Содержание
«Военная Литература»
Военная история

Вальтер Людде-Нейрат

Конец на немецкой земле

11 сентября 1944 года во второй половине дня первые американские разведчики перешли германскую границу в районе западнее Прюма. Начались бои за Германию. Германская западная армия была разбита. Одна часть ее была расформирована, другая - продолжала вести отчаянные бои. Граница оказалась открытой. Линия Зигфрида, с которой ради укрепления Атлантического вала было снято большое количество техники и живой силы, превратилась в простое географическое понятие и лишилась всякой стратегической ценности. Была предпринята попытка спешно создать хотя бы видимость обороны.

Однако главнокомандующий союзными войсками явно переоценивал значение линии Зигфрида. Он был серьезно озабочен тем, как будут снабжаться его соединения, неустанно и быстро двигавшиеся вперед, если для этого в его распоряжении имелось лишь незначительное количество пригодных морских портов. Поэтому он не решался принять предложение Монтгомери о создании на севере Франции крупной ударной группировки для осуществления оперативного прорыва в Рурскую область, что могло бы значительно ускорить окончание войны.

Эйзенхауэр не предполагал, что этим самым он давал Гитлеру возможность в последний раз похвастаться перед подчиненными своей необыкновенной стратегической прозорливостью. Что же касается немецких генералов, то они боялись осуществления плана Монтгомери и не видели никаких возможностей для своевременной организации обороны. Когда же союзники 17 сентября начали осуществлять в Голландии крупнейшую воздушно-десантную операцию, стремясь добиться здесь быстрого и решающего успеха, было уже слишком поздно. Военное счастье немцев [569] и отчаянное упорство их войск, только что приступивших к созданию обороны, свели на нет это наступление. В арнемском котле рухнули надежды союзников на провозглашенный Монтгомери «близкий конец войны». В конце сентября непосредственная опасность на западных границах Германии была устранена.

Тем более угрожающим стало положение на Востоке. В середине октября русские, двигаясь по обе стороны Роминтер-Гейде, начали свое первое мощное наступление на территории Германии. В их руках оказались Неммерсдорф и Гольдап. Лишь ценой чрезвычайных усилий немцы смогли ликвидировать прорыв и взять обратно оба города. То, что здесь произошло, явилось прелюдией трагедии, которая ожидала всю восточную часть Германии. После неудачи этого наступления русских на Восточном фронте еще раз воцарилось обманчивое затишье.

В этот момент между Гитлером и преобладающим большинством его Генералов возникли серьезные разногласия по вопросу о необходимости продолжения боевых действий. Немецкие генералы отлично понимали безвыходность создавшейся военной обстановки и настоятельно требовали основное внимание обратить на оборону Германии от русских. При этом, конечно, они надеялись на то, что им удастся найти политический выход на Западе, пусть даже ценой капитуляции. Гитлер же, наоборот, не видел никакого политического выхода из создавшегося положения и потому гнался за призраком изменившего ему военного счастья, рассчитывая на то, что в ходе войны наступит, наконец, переломный момент. При существовавшем тогда положении с сырьем и территориальных возможностях такой перелом был возможен только на Западе. Видя это, Гитлер стал готовить наступление в Арденнах, оголяя все остальные фронты и стягивая к западу все последние резервы.. Но, несмотря на мужество и храбрость войск, это наступление провалилось. Причиной тому явилась слишком труднодостижимая цель, поставленная войскам, а также быстрые и эффективные оборонительные мероприятия Эйзенхауэра. Немалую роль в этом сыграли недостаток средств и подавляющее превосходство противника в воздухе. Результатом наступления в Арденнах было не улучшение обстановки, а дальнейшее ослабление сопротивляемости всего немецкого фронта, [570] который теперь уже не был способен отразить начавшееся в это время общее наступление союзников.

Это наступление началось 12 января 1945 года в большой излучине Вислы. В течение нескольких дней весь Восточный фронт был взломан. Верхняя Силезия оказалась в руках противника. Восточная Пруссия была отрезана, и на центральном участке фронта русские продвинулись до самого Одера. Последняя отчаянная попытка ударом из Померании на юг ликвидировать опасность, угрожавшую столице Германии, провалилась в середине февраля. Теперь уже сам Жуков принялся очищать район Померании, подготавливая одновременно за Одером свой последний удар. А в это время далеко в тылу его армий решалась судьба смятых или оставшихся там по приказу Гитлера немецких войск и гражданского населения.

Трагедия близилась к развязке. 7 марта американцы форсировали Рейн в районе Ремагена. Необходимость дальнейшей обороны Рейнской области стала весьма сомнительной. 18 апреля было сломлено последнее сопротивление немцев в Рурской области, а в конце месяца армии западных держав почти повсюду вышли на согласованную с Советским Союзом демаркационную линию.

Между тем 16 апреля русские нанесли сокрушительный удар через Одер. Навстречу советским войскам с мужеством отчаяния ринулись пехотинцы, матросы, летчики, полицейские, фольксштурмовцы и даже школьники. Фронт продержался три дня, пока не истощились материальные и духовные силы обороняющихся. Батареи израсходовали все снаряды, кончилось горючее. 19 апреля противник прорвал немецкие позиции и начал охват Берлина. Через пять дней кольцо окружения сомкнулось.

Гитлер приказал прорвать кольцо окружения. 9-я армия под командованием генерала Буссе должна была наступать с юго-востока, 3-й танковый корпус SS под командованием генерала «СО» Штейнера - с севера, 12-я армия генерала Венка - с запада. Это была смелая, но абсолютно безнадежная попытка. 9-я армия попала в исключительно тяжелое положение. Штейнер предпочел спасти свои соединения, уведя их на запад, чем вести их на верную гибель. Лишь немногим уцелевшим дивизиям Венка удалось провести это наступление и еще раз установить связь с гарнизоном [571] Потсдама. Смысл этой героической борьбы заключался в спасении защитников города и остатков разбитой 9-й армии и в совместном отходе на запад через Эльбу.

