Содержание
«Военная Литература»
Военная история

Генерал пехоты в отставке
Курт фон Типпельскирх

Оперативные решения командования в критические моменты на основных сухопутных театрах Второй мировой войны

В своем классическом труде «О войне» Клаузевиц, характеризуя оборону, говорит, что «оборонительная форма ведения войны сама по себе сильнее, чем наступательная», но добавляет при этом, что она «преследует негативную цель»{21}.

Мольтке в своей статье «О стратегии» (1871) указывает: «Ни один оперативный план не остается в его первоначальной форме после первого столкновения собственных сил с главными силами противника. Только профан может думать о какой-то заранее намеченной и тщательно продуманной идее, последовательное осуществление которой якобы можно проследить в течение всего хода войны»{22}.

Молниеносные войны

Аксиома Клаузевица, основанная на природе вещей, и учение Мольтке, созданное им на основе опыта войн 1866 и 1870-1871 годов, всегда находившие себе подтверждение в истории войн, включая и войну 1914-1918 годов, оказались, по-видимому, уже недействительными в тех войнах, которые Германия вела с 1939 по 1941 год в Польше, Франции и на Балканах. Потеряли ли законы и опыт военного искусства, казавшиеся непреложными, свою силу или возникли какие-то новые чрезвычайные обстоятельства, которые наряду с общими правилами создали целый ряд [69] исключений и тем самым только подтвердили силу этих законов?

Дело в том, что в первую мировую войну и после нее у войск появились новые средства ведения войны, которые после 1935 года стали вводиться в общее вооружение немецкой армии самым последовательным образом. Это привело к различию не только в организации сил обеих сторон, но и к выработке различных принципов руководства. Это же явилось и причиной превосходства немцев в отношении морально-боевого духа армии.

Когда противная сторона стала все шире вводить у себя новую боевую технику и наряду с подавляющим превосходством в людских силах производить ее в громадном количестве, когда, кроме того, немецкое командование стало все больше отклоняться от непреложных законов военного искусства, тогда «военное счастье» изменило немецкой армии.

Большое количество техники и умение командиров использовать ее было в Балканской кампании 1941 года настолько ошеломляющим, что в успехе похода с самого начала не было никаких сомнений. Подобные предпосылки, хотя и не столь ярко выраженные, имелись у немецкой армии и в войне с Польшей в 1939 году. К этому следует прибавить то, что польское командование оказало немцам «любезную услугу» тем, что пожелало удерживать внешние границы своего государства на театре военных действий, с трех сторон окруженном немецкой армией, и даже, исходя из этого расположения, начать наступление, несмотря на превосходство немцев в людях и технике.

Французское командование в 1940 году захотело воспользоваться «обороной как наиболее сильной формой ведения войны», чтобы остановить немецкое наступление на кратчайшей линии фронта: линия Мажино, р. Маас (до Намюра), Антверпен - и позднее добиться победы по образцу первой мировой войны, то есть блокировав Германию и дав союзникам (Великобритании и, как оно надеялось, Соединенным Штатам) возможность вооружиться. Французское командование, избрав более сильный метод ведения войны, преследующий - вначале - негативную цель, глубоко верило в возможность такого исхода войны. Несмотря на опыт только что прошедшей войны в Польше, оно [70] еще не понимало, что в боевые действия немцы внесли два новых элемента: оперативное использование подвижных соединений и применение авиации для поддержки сухопутных .войск.

Эти новшества давали немцам возможность осуществлять такие прорывы, локализовать которые если и было возможно, то только при таком руководстве войсками, которое могло что-либо противопоставить этим новым формам немецкого наступления.

Такого руководства французы обеспечить не смогли. Полагаясь на опыт первой мировой войны, французское командование не верило в возможность внезапных прорывов с хода, стремительность которых не допускает принятия каких-либо мер для восстановления положения. Затруднительным для французского командования было и то, что прорыв немецких войск последовал на реке Маас между Седаном и Намюром, то есть там. где оно меньше всего ожидало наступления. Решение нанести главный удар в этом направлении было найдено немецким командованием не без труда. Окончательно сформулировано оно было после предложения, сделанного генералом Манштейном, ставшим впоследствии фельдмаршалом. По части использования танковых войск с ним согласился и Гудериан. Главное командование сухопутной армии поспешило тогда присвоить его предложение себе. Иодль в феврале 1940 года пишет в своем дневнике: «Удар на Седан является с оперативной точки зрения окольным путем, на котором можно оказаться пойманным только богом войны».

В том, что бог войны был милостив по отношению к немцам и помог им добиться ошеломляющего успеха, немалую роль сыграла неправильная расстановка англо-французских сил, которая не отвечала всем оперативным требованиям. Это выразилось в том, что французское командование, имея девятнадцать французских и английских моторизованных дивизий, три бронетанковые дивизии и три легкие дивизии, не сосредоточило хотя бы часть их в качестве резерва на центральном участке, что дало бы ему возможность своевременно перебросить их к местам прорыва.

