДАП, с одной стороны, старались выискивать новых виновников поражения и козлов отпущения, которых они могли бы сделать ответственными за явно неправильный ход развития, а с другой надеялись, что распространением слухов о так называемом секретном оружии вновь смогут изменить судьбу в пользу Германии, до крайности подстегнув волю к сопротивлению и подняв моральное состояние борющихся в тылу и на фронте.

Особенно действенным им казалось обвинение в "измене и саботаже" в своих собственных рядах. Гитлер выдвигал это обвинение против любого военачальника, проведшего операции, возможно, не так, как приказал фюрер, или как он себе их представлял, а также против любого командного органа, который, скажем, отклонял как негодное предложенное ему промышленностью оружие, на применении которого настаивал сам Гитлер. Эту ужасную путаницу в понятиях, и по сей день царящую в некоторых умах, сознательно поощряли Гиммлер и Геббельс, для того чтобы вводить в заблуждение немецкое население и освободить национал-социалистский режим от всякой ответственности за будущее.

После разгрома группы армий "Центр", в середине сентября 1944 г., Гиммлер, например, в своей речи перед рейхсляйтерами и гауляйтерами утверждал: непросто нормальными понятиями объяснить, почему 28 дивизий рассыпались во все стороны словно песок или солома. А затем он недвусмысленно бросил командованию германских сухопутных войск обвинение в пораженчестве и, более того, в "измене доброму делу". Рейхсфюрер СС не пожелал посчитаться с актами, а именно с тем, что группа армии Центр противостояла врагу, чье превосходство в воздухе равнялось 5:1, а на суше - 4:1 (особенно в танках и артиллерии). К тому же верховное главнокомандование вермахта неправильно оценило оперативную обстановку и вследствие этого предоставило недостаточные резервы. (Однако и при верной оценке обстановки оно тоже [63] смогло бы лишь залатать одну дыру за счет другой!) Кроме того, Гитлер строго приказал удерживать расположенные близко к линии фронта "прочные опорные пункты", и таким образом скованные ими дивизии не смогли быть использованы для ведения маневренных оборонительных боев. Стратегия Гитлера снова привела к тяжелым последствиям: командующие войсками не обладали никакой свободой действий. Если бы они, сдав "прочные опорные пункты", своевременно начали отвод войск на Березину и высвободили резервы для обороны угрожаемых флангов, поражение хотя и не удалось бы предотвратить, но оно не превратилось бы в катастрофу такого масштаба. Но даже тщательное изучение причин и обстоятельств краха группы армий "Центр" не смогло бы дать и тени доказательства того, что здесь сыграли хоть какую-нибудь роль "измена и саботаж". Напротив, было бы неопровержимо установлено, что имело место однозначное военное поражение.

Кстати, сохранившиеся материалы офицера, ведшего военный дневник в штабе оперативного руководства вермахта (дополненные его устными высказываниями), доказывают, что в последние годы войны ни один метр линии фронта не был сдан в результате какой-то измены!

Немало бывших солдат и сегодня могут еще порассказать о так называемых случаях саботажа времен своей военной службы. Поскольку инциденты такого рода вряд ли могли быть расследованы прямо на месте, они давали повод для различных, порой противоречивых слухов: то якобы поезда с боеприпасами отправлялись по ложному маршруту, то разрушались линии связи, то преждевременно взрывались или же не взрывались совсем снаряды, рвались стволы орудий, порой поставлялось негодное оборудование, то запасные части "не давались" фронту или их засылали на те участки, где в них не так нуждались. Тем самым факт "саботажа" считался доказанным. В действительности же в большинстве случаев речь шла о повседневных недостатках и недоработках, которые при тогдашней перенапряженности всех органов снабжения были в сущности неизбежны. Ведь в конце концов Гитлер вел войну против всего мира! Тут имели место небрежность, чрезмерная усталость, плохое питание; происходили воздушные налеты и технические аварии. Солдата-фронтовика не всегда можно было убедить в том, что так называемые акты саботажа можно преимущественно отнести за счет производственных недостатков или неосторожности. Органы по приемке оружия просто-напросто не всегда могли установить все эти недостатки.