30 апреля, накануне падения Берлина, Гитлер покончил жизнь самоубийством. Дальнейшая борьба на Востоке велась теперь только для того, чтобы дать возможность войскам и беженцам уйти на территорию, оккупированную западными державами. 9 мая в 0 часов она закончилась безоговорочной капитуляцией германских вооруженных сил.

Такое изложение чисто военных событий не может, разумеется, отразить тех неизмеримых страданий, которые принесли с собой последние месяцы войны; оно не может передать весь тот трагизм положения, в которое попали наше руководство, войска и население.

Психологическая ситуация

Осенью 1944 года немецким народом овладевали попеременно то надежда, то сомнения, то страх, то уверенность. В результате длинной цепи поражений моральный дух войск, воля народа к сопротивлению, доверие войск и населения к командованию оказались значительно ослабленными. Однако то обстоятельство, что противник был остановлен на границах самой Германии, вернуло народу и войскам утраченное мужество. Общественность, конечно, не подозревала, что этот успех обороны свидетельствовал не о силе сопротивления немцев, а о том. что наступательный порыв противника иссяк. К тому же события 20 июля, связанные с покушением на Гитлера, отвлекли внимание общественности от поражений на фронтах. Военные неудачи совершенно несправедливо ставились в причинную связь с заговором.

Появились и другие факторы, решающим образом влиявшие на усиление воли к сопротивлению и заставлявшие нас быть готовыми ко всему, вплоть до последней отчаянной схватки. Это были в первую очередь страх и надежда. Страх перед тем, что будет «потом», и надежда на то, что все-таки найдется какой-то выход, чтобы избежать этого «потом». Геббельсу ничего не нужно было выдумывать, чтобы поддерживать в немцах этот страх перед будущим. Он мог лишь повторять то, что твердили все пропагандисты Америки [572] и Советского Союза. Проповеди ненависти Ильи Эренбурга. которые уже принесли свои первые плоды на Востоке, план Моргентау, то есть план предполагаемой территориальной «кастрации» Германии и требование безоговорочной капитуляции пресекли всякие попытки немцев как-то договориться и придали сопротивлению очень острый и ожесточенный характер не только в Европе, но и во всем мире. Подавляющее большинство немцев не видело для себя иного выхода, кроме борьбы. Даже явные противники нацистского режима становились теперь отчаянными защитниками своей родины.

Народ стал крайне восприимчивым к тому, о чем писалось и говорилось в прессе и по радио; он стал верить слухам, ибо они были его последней надеждой. А в этом деле требовались только красноречие и сила убеждения, которых у опытных пропагандистов геббельсовой школы было больше чем достаточно. Каждый даже самый слабый проблеск надежды на скорое применение каких-либо новых боевых средств превращался у них в пропаганду готового к бою чудодейственного оружия.

Однако объявленного пропагандистами перелома на фронтах не произошло, и когда в рождество 1944 года наступление в Арденнах окончательно провалилось, надежда сменилась чувством глубокого разочарования. Оно перешло в отчаяние, когда в середине января 1945 года был прорван фронт на Висле и русские войска вступили в восточные провинции Германии.

Теперь мнение большинства немецкого народа о продолжении войны окончательно разошлось с лозунгами его руководителей. Одновременно стали заметными и расхождения между населением западных и восточных областей Германии по вопросу о прекращении борьбы.

Война на Западе никогда не была популярной в Германии. Ее воспринимали как несчастье, в которое Германия попала абсолютно помимо ее воли. Лишь в ходе самой войны руины немецких городов и невинные жертвы воздушных бомбардировок вызвали у немецкого народа ожесточение и ненависть к западным державам, главным образом к руководителям западных держав, а также к летчикам, совершавшим террористические налеты на Германию. Немцы никогда не испытывали ненависти к американским и английским солдатам, от которых они ожидали гуманного [573] обращения. Таким образом, когда население Германии почувствовало себя обманутым в своих надеждах, воля немцев к сопротивлению, закалявшаяся на протяжении многих лет, превратилась, не выдержав напряжения, в покорность и готовность капитулировать.

Война на Востоке, напротив, с самого начала рассматривалась почти всем народом как роковая национальная необходимость. Она вылилась в такие формы, которые противоречили всем человеческим законам. Поведение советских войск на немецкой земле действительно было таким, каким его рисовала немецкая пропаганда. Здесь никто и не помышлял о плене: все думали только о том, как спастись бегством. Характерно, что с начала 1945 года все население Западной Германии стало считать неоправданным безумием каждый следующий день войны, в то время как миллионы немцев на Востоке страстно ожидали ее продолжения по крайней мере до тех пор, пока они сами не скроются от русской опасности. Это различное отношение немецкого народа к войне значительно повлияло на течение конечной фазы войны.

Морально-боевой дух немецких войск почти ничем не отличался от морального духа всего населения Германии, однако в ходе войны здесь появился целый ряд отрицательных факторов. Покушение 20 июля было воспринято войсками, и особенно фронтовыми, как «удар в спину». Но вместе с тем оно посеяло в душе каждого солдата зерно сомнения. Это сомнение росло и ширилось, находя себе пищу в той нечеловеческой реакции, которой нацисты ответили на заговор, а также в дальнейших неудачах на фронтах и в частой смене оправдавших себя и любимых командиров за те «ошибки», причиной которых чаще всего были подавляющее превосходство противника или некомпетентность собственного высшего командования. Сомнения в гениальности фюрера и его помощников все же мало повлияли на боеспособность германских вооруженных сил, потому что теперь они сражались не за отдельного человека, не за режим и даже не за национал-социалистские идеи, а за Германию.