Вместо этого французское командование, как и польское, оказало немецкому командованию «любезную услугу» [71] и впоследствии не раз вспоминало слова Мольтке о том, что «ошибка, допущенная в первоначальной расстановке сил, едва ли может быть исправлена в ходе всей войны»{23}. Оно бросило основные силы своих подвижных соединений, используя их моторизованность только в качестве транспортного средства, в район бельгийско-голландской границы, где они были немедленно скованы немецкой группой армии «Б».

Обстановка могла бы сложиться совершенно иначе. если бы французское командование, остановив свои войска западнее линии Мажино у французско-бельгийской границы с ее мощными полевыми укреплениями, доверило бы вопреки всяким политическим соображениям бельгийцам и голландцам помешать наступлению немецких армий и держало бы в резерве за линией фронта основные силы своих подвижных войск. Этого решения представители немецкого командования опасались больше всего, поэтому сообщение о вступлении трех армий левого фланга (1-й и 7-й французских и английской) на бельгийскую территорию вызвало у всех вздох облегчения. Конечно, если бы французы поступили таким образом, то превосходство германской авиации и оперативное использование немцами своих подвижных соединений оказались бы весьма эффективными, если не решающими, но во всяком случае «первое столкновение с главными силами противника создало бы совершенно новую обстановку»{24} и немецкому командованию было бы значительно труднее пробиться к морю и, отрезав три армии левого фланга, запереть их в котле Лилль - Дюнкерк.

Оперативный план, который с самого начала был рассчитан на окружение трех армий противника при создании по рубежам рек Эн и Соммы постоянно удлиняющегося фронта сковывающей группировки, можно было теперь осуществить почти без всяких трудностей. В военной истории он будет расцениваться как начало новой эпохи военных операций. Причина неполной удачи этого плана заключалась, собственно, не в способах его осуществления, а в принятии непродуманных решений. [72]

Таким образом, Дюнкерк не был критическим моментом кампании.

Какие средства требовались для того. чтобы завершить уничтожение окруженных армий северного крыла англо-французов, было вопросом чисто тактической целесообразности. Из боязни, что танковые дивизии будут скованы в своих действиях на труднопроходимой местности, а также под влиянием Геринга, внушавшего ему, что авиация одна сможет справиться с задачей уничтожения окруженной группировки противника, Гитлер приказал ввести в бой недостаточные в тактическом отношении силы. Немалую роль сыграло при этом и то, что он недооценил опасность, возникшую в связи с уходом с материка основной части сил британского экспедиционного корпуса, и переоценил боевую мощь французских армий, находившихся на рубеже Соммы и Эн. Эта ошибка, не повлиявшая на развитие событий во втором периоде французской кампании, имела, однако, в стратегическом отношении очень большие последствия.

Немецкая армия, поддерживаемая авиацией, завоевавшей себе полное господство в воздухе, настолько превосходила по своим силам французскую армию, потерявшую около двух пятых своих лучших дивизий и ослабленную за счет выхода из строя армий Бельгии, Голландии и Англии, что в кампании во Франции так и не возникло определенных критических моментов, которые потребовали бы принятия новых решений.

После 5 июня немецкому командованию пришлось принять только одно оперативное решение, которое ускорило поражение французской армии. После того как 6 июня в районе Перонна удался прорыв танковой группы Клейста, а 11 июня - прорыв танковой группы Гудериана, немецкое командование решило примкнуть танковую группу Клейста к танковой группе Гудериана, оттянув ее на юго-восток, и расширить клин, вбитый в разорванный фронт французов, до 100 км, направив его острием на юг. Перевес сил у немецкой армии был тогда настолько велик, что французские войска, находившиеся на Сомме, были разгромлены, а группировка французов, оборонявшая линию Мажино. была окружена и разгромлена. [73]

Молниеносная война, которая не удалась

Ошеломляющий успех войны на Западе привел Гитлера к убеждению, что такой же успех будет обеспечен ему и в войне против Советского Союза. Все оперативные соображения при этом были отодвинуты на задний план соображениями психологическими. «Следует ожидать, - говорил Гитлер в беседе с командующими армиями 5 декабря 1940 года, - что русская армия при первом же ударе немецких войск потерпит еще большее поражение, чем армия Франции в 1940 году»{25}. В другом разговоре с командующими армиями, происходившем 9 января 1941 года, он дополнил это высказывание, заявив, что «русские вооруженные силы представляют собой глиняный колосс без головы. У них нет хороших полководцев, и они плохо оснащены, но недооценивать их нельзя. Целью операций должно явиться уничтожение русской армии, захват важнейших и разрушение остальных индустриальных районов, кроме того, должен быть захвачен район Баку»{26}. На основании этого убеждения возникла директива ? 21 от 18 декабря 1940 года - «План Барбаросса», в первом абзаце которой говорилось: «Немецкие вооруженные силы должны быть готовы к тому, чтобы ... победить Советскую Россию путем быстротечной военной операции».

