Содержание
«Военная Литература»
Военная история

21. «Он колет, рубит, режет, топчет всё»

Как ни парадоксально, самое опасное, что может предпринять солдат на поле битвы, это попытаться покинуть его. Большинство гибнет во время отступления: ты поворачиваешься спиной к противнику и оказываешься беззащитен. Чаще всего убить спасающегося бегством неприятеля легко и не сопряжено с риском для себя. Вот почему бывают столь чудовищно велики потери в бегущих войсках. Отступающая сторона всегда несет огромный урон, а кровавое побоище среди бегущих еще усугубляет его. Паника и всеобщая резня — вот две опасности, которые неизменно угрожают побежденным.

Основная масса шведских солдат думала в эти минуты только о спасении. Почти все принуждены были выбрать один из четырех узких проходов, что вели через Иванчинцкий ручей и несколько небольших болот в Будищенский лес. Поначалу бежали в западном направлении — прочь от опасности, от битвы, от русских войск на равнине и завывающих роев картечи, которые сметали все живое на своем пути. Шведских солдат преследовали кошмарные видения, вызванные «страхом перед полем брани». Вот как его описывает Шернъельм:

Приходит враг и рушит то, зачем
Стремился я к победе.
Он колет, рубит, режет, топчет всё,
С чем на пути столкнется.
Кто с вестью шел, тому уж не спастись,
И я лишаюсь чести.

Лесные дефилеи уже переполнились пешими и конными, которые в смятении, панике и давке пытались уйти подальше от поля сражения.

Многие были взяты в плен или убиты (иногда и то, и другое вместе: сначала захвачены в плен, затем уничтожены), еще пока бежали по полю брани. Это касалось главным образом пехотинцев с левого фланга. Именно они первыми обратились в бегство, и им предстояло проделать самый длинный путь, прежде чем они могли скрыться под обманчивой защитой леса. По-видимому, основную массу бегущих, которых русские успевали настигнуть, тут же приканчивали: на этом этапе сражения пленных брали неохотно. В официальной русской реляции сказано, что шведов гнали шпагами, штыками и пиками, после чего удовлетворенно сообщается, что их били, «яко скот». Однако преследователи избегали нападать на крупные и достаточно сплоченные отряды. Наибольший шанс спастись имели солдаты, отступавшие в составе упорядоченных частей, которые либо держались вместе, либо присоединялись к более крупным подразделениям. Человек тридцать шведов, скорее всего принадлежавших к первому батальону Вестманландского полка во главе с тридцатичетырехлетним уроженцем Гётеборга подполковником Карлом Андерсом Синклером, заняли позицию за одной из многочисленных изгородей. Засев там, они сумели выговорить себе право на плен и таким образом избежали резни. Высшие офицеры, которые метались вокруг, тщетно пытаясь остановить бегущих, один за другим попадали в руки неприятеля. Эти офицеры считались ценной добычей, и их никто не смел тронуть пальцем. Первым попал в плен генералмайор Берндт Отто Стакельберг, сорокасемилетний уроженец Эстляндии, который входил в состав генерального штаба и командовал третьей колонной пехоты (куда, в частности, относились эстергётландцы и уппландцы). Одновременно был захвачен и раненый командир эстергётландцев Аппельгрен — тот самый, что умолял Левенхаупта помочь ему остановить бегущих. Юсиас Седеръельм, которому так и не удалось отыскать генерала и доложить ему об окольном пути, тоже был ранен и взят в плен, когда пробовал помешать бегству.