Только когда стало ясно. что спасти Германию уже невозможно, для войск началось новое решающее испытание, в котором на карту были поставлены солдатская честь и доблесть. Не у всякого хватит духа сделать такую ставку. [574]

Попав весной 1945 года в жестокие противоречия между приказом и совестью, присягой и личными интересами, выполнением долга и самосохранением, солдаты немецкой армии начали падать духом. Увеличилось количество дезертиров и таких, которые при первой возможности были готовы сдаться в плен. Путем террора, военно-полевых судов и драконовских законов Гитлер, рейхскомиссары по обороне страны и некоторые командующие войсками стремились всячески задержать падение морального духа немецкой армии. Но если большинство соединений немецких войск, напрягая последние силы, продолжали оставаться верными присяге, то этим они обязаны отнюдь не вышеуказанным мероприятиям. Решающее значение при этом наряду с чисто солдатскими качествами, то есть военным воспитанием и постоянным сознанием своего долга, имел и тот простой факт, что даже после поражения войска продолжали получать боевые задачи, касавшиеся либо порядка отхода, либо прикрытия движения соседних частей и соединений, либо, наконец, защиты гражданского населения.

Уроки тотальной войны

Гитлер не хотел тотальной войны. Но он все-таки развязал ее, сделав предварительно совершенно неправильную оценку политической обстановки. Переоценив свои возможности и недооценив военные возможности противников, он раздул ее в 1941 году в мировой пожар. Самым подходящим моментом для отыскания германским руководством какого-либо политического выхода и для мобилизации всех экономических и военных ресурсов мог быть только момент провала «молниеносной войны» в России и вступления в войну Америки.

Однако на то, чтобы добиться этого, не было затрачено такого количества энергии, которое соответствовало бы создавшейся обстановке. Не было организовано исчерпывающего, своевременного и четкого управления германским военно-экономическим потенциалом. Резервы освобождались не сразу и часто только под давлением неудач на фронте, иногда весьма опрометчиво, а большей частью слишком поздно. Концентрация экономики отразилась на производстве оружия в полной мере лишь в 1944 году. Но в это же самое [575] время начались усиленные налеты авиации противника на Германию, потребовавшие от нас крайних усилий и полного использования всей имеющейся рабочей силы, чтобы поддержать производство и транспорт на должном уровне.

Германское правительство не научилось правильно и своевременно высвобождать и распределять людские резервы ни в экономике, ни в руководящих органах, ни даже в самих вооруженных силах. Все мероприятия последнего года войны носили на себе печать отчаяния. Их проведение было возложено Гитлером на партию, причем для выполнения этих совершенно непривычных для них задач партийные работники не имели никаких других данных, кроме одного желания. Геббельс как руководитель тотальной мобилизации сил в тылу провел экстренные меры по изъятию рабочей силы с предприятий военной промышленности и из учреждений тыловых служб, совершенно оголив их. В свою очередь Гиммлер как командующий армией резерва сформировал «народно-гренадерские» и «народно-артиллерийские» дивизии. Наконец Борман со своими гаулейтерами и крейслейтерами{162} взял на себя задачу создания фольксштурма, в который 18 октября были призваны все мужчины в возрасте от 16 до 60 лет, способные носить оружие. Большого военного значения соединения фольксштурма, однако, не имели. Это объясняется не только их недостаточной подготовкой и плохим вооружением, но прежде всего заимствованной у освободительных войн начала прошлого столетия концепцией, что подобные соединения являются «вооруженным народом». Данная концепция, породившая в этой войне такие понятия, как «отечественный фронт» и «тотальная война», превратилась в бессмысленный анахронизм. В грядущих войнах «тотальность» будет выражаться не в том, что навстречу роботам современной военной техники встанут дети и старики, вооруженные охотничьими ружьями, а в том, что все силы народа будут заранее и вполне разумно подчинены требованиям войны. В начале 1945 года правительство обратилось к немецким женщинам с призывом «вступить в вспомогательные отряды фольксштурма». В марте в армию был призван очередной, 1929 год, то есть, [576] по сути дела, 15-летние подростки. Наконец, последним плодом тотальной войны явилась кампания «Вервольф», которая была «организована» партией под впечатлением успехов партизанских соединений противника, сражавшихся, кстати сказать, в совершенно иных условиях. Однако созданная в ходе этой кампании организация не была подготовлена к решению задач партизанской войны ни материально, ни морально.

Тактика «выжженной земли»

Еще более тяжелыми для Германии оказались последствия тотальной войны в другой области. Дело в том, что если все последствия организационных мероприятий должны были прекратиться вместе с окончанием войны, то мероприятия по разрушению мостов и промышленных предприятий подрывали жизнь страны на очень долгое время.

Тактика «выжженной земли» в несколько смягченной форме, в какой она применялась немцами в конце войны на своей территории, имела уже исторические прецеденты. Пожар в Москве в 1812 году, разрушения, имевшие место в американской войне Севера и Юга, опустошительное отступление немцев на позиции Зигфрида в 1918 году, разрушение англичанами французских портов в проливе Ла-Манш в 1940 году и взрывы, сопутствовавшие отходу немцев из Северной Норвегии в 1944 году, - все эти случаи применения тактики «выжженной земли» получили ввиду особых обстоятельств или своего исключительного успеха полное признание истории.

Когда осенью 1944 года боевые действия были перенесены на территорию Германии, перед командованием встала трагическая, но в военном отношении совершенно законная необходимость всеми путями затруднить противнику продвижение вперед и не дать ему возможности использовать в своих интересах важнейшие военные объекты. Это создавало для немецких войск кое-какое военное преимущество и позволяло надеяться на менее катастрофический исход войны.