Здесь не место анализировать, правильной ли была оценка способности Советского Союза к сопротивлению, которая была сделана на основе материалов, имевшихся тогда в распоряжении немцев. Германский генеральный штаб был настроен более скептически. Оперативные планы, как и в трех предыдущих военных походах, строились на предположении, что «с первого же столкновения с главными силами противника немецкой армии удастся на протяжении длительного периода времени диктовать ему свою волю».

Цель первых операций, согласно директиве ? 21, заключалась в следующем: «Центр тяжести операции на театре военных действий, разделенном болотами реки Припяти на северную и южную половины, нужно наметить севернее реки Припяти. Здесь [74] следует развернуть две группы армий. Южной из этих двух групп, образующей центр общего фронта, предстоит задача с помощью особо усиленных танковых и моторизованных войск... уничтожить русские вооруженные силы, находящиеся в Белоруссии. Таким образом, должна быть создана предпосылка для поворота крупных подвижных сил на север с тем, чтобы во взаимодействии с группой армий «Север», наступающей из Восточной Пруссии в направлении Ленинграда, уничтожить войска противника, действующие в Прибалтике. Лишь после выполнения этой важнейшей задачи, за которой должен последовать захват Ленинграда и Кронштадта, следует продолжать наступательные операции по овладению важнейшим военно-индустриальным центром и узлом коммуникаций - Москвой. Только неожиданно быстрое подавление сопротивления русской армии позволит преследовать обе цели одновременное.

В соответствии с «Планом Барбароссы» группе армий «Юг» в директиве от 31 января 1941 года были поставлены несколько видоизмененные задачи, заключавшиеся в том, что «своим сильным левым крылом она должна продвигаться под прикрытием подвижных войск в общем направлении на Киев, уничтожить русские силы в Галиции и в Западной Украине до отхода их за Днепр и своевременно захватить переправы через Днепр в районе Киева и южнее для продолжения операций по ту сторону Днепра»{27}.

Гитлер был уверен, что с началом первых операций, как и в предыдущих кампаниях, ему удастся разбить основные силы русской армии и получить в результате этого полную свободу действий. Когда после первых операций этого все же не произошло, в войне настудил первый большой кризис. Правда, операции всех трех групп армий, и особенно на направлении главного удара - в центре общего фронта, - прошли успешно, но они не привели ни к быстрому уничтожению всех вооруженных сил противника, ни к подавлению морального духа и мужества войск Красной Армии, на что Гитлер так надеялся. Части и соединения русских войск продолжали стойко сражаться даже в самом отчаянном положении.

Тогда-то и случилось, что верховное командование [75] сухопутной армии вынуждено было прекратить разговоры о первоначальном плане решающих операций, предусматривавшем обеспечение «важнейшей задачи - уничтожение северной группировки противника и захват Ленинграда». а также «полное уничтожение русских войск, находящихся на Украине».

Поскольку немецкая армия не смогла до 10 июля нанести войскам противника сокрушительный удар в полосах действия групп армий «Юг» и «Север», а только отбросила их назад и лишь в центре в ходе последовательных окружений в районах Белостока и Минска уничтожила основные силы противника, вопрос о продолжении операций потребовал принятия нового решения, которое Гитлер еще 4 июля назвал труднейшим в этой войне{28}. Выработка его затянулась на целых шесть недель. Оно обсуждалось посредством письменного и устного обмена мнениями, в котором уже тогда обнаружились разногласия между Гитлером и главным командованием сухопутной армии, однако они еще не были так остры. Необходимость в этом решении проявилась с наибольшей силой, когда в конце июля группа армий «Юг» уничтожила в Уманском котле силы Красной Армии, находившиеся на Украине западнее Днепра, и когда было сомкнуто кольцо окружения в районе Смоленска, а группа армий «Север», обеспечивая свое наступление активными действиями правого фланга, дошла до города Луги и стала готовиться к наступлению на Ленинград. И все же немецкое командование не сумело вывести свои войска на оперативный простор. 3-я танковая группа, которая, согласно первоначальному плану, должна была наступать на южном фланге группы армий «Север», оказалась скованной в районе севернее Смоленска, а 2-я танковая группа вынуждена была помогать правому крылу группы армий «Центр», застрявшему в районе Рославля. Кроме того, выяснилось, что танковые соединения нуждаются в отдыхе и пополнении, на которые уйдут две-три недели. Принятие решения пришлось отсрочить еще раз. Гитлер по-прежнему упорствовал, заявив, что на первом месте по важности стоит Ленинград, на втором месте - Юг и лишь на третьем месте - Москва. Со своей стороны главное командование сухопутной армии [76] всеми средствами стремилось, используя активную поддержку Иодля, убедить Гитлера в ошибочности его мнения. В оперативной сводке от 10 августа Иодль довольно ясно выразил свою точку зрения, что «по сравнению с важнейшей целью - уничтожением сильнейшего противника перед фронтом группы армий «Центр» и захватом Москвы - все остальные довольно заманчивые оперативные возможности соседних групп армий отступают на задний план»{29}. Он предлагал предпринять в конце августа общее наступление на Москву, имея полевые армии в центре, а танковые группы - на крыльях. Согласно этому, группы армий «Юг» и «Север» должны были сначала «опрокинуть оборону противника в своих полосах с расчетом на то, что в дальнейшем они будут эффективно поддержаны группой армий «Центр», которая, осуществив наступление на Москву, перейдет к преследованию отходящего противника».