Кроме того, войска не имели в общем и целом никакого представления о военно-технических взаимосвязях и о положении с материальными запасами, о перенапряжении транспортной сети Германии, о многочисленных блокированиях и завалах транспортных [64] путей в результате массированных налетов вражеской авиации. А какие трудности приходилось преодолевать, когда перемещалось огромное число боевых соединений! Уже само по себе восстановление коммуникаций для снабжения боеприпасами и продовольствием, причем при огромном разнообразии типов оружия (их насчитывалось временами до 300!), предъявляло огромные, порой до конца непреодолимые трудности.

Типичный пример "саботажного" психоза имел место в 1943 г. Генерал-квартирмейстер сухопутных войск позвонил одному сотруднику начальника вооружений и сообщил ему, что ящики с ручными гранатами частично доставляются на фронт без взрывателей. Не саботаж ли это? Основательное расследование показало, что взрыватели вынимали из ящиков для своих целей саперы. Чем напряженнее становилось положение с подвозом и обеспечением на фронте, тем чаще отдельные войсковые части старались удовлетворить прежде всего собственные потребности. Поэтому неоднократно случалось, что какая-либо часть самовольно "организовывала" необходимое за счет другой, и до тех пор, пока не становились ясны все обстоятельства, это тоже считалось "саботажем".

Бывший начальник планового управления имперского министерства вооружений и военного производства констатировал, что, несмотря на занятость 30 млн. немецких и 7 млн. иностранных рабочих (по состоянию на 1944 г.), выпуск текущей продукции ни в один из периодов не испытывал каких-либо серьезных нарушений из-за саботажа или пассивного сопротивления. Это, вне всякого сомнения, удивительно, однако находит свое объяснение в первую очередь в невероятно жесткой системе контроля, в строгом надзоре и грозящих суровых наказаниях. Аналогичное подтверждает и бывший начальник одного технического ведомства: он подчеркивает, что в 2000 письменно зафиксированных пунктов донесений на 138 совещаниях у Гитлера по вопросам военного производства ни разу не обсуждались какие-либо доказанные случаи саботажа в военной промышленности. Один сотрудник бывшего отдела Абвер-заграница справедливо указывает, что имевшие место и в Германии акты военного саботажа были весьма "неэффективными", да и вообще предпринимавшиеся во время войны обеими сторонами подобные акты давали весьма скромный результат.

Целая легенда выросла вокруг оставления в резерве двух танковых дивизий в июле 1944 г., после высадки союзников во Франции. Генерал-фельдмаршал Роммель, с его дурной славой человека, осуществлявшего "саботаж в рядах командования", якобы из внутриполитических соображений (связанных с заговором 20 июля 1944 г.) в критические недели июня июля специально держал их в резерве, для того чтобы двинуть на Берлин. Не будем говорить о [65] том, что даже эти силы не смогли бы ничего изменить в безнадежном военном положении Германии, но и на основании записей в военном дневнике штаба оперативного руководства вермахта бесспорно доказано, что Гитлер, полностью в духе своей "системы командования", оставил лично за собой право распоряжаться указанными двумя дивизиями, чтобы парировать предполагавшуюся вторую крупную высадку войск союзников в районе Кале; он сам и отдал позже приказ об их использовании.

Ныне, когда мы располагаем широкой, в значительной мере надежной базой источников по истории второй мировой войны, которые позволяют нам вынести свое суждение, такие реликты легенд должны быть со всей решительностью разрушены. Конечно, никто не станет оспаривать, что в 19391945 гг. измена (в том числе государственная) и сознательный саботаж как и в каждой войне имели место. Но в рамках общего хода событий они по своему воздействию на катастрофу 1945 г. значения не имели. Гораздо вернее звучит то, что писал хорошо осведомленный Отто Дитрих: именно недостаток у Гитлера самокритики и его тенденция постоянно приписывать вину другим вели к почти регулярным утверждениям об "измене и саботаже", особенно тогда, когда ему что-нибудь не удавалось. "К концу драмы, по мере того как его поражения и ошибочные решения громоздились одно на другое, это доходило до буйства против всех и вся. Причину всех поражений и неправильных решений Гитлер видел в том, что во многом являлось следствием его собственной несостоятельности, его преувеличений и необузданности, наносимых им другим обид и несправедливости".