Однако в марте 1945 года, когда Гитлер лично отдал последние и очень строгие приказы, предписывавшие [577] разрушать все, всякая надежда была потеряна. Дело в том, что эти распоряжения выходили далеко за пределы необходимого. Поэтому верховное командование, стремясь смягчить действие приказов Гитлера, издало специальную директиву о порядке их выполнения. Директива сильно ограничивала первоначальные приказы Гитлера и предусматривала не разрушение, а временное выведение из строя важных военных объектов. Кроме того, некоторые военные и гражданские органы и учреждения, сознавая свою ответственность, не пожелали выполнить приказы о разрушении подведомственных им объектов. Но если «по сю сторону Рейна»{163} и были разрушены многие мосты и другие важные сооружения, то это произошло потому, что в эти дни в общем хаосе противоречий смешалось все: близорукое упрямство и дальновидная прозорливость, преступный приказ и человеческая совесть, страх перед наказанием и сознание ответственности.

Было ли бессмыслицей продолжать борьбу?

Главной проблемой для каждого немца на исходе войны был вопрос о целесообразности продолжения борьбы. Сравнительно гуманным концом первой мировой войны мы обязаны главным образом прозорливости нашего военного руководства. От руководства Третьего рейха такой прозорливости ожидать было, разумеется, нельзя, потому что оно находилось в совершенно иных условиях. Вместо обычных умеренных военных целей противник поставил своей целью уничтожение. Вместо обещаний Вильсона, которым никогда не суждено было осуществиться, немецкому народу теперь грозили планом Моргентау, а вместо спокойного тыла на востоке Германию подстерегала смертельная опасность. В таких условиях ни руководство, ни население не строили себе никаких иллюзий о том, что принесет им безоговорочная капитуляция. Страх перед национальной катастрофой был у многих значительно большим, чем страх перед теми страданиями, которые причиняет сама война. Отвратить или [578] хотя бы смягчить эту катастрофу стало единственной целью и движущей силой всей кампании 1944 года.

Во многих областях военной науки и техники немецкие ученые и конструкторы добились исключительных результатов. Созданием новых реактивных истребителей, новых подводных лодок, приборов для обеспечения большей видимости танкам в ночное время и оружия, управляемого на расстоянии, надеялись положить конец поражениям и найти путь избавления от безоговорочной капитуляции. Предпосылкой для этого могло служить то, что как раз в это время немцам удалось остановить продвижение противника на линии Зигфрида и на Висле и создать таким образом нечто вроде «крыши над Германией». При наличии этой двойной защиты Германия могла использовать на фронте свое новое оружие в достаточном количестве и в подготовленных для этого войсках. Однако все это могло быть сделано только при том условии, что «крыша» будет обеспечена необходимым количеством авиации, ибо без этого невозможно было защищать промышленные районы Германии, удерживать фронты и осуществлять те технические усовершенствования, которые могли бы оказать влияние на ход войны. Даже самые неисправимые оптимисты утверждали в конце года, что надежды на армию и новое вооружение иллюзорны.

Несмотря на это, германское командование и не помышляло о капитуляции. Для Гитлера, одержимого манией Пророчества, решающим была, вероятно, его непреклонная вера в свою миссию, а в каждом последующем ударе судьбы он видел только новое, еще более суровое испытание. Этому, однако, противоречит сказанное Гитлером без свидетелей одному из своих адъютантов перед катастрофой на Висле, сразу же после провала наступления в Арденнах. Подозревая, что он уже не может доверять никому, в том числе и Гиммлеру, Гитлер сказал, что «с нетерпением ждет того момента, когда сможет покончить с собой». Эти слова заставляют нас предположить, что Гитлер полностью понимал безвыходность создавшегося положения, но почитал святым долгом держаться во что бы то ни стало.

Страшный призрак безоговорочной капитуляции изгонял у людей всякую мысль о собственном «спасении», тем более что пропаганда без устали твердила о том. что грядущие поколения немецкого народа станут спрашивать [579] не о том, какие были потери и как долго длилась война, а о том, все ли средства были исчерпаны, чтобы избежать подобного конца.

Последней соломинкой, за которую еще можно было ухватиться, был «развал коалиции союзников». Утверждали, например, что союзников связывает только враждебное отношение к Германии и что при встрече их фронтов коалиция распадется. Насколько близки к действительности были эти предположения, можно было увидеть из того, что при встрече русских и американских войск 25 апреля в районе Торгау, происшедшей уже после смерти Рузвельта, скончавшегося 12 апреля, не все обошлось благополучно; это еще раз подало Гитлеру слабую надежду. А Гиммлер ровно за день до капитуляции заявил даже, что со своими отрядами SS он не более чем через три месяца «выровняет чаши на весах».

Однако военные круги, стоявшие близко к Гитлеру, отнюдь не питали подобных надежд. Они, правда, одобряли продолжение войны и причем не просто в силу солдатской привычки подчиняться, а из своего глубокого убеждения. С вступлением русских войск в Германию война приобретала для них совершенно новый смысл - спасение населения восточных областей Германии.

Трагедия Восточной Германии

Размеры угрозы, нависшей над Восточной Германией, яснее, чем кто-либо другой, видел начальник генерального штаба генерал-полковник Гудериан. С тех пор как после покушения на Гитлера (20 июля) на него была возложена ответственность за весь Восточный фронт, он с необыкновенным упорством, энергией и гражданским мужеством пытался создать необходимые предпосылки для отражения русского штурма. И винить его за неудачу, конечно, нельзя. Он ничего не мог поделать с Гитлером, который в своей стратегической концепции стремился во что бы то ни стало отыскать нужный ему для продолжения войны гласис{164} и вырвать инициативу из рук противника на Западе. С отчаянием игрока Гитлер [580] пожертвовал ради этой бессмысленной затеи все силы и резервы, в которых так нуждался Восточный фронт. Таким образом, он стал основным виновником трагедии на востоке Германии.