В этом же смысле главное командование сухопутной армии внесло 18 августа и свое предложение: продолжать операции группы армий «Центр» во взаимодействии с группами армий «Юг» и «Север» - и выдвинуло в качестве оперативной задачи группы армий «Центр» «уничтожение находящихся перед ней крупных сил противника и прорыв фронта обороны русских». Главное командование подчеркивало, что боеспособность подвижных войск допускает их ввод только в решающий момент операции, и указывало, что для продолжения операций группа армий «Центр». учитывая условия климата, имеет в распоряжении только два месяца: сентябрь и октябрь. Усилия группы следовало направить на достижение только этой цели. Все другие частные задачи, не имеющие решающего тактического значения, не должны были отвлекать внимание от главного. «В противном случае, - говорилось в предложении, - у группы армий «Центр» может не хватить сил и времени на то, чтобы еще в этом году уничтожить основную часть живой силы противника, а это должно быть главной целью верховного командования»{30}.

В то время как его военные советники (даже в главном штабе вооруженных сил) придерживались того основного \77 - карта\ [78] принципа, «что уничтожение неприятельских вооруженных сил - первенствующая и преобладающая цель из всех, которые могут преследоваться на войне»{31}, Гитлер опять выдвигал на первый план идеологические соображения (Ленинград - крепость большевизма) и экономические цели (индустриальные центры на Украине и источники нефти на Кавказе, «которые следует по крайней мере изолировать от противника»). Он не мог понять того, что «нельзя ставить главное наступление в зависимость от хода действий в соседних районах» и что «направленное на сокрушение противника наступление, у которого не хватает смелости лететь стрелой прямо в сердце неприятельской страны, никогда не достигнет своей цели»{32}.

20 августа он отклонил оперативный план главного командования сухопутной армии с той мотивировкой, что «наступление на Москву и сосредоточение на этом направлении крупных сил не имеют для него такого значения, как вывод из строя предприятий русских промышленных центров или их захват для использования в собственных целях».

Вопрос о выделении части сил из группы армий «Центр» для оказания помощи группе армий «Север» в овладении Ленинградом был обойден молчанием, потому что для этого не имелось достаточных сил. Группа армий «Центр» продолжала обороняться. Действовавшие на южном крыле группы армий «Центр» 2-я армия и 2-я танковая группа были оттянуты в южном направлении, чтобы во взаимодействии с группой армий «Юг» уничтожить находящегося перед ней противника. Правда, в сражении за Киев, длившемся до 26 сентября, было уничтожено несколько русских армий, взято в плен 665 тыс. человек, захвачено 3718 орудий и 884 танка. Но зато какой ценой!

Наступление на Москву, начатое 2 октября, остановилось. войска не достигли своей цели. Армиям, наносившим удар на юге, удалось лишь на некоторое время овладеть Ростовом-на-Дону, который уже в конце ноября пришлось отдать обратно. В руках противника продолжал оставаться и Ленинград. Более того, русские войска оказались достаточно [79] сильными, чтобы вместе с резервами, подтянутыми с Дальнего Востока, перейти на центральном участке фронта от обороны к контрнаступлению. Меч возмездия был обнажен. «Быстротечная операция», в ходе которой Советская Россия «должна была быть побеждена», провалилась; вызвавший поначалу столь большие споры оперативный план оказался несостоятельным после «первого столкновения с главными силами противника». Не смог также и «полководец... постоянно придерживаться своих основных целей, не поддаваясь влиянию меняющейся обстановки»{33}, потому что «полководцем» в данном случае была целая корпорация, имевшая два противоположных полюса, в которой относительно «основных целей» с самого начала не было никакого согласия{34}.

Немецкой армии благодаря железной воле Гитлера и ценой больших потерь в людях и технике все же удалось воспрепятствовать русским, надеявшимся в ходе своего контрнаступления добиться уничтожения сил немецкого Восточного фронта, осуществить свои планы.