Если же "измена" вообще повлияла на масштаб германского краха 1945 г., то это была измена самого же Гитлера! 1 сентября 1939 г. он провозгласил в рейхстаге: "[...] Совершенно неважно, будем ли живы мы, но необходимо, чтобы жил народ, жила Германия". Почти шесть лет спустя, после того как он увидел, что эту войну Германии не выиграть, тот же самый человек приказал разрушить в рейхе все транспортные пути, сооружения связи, промышленности и снабжения, уничтожить все реальные ценности, ибо нечего обращать внимание на те жизненные основы, которые нужны народу для продолжения его примитивного существования!

Что же касается ходивших в конце войны слухов о многочисленных видах "секретного оружия", при помощи которого национал-социалисты надеялись в самую последнюю минуту добиться поворота в ходе войны и которое должно было послужить самым крайним средством борьбы, то сегодня мы знаем, что это такое. Вне всякого сомнения, можно поражаться тому, какие новые виды оружия и различных устройств сконструировали германские [66] техники и инженеры за годы войны, будь то для ведения войны на море (шноркель, подводные лодки типа "Вальтер", "Цаункёниг" и т.п.), в воздухе (реактивные самолеты, снаряды и ракеты "Фау" или на суше (например, "угловая винтовка", крылатые "панцерфаусты"). Но столь же не соответствует истине, сколь и опасно утверждение, которым один публицист заканчивает свое исследование о германском оружии вообще и секретном оружии в частности во второй мировой войне: будто промедление "всего на несколько недель, на считанные дни" в его изготовлении спасло союзников и приблизило их к осуществлению своих военных целей. Но ведь всего этого оружия, вместе взятого, было далеко не достаточно для достижения решающего поворота в ходе войны, то есть по своей боеспособности и ударной силе оно не могло заменить сотню и даже больше полностью вооруженных и оснащенных подвижных дивизий.

Работы по созданию овеянного сагами германского атомного оружия тоже еще отнюдь не "близились" к своему завершению. Правда, германские ученые, в том числе Ган, фон Вайцзеккер и Гейзенберг, как сегодня установлено, работали над созданием атомного реактора (а не бомбы!). Но в 1942 г. на совещании с участием Геринга они были вынуждены признать, что никаких видов на создание такого оружия в течение ближайших двух лет ("а к тому времени война так и так закончится") в нынешних условиях уже нет. Основные попытки были поэтому прекращены, чтобы не расходовать ради по сути своей ненадежного эксперимента силы многочисленных инженеров и техников, а также сырье и производственные мощности. Когда же оказалась разбомбленной норвежская гидроэлектростанция, производившая необходимую для расщепления атома тяжелую воду, пришлось отказаться и от проводившихся в ограниченном объеме экспериментов! А сопровождавшееся с лета 1944 г. большой пропагандистской шумихой применение оружия "Фау" далеко не оправдало ожиданий, так как (не говоря о технических недостатках), несмотря на отдельные успехи, оно не смогло серьезно парализовать боевой дух британской столицы.

* * *

Если окинуть мысленным взором многочисленные факторы, являвшиеся определяющими для германской катастрофы 1945 г., становится отчетливо видно, что решающее значение имел не какой-либо один из них, а все они, вместе взятые. [67]

И все-таки следует выделить еще не упомянутое звено в этой цепи. Для этого надо рассмотреть ведение войны Германией в свете теории Клаузевица{10}. Утверждая, что война есть продолжение политики другими средствами, он имел в виду, что любой военный конфликт надлежит рассматривать "прежде всего с точки зрения его вероятного характера" и его "главных очертаний", которые вытекают "из политических величин и условий". Задача состоит в том, чтобы постоянно сохранять общее представление об этих условиях; все органы должны действовать, "хорошо обдумав", чтобы "в конце не проиграть тот процесс", который был выигран вначале, и затем не оказаться "приговоренными платить издержки". Война, по Клаузевицу, инструмент политики, и ее не начинают или "ее, действуя разумно, не следует начинать", не сказав себе, "чего же хочешь достигнуть с ее помощью и в ее ходе". Это принуждает к выработке всестороннего плана войны, в котором, с одной стороны, определяется ее предназначение, то есть политическое намерение (чего следует и чего можно добиться с ее помощью), а с другой тщательно анализируются средства (вооруженные силы, экономика и т.д.), чтобы в результате указанный план давал ответ на вопрос о военной цели.