Интересно, что население этих областей чувствовало себя в безопасности вплоть до самого последнего дня. Летнее наступление русских было остановлено на границе, удар по Восточной Пруссии был отбит с большими потерями для противника. Призыв к защите отечества вызвал в сердцах народа горячий отклик. В невыразимо трудных условиях в тыловых районах сооружались окопы и противотанковые заграждения, строились полевые укрепления. Создание фольксштурма внушало уверенность в собственные силы. Это объясняется тем, что люди не знали истинного положения на фронтах, они привыкли слышать только заверения гаулейтеров и рейхскомиссаров по организации обороны. Мероприятия по эвакуации, как якобы ненужные, были запрещены. Все были уверены, что непосредственной опасности нет.

Пробуждение было ужасным. Во многих населенных пунктах ничего не подозревавшие люди были застигнуты советскими войсками врасплох. Русские буквально упивались своей победой, а перед ними катилась волна ужаса и панического страха. Только теперь оживились дороги Восточной Германии. Несмотря на жестокий холод, население пыталось бежать, унося с собой свое имущество. Многие колонны беженцев были смяты и уничтожены русскими. Другие после нескольких недель ужасных скитаний также оказывались в руках русских где-нибудь между Вислой и Эльбой. Когда путь отступления на запад вдоль берега залива Фришес-Гафф был прегражден выходом русских к Эльбингу, колонны беженцев двинулись по льду залива и, понеся большие потери, вышли на косу Фрише-Нерунг. По ней под обстрелом авиации и артиллерии противника бесконечный поток беженцев устремился на запад, через низовье Вислы, Западную Пруссию, Померанию в Мекленбург и Шлезвиг. Но и этот путь отступления в начале марта был перерезан ударом русских на Померанию. Для спасения оставался только один путь - море. С самого начала этого «великого бегства» все военные и торговые корабли были брошены на эвакуацию беженцев из Кенигсберга, Пиллау, [581] Данцига, Готенхафена, Хеля, а позже и из портов Померанни.

На суше было не лучше: по дорогам между Одером и Эльбой шли сотни тысяч людей. Поэтому Дениц, ставший 30 апреля преемником Гитлера, продолжал оттягивать конец войны, чтобы дать возможность беженцам и отступающим войскам уйти за линию фронта западных союзников. Однако некоторых из них американцы не пустили на занятую ими территорию за Эльбой.

Трагедия Восточной Германии не закончилась капитуляцией. Поляки и чехи с согласия союзников насильственно выгнали всех оставшихся немцев из своих домов и потребовали их выселения в и без того переполненную народом и сильно сократившуюся территорию, оставшуюся от прежней Германии.

Можно ли было избежать катастрофы в Восточной Германии?

Катастрофа в Восточной и Западной Пруссии, в Померании и Силезии принесла населению неизмеримые страдания и вызвала огромное количество жертв. Она лишила Германию важных продовольственных баз и резко изменила этнологическое лицо Центральной Европы отнюдь не в пользу западного мира. В связи совсем этим возникает вопрос, можно ли было, после того как осенью 1944 года Германия оказалась зажатой в тиски, предотвратить или по крайней мере смягчить эту катастрофу?

Конечно, при концентрации всех сил и резервов фронт мог остановить наступление русских где-нибудь между Балтийским морем и Карпатами и сдерживать его при условии, что западный противник не будет этому мешать. Но, принимая во внимание заключенные между союзниками соглашения, на это вряд ли можно было рассчитывать. Вероятнее всего, что Эйзенхауэр, одержимый тогда идеей крестового похода, добился бы безоговорочной капитуляции и на Восточном фронте, как он сделал это 7 мая 1945 года в Реймсе{165} на Западном. Тогда, разумеется, трагедия на [582] Востоке приняла бы другие формы, а в руки русских попало бы значительно меньшее количество немцев.

Однако не может быть никакого сомнения в том, что жертвы и потери при своевременно принятых мерах и достаточно гибком руководстве были бы значительно меньшими. Эвакуация могла быть начата и уж во всяком случае организационно подготовлена гораздо раньше, и тогда население было бы избавлено от многих страданий. Но руководство национал-социалистской партии гнало прочь даже самую мысль об этом, называя подобные настроения пораженчеством и трусостью. Руководству Германии следовало предоставить военному командованию гораздо большую свободу действий, дать ему возможность вести эластичную оборону, руководствуясь тактическими принципами экономии и сосредоточения сил, а не лишать его всякой свободы даже при решении тактических вопросов и не навязывать ему бесплодных приказов об удержании позиций, потерявших всякое значение. Это пошло бы на пользу как войскам, так и беженцам. Все эти ошибки лежат на совести Гитлера.

Безоговорочная капитуляция

Национал-социализм изобрел легенду об "ударе в спину" и сделал ее важнейшей составной частью своей пропаганды. Причину поражения нацисты видели не в истощении военного потенциала Германии, а в "измене тыла". Они были убеждены, что и преждевременная капитуляция была обусловлена слабостью командования. Из этих убеждений впоследствии возникло то самое "никогда", которое Гитлер вбивал немецкому народу и вооруженным силам на случай, если встанет вопрос о капитуляции. [583]

Но судьба оказалась сильнее людей. В Сталинграде и Тунисе, в Нормандии и Кенигсберге, как и в других многочисленных "крепостях", получивших это название не за силу своей обороны, а по приказу Гитлера, пришел день, когда сопротивление обескровленных и отрезанных от тылов соединений было окончательно сломлено, потому что продолжение борьбы в военном отношении потеряло всякий смысл.