Безыдейность руководства войной

В 1942 году немецкое командование, учитывая общую стратегическую обстановку, еще раз попыталось добиться окончательной победы на Востоке. Однако ввиду значительной протяженности фронта сил. необходимых для наступления на всех трех направлениях, было недостаточно. На операцию, начавшуюся 28 июня 1942 года, Гитлер с самого начала наложил печать двойственности, характерной для его мышления. Он пытался объединить экономические и военные цели и вдобавок стремился к захвату двух совершенно различных районов - Сталинграда и низовьев Волги, с одной стороны, и нефтяного района Кавказа - с. другой. Однако успехи в овладении индустриальными районами России могли быть действительно прочными только [80] в том случае, если, продвигаясь в этих направлениях, немецкая армия решительным ударом разбила бы войска русского южного фронта. В результате наступления, начавшегося с рубежа Курск - Таганрог, к концу июля от противника была очищена вся излучина Дона от Ростова до Воронежа, но, несмотря на тяжелые потери русских, немецким войскам нигде не удалось окружить значительные силы русских, как это было в предыдущем году. Русское командование научилось искусно уклоняться от окружения. Отсутствовали «орудия и пленные как подлинные трофеи победы и как ее мерило, ибо в их количестве отражаются с полной несомненностью размеры победы»{35}.

Когда в конце июля правое крыло немецкой группы армий «Юг» переправилось в районе Ростова и восточное него через Дон и устремилось к нефтеносным районам на северных отрогах Кавказских гор, до которых оставалось 350 - 750 км, когда 6-я армия фронтально, а 4-я танковая армия, ослабленная передачей части сил своим южным соседям, с юга начали наступление на Сталинград, имелась ли тогда возможность добиться решающего военного успеха, который обеспечил бы и облегчил захват областей, имеющих важнейшее экономическое значение для Советского Союза? Если такая возможность вообще существовала, то ее следовало искать на северном участке фронта наступления. Чисто теоретическим вопросом, выходящим за рамки данной статьи, является и вопрос о том, сумело бы немецкое командование организовать оборону по нижнему течению реки Дона и, сосредоточив свои силы, начать наступление на север с целью глубокого охвата и уничтожения русских войск центрального фронта? В конце июня ясно было только одно. что ни на пути к Кавказу, ни при наступлении на Сталинград немецкая армия нигде не встретила основных сил русских войск и не нанесла им решающих ударов. Сверх того, ведение одновременно двух, операций привело к тому, что немецких сил не хватало ни для овладения важнейшими нефтяными районами, ни для захвата и прочного удержания Сталинграда и берега Волги. Таким образом, и эта операция ввиду ее противоречивости не достигла своей цели. Впрочем, она не имела бы успеха даже и в том [81] случае, если бы в результате ее немецкой армии удалось захватить Сталинград и продвинуться до Грозного. Дело в том, что наступательная мощь немецкой армии иссякла, да и сама армия, как и армии сателлитов Германии, была слишком слаба даже для того, чтобы на 2000-километровом фронте, от Кавказа до Воронежа, выдержать натиск русского контрнаступления. Когда в конце июля было принято решение и в дальнейшем преследовать две цели, исход войны со всеми его последствиями был окончательно предрешен.

Сделать правильные выводы о наступлении, не удавшемся в отношении военных и экономических целей, можно было еще в октябре - ноябре 1942 года. Недостатка в предостерегающих сигналах не было. Наличие у русских достаточных резервов, чтобы на многочисленных участках центрального и северного фронтов наносить отвлекающие удары и тем сковывать крупные силы немецких войск, а также постоянное уклонение русских от решающих действий указывали на то, что сопротивление противника на юге не было сопротивлением из последних сил. Германское командование не могло не знать, что армии сателлитов - Румынии, Италии и Венгрии, - которые на Дону прикрывали растянутый фланг немецкой армии между Сталинградом и Воронежем, не смогут отразить интенсивные удары русских. Если в ноябре 1941 года еще имелась какая-то надежда добиться решающего успеха, если тогда Гитлер и его военные советники, рискуя прозевать кульминационный пункт наступления, проводили наряду с отвлекающим ударом на Киев еще и наступление на Москву, то для того, чтобы вести бесплодные операции теперь, осенью 1942 года, на таком растянутом до предела фронте, не было никаких оснований. Пора было, наконец, понять, что сломить силу русских сможет только оборона и что к ней нужно перейти сознательно и добровольно, не дожидаясь того момента, когда она станет вынужденной.