"Значит, - говорится далее у Клаузевица, - чтобы определить меру средств, которые мы пускаем в ход для войны, мы должны обдумать политическое предназначение ее как с нашей стороны, так и со стороны врага; мы должны рассмотреть силы и условия вражеского государства и нашего собственного, должны учесть характер его правительства, его народа и способности того и другого - причем все это применительно к нашей стороне, а также принять во внимание политические связи других государств и те последствия, которые вызовет война во всем этом".

Несомненно, одной из величайших ошибок Гитлера, если подойти к его образу действий с моральной стороны, было то, что он, проводя "политику риска", несшую в себе в качестве ее последствия войну, не продумывал планомерно и рационально политические, экономические, психологические и военные формы проявления и возможности этой политики, а также не учитывал их в достаточной мере. Когда в 1939 г. была начата война, Германия не имела никакого плана войны, никакой стратегической обобщающей концепции, в которой бы были сведены воедино в правильном соотношении предназначение, средства и цель данной войны. Вместо этого постоянно ad hoc{11} вырабатывались частичные планы с тем результатом, что Гитлер все более дерзко преследовал неограниченные цели с явно ограниченными средствами. [68]

В другом месте своего труда Клаузевиц говорил о том, что война "никогда не должна быть отделена от политического общения", ибо иначе до некоторой степени оказываются "разорванными все нити существующих условий" и возникает "бессмысленная и бесцельная вещь". И в самом деле: сколь ни блестящи были германские военные успехи в первой половине войны, в конечном счете они оказались обесцененными, поскольку не были использованы политически. С 1941 г. Гитлер уединился в своей ставке, чтобы целиком и полностью посвятить себя ведению войны; участие Японии в войне так и осталось его единственным политическим актом за все это время.

Клаузевиц подчеркивал, что политика (государственный деятель) не может предъявлять к войне (армии) никаких требований, которые та не может выполнить, ибо чрезмерные требования к войску могут оказать на ведение войны вредные влияния; в таком случае скорее следует упрекать саму политику!

Ход второй мировой войны показал, что преследуемая Гитлером политическая цель далеко превышала эффективность находившихся в его распоряжении военных и экономических средств! С другой стороны, Клаузевиц предостерегал от того, чтобы выдвигать и решать чисто военные вопросы с политической точки зрения. Гитлер нарушил и этот принцип. Это нашло свое выражение во второй фазе Западной кампании, а позже в оставлении Крыма и Курляндии (Латвия) и в некоторых других случаях.

Сказанное нами можно продемонстрировать на особенно потрясающем примере. Полагая, что Советский Союз тоже можно сокрушить в ходе одной "блицкампании", политическое руководство Германии не разработало никаких планов (за исключением "уничтожения нежелательных элементов") для того, чтобы победить Россию с помощью самих же русских и освободить страну от большевистской системы. Напротив, национал-социалистская оккупационная политика с ее расовой теорией и теорией жизненного пространства положила начало тому ходу событий на Востоке, который в конечном счете решающим образом способствовал германскому поражению.

В общем и целом существовало три группы, которые желали осуществить в России определенные концепции. К числу представителей самой крайней из них принадлежали (если назвать самых влиятельных) Гиммлер, Борман и Э. Кох. Им удавалось осуществить свои взгляды и меры, поскольку Гитлер целиком и полностью одобрял их. Они действовали по принципу: мы "господа", они "унтерменши". Немцы, заявляли они, должны эксплуатировать, господствовать и управлять. Любую попытку считаться с чувствами [69] и образом жизни русских они отвергали как сентиментальничание. Рейхсфюрер СС сформулировал это одной фразой: "Что касается русских, чехов [...] мне совершенно безразлично, живут ли они в достатке или подыхают с голода; меня они интересуют лишь постольку, поскольку мы нуждаемся в них как в рабах для нашей культуры, а до остального мне дела нет". Поэтому эсэсовские и другие исполнительные органы, в частности и "золотые фазаны" (начальники административных и экономических органов в оккупированных областях), по отношению к населению не останавливались решительно ни перед чем.