Гитлер уже не отрицал того факта, что это "никогда" не может быть распространено на весь народ (этим лозунгом можно воодушевить лишь отдельного человека или маленькую кучку заговорщиков), что оно является одним из тех требований, которым уже по своей природе никогда не суждено осуществиться. Но он уже слишком далеко завел немецкий народ по пути упорного нежелания покориться неизбежной судьбе. Сам он избежал развязки, лишив себя жизни. Но в своем завещании он призывал как народ, так и тех, кому он передавал власть, "продолжать войну всеми средствами".

Об этом завещании его преемник Дениц узнал лишь через несколько месяцев в камере Нюрнбергской тюрьмы. Однако, когда 30 апреля 1945 года на него были возложены обязанности рейхспрезидента и предоставлена полная свобода действий, о чем он узнал по радио, Дениц подумал, что Гитлер просто уходит в отставку, дабы "не мешать капитуляции". Поэтому свою задачу Дениц понял совершенно не так, как ее представлял себе Гитлер.

Это недоразумение, однако, почти не повлияло на события последней фазы войны. Теперь Дениц нес ответственность не только перед своей совестью, но и перед своим народом. Он выбрал путь. который считал наиболее правильным. Приняв на себя командование всеми вооруженными силами, он решил как можно скорее окончить войну, чтобы не допустить новых бессмысленных жертв с обеих сторон. И все же согласиться с одновременной безоговорочной капитуляцией на всех фронтах, как этого требовал противник, он не мог. Не мог. потому что на Востоке капитуляция привела бы к потере новых миллионов немцев. А его целью было спасти их. Он заявил об этом 1 мая в своем обращении по радио к немецкому народу вполне открыто: "...я считаю своей первой задачей спасти немецких людей от уничтожения [584] наступающими войсками большевиков. Вооруженная борьба продолжается сейчас только ради этой цели. Пока и поскольку англичане и американцы будут мешать нам выполнять эту задачу, до тех пор мы будем бороться и против них. При этом англо-американцы станут продолжать войну уже не ради собственных интересов, а за распространение в Европе большевизма...»

Горькую истину этого заявления западные союзники в то время еще не понимали. Напротив, главнокомандующий экспедиционными силами союзников в Европе всеми силами способствовал тому, чтобы сломить сопротивление немцев также и на Востоке. Уже через день после речи Деница английские и американские войска прорвались от Эльбы к Балтийскому морю в районе Любека и Висмара на территорию будущей Восточной зоны и этим самым закрыли последние ворота, через которые шел на Запад поток беженцев. Теперь все зависело от того, окажутся ли англичане и американцы столь благожелательно настроенными, чтобы пропустить беженцев в Западную Германию. Поэтому вполне понятно, что борьба против них потеряла всякий смысл. И как раз в этот момент Дениц приказал своим войскам на Западе капитулировать.

Перед этим он обстоятельно продумал, нельзя ли как-нибудь избежать официальной капитуляции и заменить ее простым прекращением борьбы. Из всего того, что было высказано относительно этой проблемы, верх одержали долг перед войсками и обязательства, данные победителями.

Немецкий солдат давал присягу подчиняться Адольфу Гитлеру как «фюреру германской империи и народа и верховному главнокомандующему германских вооруженных сил». И если смена глав правительства не освобождала немецких солдат от выполнения своих обязанностей, то все же формально со смертью Гитлера действие присяги прекращалось. Дениц совершенно правильно рассчитал, что, если он вообще не хочет потерять влияние в войсках, ему ни в коем случае нельзя отказываться от этого самого действенного средства. Поэтому в своем приказе войскам от 1 мая 1945 года он объявил, что принимает на себя ту присягу, которую войска дали его предшественнику. Он рассматривал клятву не как одностороннее обязательство солдат, данное своему фюреру, но и как обязательство для себя [585] самого по отношению к войскам. Он объявил, что будет требовать выполнения присяги только тогда, когда после проверки это требование окажется оправданным.

Если бы он отказался принять решение прекратить борьбу и предоставил бы это низшим инстанциям, такой путь должен был бы неизбежно привести к совершенно иным результатам. Даже в мае 1945 года находились еще отдельные солдаты и даже целые части, которые были готовы выполнять присягу, сражаясь до последнего дыхания. Настроенные таким образом неизбежно должны были сталкиваться с элементами, способствующими моральному разложению войск и народа, равно как и с людьми более благоразумными, что, конечно, могло привести к серьезным противоречиям в войсках и народе, к гражданской войне, к хаосу. Помешать этому Дениц считал возможным только путем военной капитуляции, организованной и направляемой сверху.

Наряду с этими соображениями чисто военного характера не менее важными представлялись и соображения политические. Германское правительство опасалось, что если капитуляция не станет официальным актом, то этим самым победителям будет дан повод увековечить состояние войны и предоставлена возможность творить гораздо больший произвол, чем они могли себе позволить при наличии подписанного «акта» о капитуляции. Предполагалось, что такая «молчаливая» капитуляция позволит противнику быстрее ликвидировать политический режим данного государства, согласно нормам международного права, нежели официальный акт о капитуляции, совершенно исключающий всякую возможность апеллировать к международному праву. Поэтому германское правительство считало, что требование Германии относиться к ней с учетом существующих положений международного права будет выполнено только таким образом.

Чтобы выиграть время на Востоке и оттянуть там капитуляцию, Дениц решился осуществить частичную капитуляцию на Западе. Этому замыслу вполне соответствовала и прошедшая без ведома Деница капитуляция группы армий «Юго-Запад» в Северной Италии, начавшаяся 2 мая. 4 мая в ставке фельдмаршала Монтгомери генерал-адмирал Фридебург подписал безоговорочную капитуляцию всех германских [586] вооруженных сил, находившихся в Голландии, Дании и на северо-западе Германии. Утром 5 мая боевые действия были прекращены. В тот же день капитулировала и группа армий «Г», сражавшаяся на территории Южной Германии против 6-й американской группы армий.