После того как в середине марта 1943 года был преодолен тяжелый кризис на южном участке фронта благодаря тому, что продвинувшиеся до Запорожья войска «юго-западного фронта» русских были отброшены назад, на повестку дня снова стал вопрос о том, каким образом продолжать начатые операции. Обстановка была крайне напряженной: под Сталинградом осталась вся 6-я армия; три армии союзников Германии оказались разгромленными; глубоко вдававшиеся [82] в расположение русских бастионы Ржев - Вязьма и Демянск в течение февраля - марта были эвакуированы, для того чтобы высвободить, наконец, столь необходимые для командования резервы; кончился период распутицы, давший обеим сторонам некоторую передышку. Нужно было действовать. То, что напрашивалось еще осенью 1942 года, стало совершенно необходимым после тяжелых потерь, понесенных зимой. Сейчас нужно было организовать эластичную оборону, которая при использовании захваченного предполья дала бы немецкой армии возможность своевременно уклониться от мощных ударов русских и использовать всякий благоприятный случай, чтобы контрударами, рассчитанными во времени и пространстве, разбить силы противника, как это уже удалось южнее Харькова. Для этого было нужно, чтобы во всех группах армий имелись достаточные резервы, и в первую очередь резервы подвижных войск. Предпосылок для такого ведения операций весной 1943 года было вполне достаточно.

Но Гитлер стремился к большему и в этом стремлении встретил поддержку начальника генерального штаба и нескольких представителей высшего командования Восточного фронта. Правда, ему было ясно, что осуществить решающее наступление летом 1943 года уже невозможно. Но он надеялся, что, даже находясь в обороне, немецкая армия в кампании 1943 года сумеет остаться в выигрыше. Его оперативный приказ от 15 апреля 1943 года, предусматривавший наступление с ограниченной целью на Курскую дугу, гласил:

«Я решил, как только позволят условия погоды, осуществить первое в этом году наступление «Цитадель»

Это наступление имеет решающее значение. Оно должно быть осуществлено быстро и решительно. Оно должно дать нам инициативу на весну и лето.

Поэтому все приготовления должны быть осуществлены с большой осторожностью и большой энергией. На направлениях главного удара должны использоваться лучшие соединения, лучшее оружие, лучшие командиры и большое количество боеприпасов. Каждый командир, каждый рядовой солдат обязан проникнуться сознанием решающего значения этого наступления.

Победа под Курском должна явиться факелом для всего мира». [83]

Цель этого наступления состояла в том. чтобы «массированным и быстро нарастающим ударом одной армии из района Белгорода и одной армии из района южнее Орла окружить и в ходе концентрического наступления уничтожить силы противника, находящиеся в районе Курска».

Конечная цель операции состояла в ликвидации выступа и в выходе на линию восточное Курска. Для наступления с других фронтов были сняты почти целиком все резервы и значительно увеличен фронт соединений, оставшихся в обороне. В результате удалось создать две группировки из пятнадцати танковых и двадцати трех пехотных дивизий. Это наступление, которое первоначально планировалось предпринять внезапно сразу же после окончания периода весенней распутицы и которое было одобрено со стороны командиров, можно было бы считать оправданным, если бы первоначальный замысел был осуществлен до конца. Но в действительности, главным образом по техническим соображениям, поскольку Гитлер упорно настаивал на применении 300 новых танков «Тигр» и «Пантера», наступление было отложено до июля. Таким образом, несмотря на все меры предосторожности, момент внезапности обеспечить не удалось. Поэтому русские успели весьма основательно укрепить этот участок фронта.

В результате наступление, начавшееся 5 июля, в оперативном отношении было абсолютно неудачным, а в тактическом отношении дало лишь незначительные успехи на севере и весьма значительные, но не решающие - на юге. Вдобавок к этому русские сумели создать не только сильную оборону на участке наступления, но и накопить восточнее и севернее Орла настолько крупные резервы, что уже на шестой день немецкого наступления ударили во фланг и тыл северной ударной группировке 9-й армии. Под угрозой окружения 9-я армия вынуждена была через три дня боев прекратить наступление, отойти на исходные позиции и бросить основную массу своих сил для отражения ударов русских войск восточнее и севернее Орла.

Неудавшееся наступление, которое должно было «дать в руки немцев инициативу на весну и лето», окончилось тем, что инициатива теперь окончательно и при тяжелых обстоятельствах перешла в руки противника, а имевшиеся [84] у немецкой армии крупные резервы оказались если не израсходованными, то все же значительно ослабленными.

Потребовалось почти три месяца, чтобы отвести немецкие войска южного и центрального фронтов, потерпевшие большие неудачи и поражения, на новый оборонительный рубеж по Днепру. Ни у кого не было сомнений, что краткая передышка в начале октября сделана русскими только для того, чтобы пополнить свои дивизии.