Большой материал для выводов дает проведенное после войны американскими исследователями тестирование 1000 русских перемещенных лиц, которые пережили германскую оккупацию на Востоке. На вопрос, изменилось ли отношение населения к немцам за время оккупации, 728 человек ответили "да" и 85 "нет". Изменение отношения, по мнению большинства, произошло в 1942 г., после того как практика оккупационной политики уже не оставляла сомнения в немецких целях: вместо свободы новая несвобода, при этом зачатки германо-русского сотрудничества с намерением свергнуть ненавистную большевистскую систему подавлялись в самом зародыше. Рост огромного партизанского движения в России (позднее даже оказывавшего оперативное воздействие!) следует не в последнюю очередь отнести за счет этого факта! Интересны также ответы на вопрос: кто из немцев, по вашему мнению, вел себя наилучшим образом? 162 человека высказались за гражданских лиц, 545 за солдат-фронтовиков, 69 за гарнизонные войска и только 10 за СС и СД!

Несколько "мягче" были предложения Альфреда Розенберга и его сотрудников по решению проблемы Востока. Однако они остались нереализованными, поскольку не нашли одобрения у Гитлера. Имперский министр по делам оккупированных восточных областей, закоренелый враг Кремля и русской великодержавности, хотел сыграть на национальных противоречиях в России и предоставить различным "народам" (прибалтам, белорусам, украинцам и кавказцам) некоторую свободу и автономию в рамках тесной политической и экономической зависимости от Германии.

В тогдашних условиях наиболее разумные аргументы выдвигали представители министерства иностранных дел и ОКВ: они с самого начала требовали конструктивной оккупационной политики. Задача Германии, утверждали они, вбить клин между населением и системой; надо обращаться с русскими, уважая их человеческое достоинство, и поставить перед ними в качестве конкретной цели освобождение от большевизма. Провести в жизнь подобные планы (скажем, позволить русскому генералу Власову с его тысячами добровольцев активно участвовать в борьбе на стороне немцев) [70] было невозможно, ибо они противоречили национал-социалистской идеологии и намерениям Гитлера. Когда в 1944 г. уже вырисовалось поражение Германии, лозунги получившей теперь приказ действовать Русской освободительной армии (РОА), естественно, больше не имели никакой притягательной силы. Поэтому в одном новейшем американском исследовании указывается на то, что носившее характер катастрофы германское господство в России имело решающее значение для исхода Восточной кампании!

Германская оккупационная политика на Западе и Севере Европы хотя и была иной, но тоже являлась малопригодной для того, чтобы преодолеть противоречия и умиротворить захваченные страны. Например, Гитлер так и не исчерпал до конца возможности полностью привлечь Францию на свою сторону, поскольку никогда не стремился всерьез к подлинному компромиссу с западным соседом, наоборот, он постоянно намеревался в конце войны заключить мир за счет Франции. Что же касалось малых стран, таких, как, скажем, Голландия или Бельгия, то для него они были в конечном счете "дерьмовыми государствами" (совещание у фюрера по обсуждению обстановки в январе 1945 г.), которые смогли сохраниться лишь потому, что "несколько европейских государств не сумели договориться между собой о том, как их сожрать", и которые, по его мнению, "не имеют никакой чести"!

Правда, если столь же критически подойти к рассмотрению ведения второй мировой войны англо-американцами, становится видно, насколько сильно и противная сторона до самого конца впадала в ошибку, ставя на первый план исключительно военные соображения. "Дайте нам сначала выиграть войну, а уж потом будем говорить о политике!" - так в значительной мере звучал ее лозунг. Клаузевиц же указывал, насколько важно подчинить военные соображения политическим, особенно по мере приближения конца войны. Замысел и цель военных мер должны в принципе учитывать "конкретные условия будущего мирного состояния", ибо то "политическое состояние", которое следует за войной, оказывает на него воздействие "уже в виде расчетов".