Ободренный тем, что его план частичной капитуляции претворяется в жизнь, Дениц послал сначала Фридебурга, а затем дополнительно генерал-полковника Иодля к генералу Эйзенхауэру, чтобы там заявить о капитуляции остальных немецких войск на всех западных театрах военных действий. Его план провалился из-за позиции, занятой Эйзенхауэром, который решил не принимать никаких предложений германских парламентеров. Ни отчаянное положение немецких беженцев, ни уверения немцев в том, что капитуляции на Востоке не допустят сами воюющие там немецкие солдаты, не могли заставить Эйзенхауэра отменить принятое им политическое решение. Он настаивал на немедленной безоговорочной капитуляции немцев на всех фронтах, в том числе и на русском. Но для германского командования принятие этого требования было равносильно «измене войскам Восточного фронта», поэтому оно упорно стояло на своем. Тогда Эйзенхауэр стал на путь запугивания, грозя немедленно и наглухо закрыть демаркационную линию для каждого немца и возобновить воздушные бомбардировки неоккупированных еще городов Северной Германии. 7 мая в 2 часа 41 мин. ночи Иодль от имени германского верховного командования подписал безоговорочную капитуляцию всех германских вооруженных сил как на Востоке, так и на Западе. 9 мая 1945 года в 0 часов по среднеевропейскому летнему времени акт о безоговорочной капитуляции немцев вступил в силу. Шестнадцатью минутами позже делегация главного штаба германских вооруженных сил. возглавляемая Кейтелем, подписала в Карлсхорсте вторичный акт о капитуляции, официально датированный 8 мая 1945 года.

До сих пор еще окончательно не выяснено, какой из этих актов является основным: подписанный в Реймсе или в Берлине? В то время как западные союзники и германское правительство рассматривали второе подписание акта о капитуляции только как «ратификацию» документа, подписанного в Реймсе, русские видели в нем нечто гораздо большее. Они [587] предприняли в Берлине основательную проверку положений о капитуляции и внесли в них некоторые изменения. Немецкие представители подписали эти измененные положения, ибо они нисколько не сомневались, что речь идет о чисто военной капитуляции.

О драме, которая разыгралась за кулисами союза стран-победительниц из-за текста этого акта, общественность узнала лишь через несколько лет после окончания войны, и то далеко не полностью. Еще осенью 1943 года союзники создали специальную Европейскую консультативную комиссию с задачей разработки условий капитуляции Германии. Подготовленный ею проект предусматривал наряду с подписанием военной капитуляции также и безоговорочную государственную капитуляцию. Понимая, что германское правительство не согласится на подобные требования, Эйзенхауэр решил заменить подготовленный уже политический акт документом о чисто военной капитуляции, который и был подписан немецкими представителями. Как утверждают союзники, к этому решению Эйзенхауэр пришел только 5 мая, то есть в самый день переговоров. Этим актом была прекращена вооруженная борьба и сохранены жизни многих людей на той и другой стороне. Однако политикам и юристам Эйзенхауэр задал своим решением настоящую головоломку.

Документы касались, как явствует из текста и подписей, только германских вооруженных сил. Представители германского правительства не только не участвовали в переговорах, но даже не были приглашены на них ни одним противником. В пункте 4-м акта о капитуляции было даже сказано, что данное заявление не является преюдициальным для последующего за ним полного акта, содержащего все условия капитуляции Германии и ее вооруженных сил. Однако германское правительство никогда не получало полного перечня условий капитуляции, и уж конечно не признавало и не подписывало его.

В своих комментариях противники пытались превратить вышеупомянутый пункт акта в юридическое доказательство государственно-правовой капитуляции Германии. Этот аргумент с исторической точки зрения никуда не годится, так как полномочия германских парламентеров были четко и ясно ограничены только военной областью. Они действовали [588] исключительно «по поручению и от имени верховного командования германских вооруженных сил». Даже если бы они были предупреждены о двусмысленном характере пункта 4 (чего, однако, не случилось), то и тогда их подписи могли иметь силу только в рамках их полномочий.

5 июня 1945 года на объединенном заседании командующих союзными войсками этот «отсутствующий» документ о государственно-правовой капитуляции Германии был заменен следующим односторонним заявлением:

«Германские вооруженные силы на суше, на воде и в воздухе полностью разбиты и безоговорочно капитулировали. Германия, которая несет ответственность за войну, неспособна больше противостоять воле государств-победителей. Безоговорочная капитуляция является ныне свершившимся фактом, и потому Германия обязана подчиняться всем требованиям, которые будут предъявлены ей теперь или позднее».

Поэтому ради восстановления исторической истины следует отметить, что те изменения в структуре и границах германского государства, внести которые победители чувствовали себя обязанными, а может быть даже и правомочными, не нашли никакого правового выражения в аутентичных документах о капитуляции.

Правительство Деница

«Закон о главе правительства германской империи» от 1 августа 1934 года передавал полномочия рейхспрезидента и рейхсканцлера одному лицу - Гитлеру. Этот же закон давал Гитлеру и право назначать своего заместителя. Не встретив никаких возражений, он расширил рамки этого закона тем, что в своем заявлении, сделанном в рейхстаге 1 сентября 1939 года, сделал своим преемником Германа Геринга. Однако 23 апреля 1945 года Гитлер обвинил Геринга в измене, освободил от всех занимаемых постов и приказал его арестовать. В завещании, написанном 29 апреля 1945 года, вместо Геринга преемником Гитлера назначался гросс-адмирал Дениц. Здесь же указывались и фамилии членов нового правительства, которому, однако, так и не пришлось вступить в свои права. [589]

Текста завещания Гитлера Дениц не получил. О своем назначении преемником Гитлера он узнал 30 апреля из радиограммы, где ему предлагалось «немедленно взять на себя организацию и проведение всех мероприятий, сообразно создавшейся обстановке». Из этой формулировки Дениц понял, что ему предоставлена полная свобода действия. Поэтому он не счел себя обязанным подчиняться тем директивам, которые днем позже были переданы ему по радио из Берлина.