Немецкое командование должно было теперь решить, окажется ли армия Восточного фронта способной вести активную оборону на достигнутых ею рубежах, и если да, то имеются ли возможности создать лучшие условия для проведения операций? В стратегические планы верховного командования, конечно, не входила добровольная сдача территорий, как это имело место, например, на юге. Оно опасалось, что Турция изменит свою нейтральную позицию, и хотело, чтобы фронт проходил как можно дальше от жизненно важных для армии румынских нефтяных районов. Наконец, после выхода Италии из лагеря стран оси оно не намерено было давать аналогичный повод и своим союзникам из Юго-Восточной Европы. Но какая польза была, в том, что, исходя из этих требований, немецким войскам была поставлена такая задача, для решения которой у них не было сил, и противник мог вынудить их к тому, что они не желали делать добровольно? Никакой, кроме упадка морально-боевого духа собственных войск и значительного ослабления всего военного аппарата.

Чтобы создать на фронте более сносную оперативную плотность, нужно было эвакуировать из Крыма все равно ненужную там германо-румынскую армию и отвести войска на линию Николаев - Киев, что сократило бы фронт на 200 км и обеспечило бы армии те резервы, без которых она не могла успешно вести оборону. Сокращение фронта лишило бы противника возможности провести операцию по охвату выступающего на восток южного фланга немецких войск.

Гитлер пренебрег подобными соображениями и решил начать действия на старых позициях.

Зима 1943/44 года окончилась тем, что фронт, растянутый от Финского залива до Крыма, был прорван в четырех местах: на севере после прорыва по обе стороны от Ленинграда линия фронта переместилась к старой границе [85] прибалтийских государств; на стыке между группами армий «Север» и «Центр» прорыв в районе Неволя привел к глубокому вклинению русских между двумя группами армий, в результате которого русские оказались у Полоцка; на стыке групп армий «Центр» и «Юг» возникла оперативная брешь, которая была пробита в конце октября в районе севернее Киева и ликвидирована лишь в апреле 1944 года уже на 400 км дальше к западу в районе Ковеля; группа армий «Юг» была отброшена до Карпат и своим южным крылом удерживала только большой плацдарм в устье Дуная. опирающийся на нижнее течение Днестра.

В распоряжении немецкого главного штаба вооруженных сил, несмотря на серьезность обстановки на театрах военных действий в Африке, а затем в Италии и на Балканах, вплоть до весны 1944 года имелся нетронутый резерв - оккупационная армия во Франции. Правда, использование части этих сил существенно не изменило бы положения на Востоке. где война буквально пожирала войска, но оно могло настолько смягчить катастрофические последствия поражений немецкой армии, что ни одно из русских наступлений не смогло бы окончательно разбить армию Восточного фронта. Приближалась развязка. Готовилось вторжение. Если стать на точку зрения тогдашнего верховного командования, которое весной 1944 года еще не считало войну проигранной, то его план - сначала отразить вторжение на западе, а затем, используя этот успех, развязать себе руки в тылу и всеми силами обрушиться на русских - представляется весьма логичным, ибо в этот период, как никогда, нужно было ослабить противника на Востоке, планомерно используя для этого «более сильную форму борьбы», и ни при каких обстоятельствах не допускать дальнейших катастроф с армиями Восточного фронта. Поэтому немецкой армии следовало поставить такую задачу, которая была бы для нее в пределах выполнимого. Она была не в силах удерживать огромный фронт от Черного моря до Финского залива с оставшимися на нем после зимней кампании большими выступами, где немецкие войска прямо-таки подставляли себя под окружение. Нефтяной район Плоешти был бы достаточно защищен с суши, если бы армии южного фронта удалось отвести в узкий район между дельтой Дуная и Южными Карпатами. В центре Восточного фронта требовалось втянуть [86] выступавшую далеко на восток дугу Бобруйск, Могилев, Орша, Витебск. Полоцк, срезав ее по хорде, образуемой рекой Березиной. Для обороны этого нового рубежа было бы достаточно двадцати дивизий из тех тридцати, которые с трудом обороняли выступ. Наконец, надо было подумать о том, чтобы отвести фронт группы армий «Север» до Двины, несмотря на то, что по политическим мотивам и из соображений морской стратегии это было крайне нежелательным.

Определить степень эффективности подобных мероприятий для удержания фронта летом 1944 года не представляется возможным. Ясно одно, что группы армий «Центр» и «Южная Украина» в результате этого избежали бы тех катастроф, первая из которых, заключалась в том, что войска группы армий «Центр» были отброшены назад до границы Восточной Пруссии, а вторая - в том, что русские одним рывком продвинулись до Венгерской низменности.