Это началось с рузвельтовского требования "безоговорочной капитуляции", которое привело к ужесточению германского сопротивления. Несомненно, что и без этого требования вторая мировая война не имела бы другого исхода до тех пор, пока Гитлер находился у власти. Но на германскую оппозицию, которая честно стремилась к взаимопониманию с западными державами путем переговоров, оно должно было оказать убийственное действие. Ведь противник явно не делал никакого различия между национал-социалистической системой и "другой Германией"; он стал жертвой собственной военной пропаганды. Так, союзные армии предприняли "крестовый поход в Европу", чтобы военным путем покарать агрессора; все же остальное - мир, [71] свобода и благосостояние должно было затем урегулироваться само собою! Редко, когда в истории огромная надежда быстрее и полнее приводила к разочарованию в ней, чем та, которую питал президент США в 1945 г. Настоящим же победителем из этой схватки народов вышел Советский Союз, который вступил в последнюю фазу войны с четкой, твердо очерченной политической программой. Его политическое ведение войны помогло мировому коммунизму добиться решающего успеха: он смог продвинуть границы своей сферы власти до самого сердца Германии, до Эльбы.

* * *

Наш итог, который наверняка мог бы быть дополнен в некоторых отношениях (скажем, в области техники; в том, что касается ошибочной структуры германских высших органов или мер по истреблению других народов, вызвавших рост ненависти к Германии, и т. п.), однозначен: никаких шансов выиграть войну у Германии не было, причем и "без Гитлера" тоже. (Хотя здесь уместно сказать, что "без Гитлера" тогда и при той расстановке сил мировая война вообще едва ли разразилась бы!) Столь же тотально, как Германия вела под конец эту войну, она ее и проиграла. Более того, можно без преувеличения сказать, что эта война была проиграна политически еще прежде, чем она началась военными средствами. Насчет беспредельно извращенного ведения войны как следствия технического прогресса и идеологических противоречий нет никаких сомнений: на террор каждая сторона отвечала террором. Разумеется, многочисленные злодеяния, совершенные немцами во время войны именем Германии, никоим образом не должны замалчиваться, а тем более забываться.

Но было бы столь же неправильным и односторонним, если бы мы говорили только о теневой стороне происшедшего. И во времена глубочайшего унижения немецкие мужчины и женщины, помня о своей нравственной ответственности, показали себя достойными людьми как в сопротивлении на фронте, так и в оккупированных областях, а также в тылу на своих рабочих местах. Именно это один из важнейших уроков, преподанных нам второй мировой войной.

Итак, Германия (по словам западногерманского историка Манфреда Гёринга) "ярчайшим, потрясающим образом показала всему человечеству, в результате каких обстоятельств культурный народ смог с гордой высоты погрузиться в самую мрачную бездну. На его примере подтвердился опыт истории, на его примере была доказана незыблемость твердых, имманентных природе вещей [72] законов, причем тем убедительнее потому, что Германия действительно является ведущим культурным народом. В том, что именно в результате его катастрофы облик мира столь решительно изменился, и состоит истинная трагедия европейской истории.

Вскоре после поражения Германии Фридрих Майнеке (немецкий историк) в достойном восхищения обзоре обрисовал ошеломленным немцам происшедшее, истолковав его как "германскую катастрофу". Он видел перед собой разгромленное Германское государство, потерявшее значительную территорию, и иноземное господство как судьбу на долгие годы. Несмотря на это, он нашел в себе мужество бросить отчаявшимся призыв: "Мы призываем надеяться!" Но он связывал с этим вопрос, удастся ли спасти немецкий дух.

С тех пор прошло 15 лет. Об иноземном господстве говорить уже не приходится: Федеративная Республика стала полностью суверенной, и весь мир видит невероятный подъем этой части Германии, несущий ей нормальную жизнь, приемлемое будущее в условиях свободы. Но все это произошло благодаря приверженности немецкому духу, а также обязывающим ценностям Запада и содружеству христианских народов".

1959 г. [73]

Дальше