Он сразу же отыскал наиболее правильный курс, которого решил придерживаться до конца. Зная о том, что спасти немецких беженцев с Востока можно только путем переговоров с Западом и что для этого нужно иметь определенный аппарат, он полностью освободился от всех партийно-политических обязанностей и поручил графу фон Крозигу сформировать кабинет министров. В него наряду с фон Крозигом вошли в качестве министров: Шпеер, Баке. д-р Зельдте, д-р Дорпмюллер и в качестве государственных секретарей д-р Штукарт и Клемм. Хотя Германия стояла накануне поражения, нужно было создать новое правительство, потому что несвоевременное опубликование указанного Гитлером в завещании состава кабинета могло вызвать общее замешательство, а также и потому, что отказ от формирования правительства мог быть воспринят противником как государственно-правовая капитуляция и, следовательно, как законное основание для образования противником на территории Германии военного правительства.

После капитуляции германских вооруженных сил противник оккупировал всю Германию, однако маленький анклав в Фленсбурге, где находилась резиденция германского правительства, остался нетронутым. Лишенное всякой возможности осуществлять какую-либо исполнительную власть, правительство видело свою задачу лишь в том, чтобы, пусть на бумаге, разрабатывать задачи, которые могли бы облегчить бедственное положение народа, выбитого из колеи и потерявшего всякое представление о порядке. Министры нового кабинета Шпеер (министр [590] экономики), д-р Дорпмюллер (министр транспорта) и Баке (министр продовольствия) имели не только богатый собственный опыт, но и располагали конкретными данными и вспомогательными силами.

При разработке всех мероприятий, направленных на ликвидацию хаоса и последствий военной разрухи, новое правительство руководствовалось не тем, что оно практически сможет уменьшить страдания беженцев, восстановить транспорт, оживить экономику или решить продовольственную проблему. Для него важно было лишь подготовить проведение этих мероприятий независимо от того, кем они будут осуществляться. Поэтому оно приветствовало появление в Фленсбурге представителей Союзной контрольной комиссии, среди которых было много специалистов в области военной администрации. Вскоре между комиссией и новыми германскими министрами наладилась оживленная деловая связь. Все мероприятия, выработанные в ходе подготовительной работы кабинета, получили свое выражение в виде различных меморандумов и протоколов.

Таким образом, правительство Деница надеялось оказать хотя бы косвенную помощь своему народу. Эта надежда усилилась, когда министры Баке и Дорпмюллер, согласившись на предложение союзников использовать их для более важной работы, в середине мая вылетели из Фленсбурга. Но не успел их самолет сделать посадку, как они тотчас же были арестованы. Дух плана Моргентау был в то время значительно сильнее, чем понимание насущных задач, ждущих своего разрешения в Германии. Вскоре, однако, враждебность союзников уступила место готовности оказать любую помощь, благодаря чему экономика Западной Германии была спасена от полной разрухи, а ее население - от голодной смерти.

Несмотря на все разочарование, которое западные противники вызвали в немецком народе своими действиями во время вторжения, оккупации и проведения первых послевоенных мероприятий, Дениц стоял за полную и последовательную ориентацию Германии на Запад. Поэтому его исключительно угнетала та беззаботность, с которой Запад смотрел на большевистскую опасность. Он и его сотрудники пытались при всякой возможности информировать своих западных партнеров об опыте, полученном немцами в борьбе [591] с большевизмом. Но для их предложений в то время еще не было достаточно благоприятной почвы. Надежды на более дальновидную политику западных держав, питаемые сочувственным отношением Монтгомери к вопросу о капитуляции и отводе германских войск на территорию западных союзников, пока еще были бесплодны.

23 мая 1945 года по приказу Эйзенхауэра, согласованному с советским верховным командованием, германское правительство было расформировано и арестовано. Арест был произведен военной полицией совместно с представителями 11-й английской танковой дивизии в самой недостойной и унизительной форме.

Еще задолго до ареста Дениц принял решение не уходить добровольно в отставку, так как это могло нежелательно отразиться на его авторитете. Он остался на своем посту, потому что пост главы правительства являлся воплощением незыблемости и суверенитета германской империи и потому что статья 51 Веймарской конституции юридически не допускала прекращения этой функции.

Правительство Деница просуществовало 23 дня. Несмотря на то, что оно было лишено всякой силы, ему удалось добиться, что:

1) окончанию войны, учитывая те условия, в которых оно проходило, сопутствовал удивительный порядок; беспокойства и различные эксцессы, вызывавшие лишние жертвы, наблюдались исключительно редко;

2) свыше двух миллионов людей успело в мае 1945 года достичь спасительных границ западных зон;

3) пожар войны не перебросился на оккупированные немецкими войсками области за пределами Германии: Норвегию, Данию и Голландию, которые были избавлены от последних актов насилия со стороны немецких войск, вызванных их отчаянным положением;

4) несмотря на поражение Германии, германскому народу было сохранено право на суверенность и целостность своего государства.

Нам известны далеко не все источники, которые могут пролить свет на причины и внутреннюю взаимосвязь событий во время и после поражения Германии, а также показать степень влияния ее поражения на Европу и на весь мир. Поэтому вполне возможно, что в будущем та или [592] иная из рассмотренных нами проблем будет как-то дополнена и даже изменена. Однако уже сейчас представляется вполне справедливым тот вывод, что требование безоговорочной капитуляции, с одной стороны, и ответное «никогда» - с другой, вызванное слепым фанатизмом, раздули мировой пожар настолько сильно, что он сам оказался бессмысленным как в военном, так и в политическом отношении и превратился в сущий ад. [593]

Дальше