Если предпосылка для катастроф, происшедших летом 1944 года, заключалась уже в решении удерживать фронт таким, каким он был весной этого года, то осуществлению русских замыслов способствовало и то. что немецкое верховное командование исходило из предвзятого мнения, что главный удар противника будет направлен против группы армий «Северная Украина» с целью отбросить ее к Карпатам и разорвать весь Восточный фронт. От этого предвзятого мнения командование не отказал ось даже тогда, когда в середине июня на участке группы армий «Центр» против дуги фронта от Бобруйска до Витебска стали заметны явные признаки развертывания крупных сил противника. Исправить эту ошибку в оценке сил противника было уже невозможно. Прежде чем удалось перебросить по железной дороге (нехватка горючего вынудила к использованию этого вида транспорта) достаточные силы из группы армий «Северная Украина» на участок группы армий «Центр», ее фронт, оборонять который ей было приказано, несмотря ни на что, был прорван в нескольких местах, поэтому из котлов в районе Бобруйска, а также восточное Минска и Витебска вышли лишь остатки 3-й танковой, 9-й и 4-й армий. Этот первый решающий успех русских нарушил и без того крайне неустойчивое равновесие. У всех остальных групп армий пришлось взять часть сил, чтобы уже на границе Восточной Пруссии, у Нарева и в среднем течении Вислы кое-как [87] заполнить брешь шириной более 200 км. Теперь русским было легко прорвать в середине июля фронт группы армий «Северная Украина» и, отбросив ее к р. Сан и к Карпатам, нанести в конце августа сокрушительный удар группе армий «Южная Украина» так, что лишь остаткам ее сил удалось спастись бегством через Карпаты.

После того как это произошло, необходимо было задержать мощное наступление русских как можно дальше к востоку. Это значительно облегчило бы обстановку, особенно в начальной стадии русского наступления, если бы к тому же Гитлер принял постоянно предлагавшееся ему решение отвести группу армий «Север» за Западную Двину и за счет этого выкроить себе новые резервы. Это решение, однако, не было принято вначале из-за Финляндии, затем из соображений морской стратегии и, наконец, когда эти мотивы стали уже неубедительными ввиду потери Финского залива, просто из пустого упрямства Гитлера.

Летом 1944 года немецкому верховному командованию в последний раз представилась возможность, исходя из обстановки и соотношения сил, добиться определенных успехов в обороне на Восточном фронте, проявив достаточную гибкость в руководстве боевыми действиями своих войск,

Но после потерь, понесенных в летне-осенней кампании 1944 года, и после того, как союзникам удалось осуществить вторжение, предпосылок для успешного ведения даже оборонительных действий у немецкой армии не осталось совершенно. В течение последних девяти месяцев до капитуляции было сделано много оперативных ошибок, в результате которых пролилось много лишней крови. Общая обстановка на всех театрах войны приближалась к той, которая сложилась в начале июня 1940 года во Франции: в военном отношении она была непоправимой. Немцы уже не могли надеяться на такие критические моменты, которые потребовали бы принятия новых оперативных решений, ведущих к известному успеху. Вопрос о том, не лучше ли было бы ради усиления немецкой армии на Востоке отказаться от наступления в Арденнах, обреченного на неудачу из-за громоздкости своих оперативных задач, и перебросить использовавшиеся там силы на Восточный фронт, относится уже к области стратегии, то есть к вопросам, связанным с общим руководством войной. [88]

Если рассматривать весь ход войны с точки зрения оперативного руководства на отдельных театрах, не принимая во внимание (по недостатку места) событий, происходивших после 1941 года на юге и западе, то становится совершенно очевидным, что все операции носили такой же характер, что и на востоке (слишком долгое удерживание позиций у Эль-Аламейна, отказ от эвакуации Туниса, неоправданно упорная оборона отдельных пунктов во время вторжения и т. д.).

Непреложные законы войны немецкое командование могло игнорировать до тех пор, пока оно опиралось на необычное превосходство в командном составе, вооружении и боевой подготовке, а также на многократное превосходство морально-боевого духа своей армии, которое оно умело искусно использовать. Когда же эти предпосылки постепенно отпали, война снова стала «нормальной».

Признать это Гитлер не хотел. Если в операциях первых лет войны большую роль играла смелость войск, о которой сам Клаузевиц говорит, что «на войне у смелости особые привилегии», что «сверх учета пространства, времени и сил надо накинуть несколько процентов и на нее»{36}, то с 1942 года появилась ложная смелость, которая, чтобы не выразиться еще более сильно, по словам Клаузевица, заключается в том, чтобы «дерзать против природы вещей, грубо нарушая законы вероятности»{37}. Операции немецкой армии были в конце концов лишены всякой разумной основы, а руководящие ими лица были скованы в своих действиях. Поэтому они были заранее обречены на провал.

ЛИТЕРАТУРА

Grеinег Н., Die Oberste Wehrmachtfuhrung 1939-1943, Wiesbaden, Limes Verlag, 1951.

Paget R., Manstein, seine Feldzuge und sein Prozeß, Limes Verlag, Wiesbaden.

Plettenberg M., Guderian. Hintergrunde des deutschen Schicksals 1918-1945, ABC-Verlag, Dusseldorf. [89]

Дальше