Очевидно, многим суждено было погибнуть во время отступления от удара саблей со спины. В 50-х годах нашего века в Швеции проводилось медико-анатомическое исследование привезенных с поля битвы останков скелетов. Они принадлежали четырем неизвестным солдатам, скорее всего шведским, и с их помощью мы можем смутно угадать в пороховом дыму четыре судьбы, четыре конца. Первому солдату было за тридцать. Сначала его несколько раз рубанули по голове саблей или шпагой, сверху и сзади. Удары оказались несмертельными; покончить счеты с жизнью солдату помог человек, который нанес ему coup de grace{19} в виде выстрела, насквозь пробившего череп. Вероятнее всего, обстоятельства его гибели были таковы: солдата настиг русский кавалерист и рубил его по голове, пока он не упал, после чего русский, вытащив пистолет, прострелил и без того сильно поврежденный череп. А возможно, на раненого солдата наткнулся потом кто-то другой и уже он прикончил его, точно нам теперь не узнать. Второму мужчине было лет 30–40, и его ожидала сходная судьба. Этого человека тоже сбил наземь верховой противник: солдат получил мощный рубленый удар по затылку с очень глубоким проникновением клинка, что должно было совершенно оглушить его. Однако сам удар не был смертельным; вероятно, человек погиб либо от потери крови, либо от других ран. Третий солдат, в возрасте 35–40 лет, также был сбит ударом сзади, нанесенным кавалеристом. Могучий рубленый удар сверху и слева подкосил солдата, но не явился причиной смерти. Мужчина погиб, пораженный двумя-тремя ударами в левый висок. Возможно, эти раны были нанесены, когда он, раненный, беспомощно лежал на земле. И, наконец, четвертому было между двадцатью пятью и тридцатью, и он, в отличие от предыдущих случаев, должен был видеть того, кто умертвил его. Острие пики вонзилось ему в лоб и проникло до самого мозга. Солдат стоял лицом к своему противнику — возможно, пытаясь уклониться от удара или сдаться на милость победителя, — когда тот всадил пику прямо ему в голову. Его убийца тоже сидел верхом, скорее всего он был казаком. Такова судьба этих четырех, навечно обреченных остаться безымянными солдат.

Промежутки между мушкетными залпами растягивались; стрельба еще продолжалась, однако нескончаемый грохот выстрелов постепенно сделался прерывистым, пока и вовсе не отгремел; на поле боя стало проясняться. В самый разгар сражения пороховой дым и пыль застилали все вокруг. Насколько мала была видимость, можно судить по тому, что король и его свита не заметили отступления шведской армии и потому задержались на поле, оставшись на нем практически в одиночестве. Лишь когда дымка рассеялась, они обнаружили, что, кроме них, на равнине почти нет держащихся на ногах шведов. Какое-то время положение короля и его приближенных было угрожающим: фактически не встречая сопротивления, русские войска в своей охоте на убегающих распространились по всему полю. И в этой охоте королю Швеции отводилась роль дичи.

Карлу и его сопровождению нужно было срочно убираться с равнины. Со всех сторон были русские, которые опять стали напоминать о себе пушечными выстрелами. Одного из драбантов, капрала Кристера Хенрика д'Альбедюля, послали на разведку. Он немедленно подтвердил, что войсковые части вокруг принадлежат неприятелю. Услышав это, король отдал приказ к отступлению; все развернулись и начали продвигаться туда, куда и большинство шведов, — в сторону леса. Если бы русские сообразили, что за многочисленный отряд движется рядом с ними, шведам пришлось бы туго. Карл послал драбантов на поиски находившихся поблизости шведских отрядов, которые могли бы присоединиться к конвою короля и обеспечить ему более надежную защиту. Помимо придворных, драбантов и лейб-гвардии, а также отдельных кавалеристов из других подразделений, к белым носилкам подогнали теперь и конногвардейцев. Хотя у короля уже был могучий эскорт, его хотели усилить еще больше.

Среди тех, кому приказано было прервать бой и как можно скорее подтянуться к королю, был Крёйц. Погоня за вражеской конницей, напавшей с тыла на его отряд во время шведской атаки на большое каре, завела Крёйцевых кавалеристов довольно далеко от самого поля сражения. Преследование оказалось успешным: шведы размет ал и несколько русских эскадронов и загнали всадников между мазанками в Малых Будищах. Конечно, эскадроны Крёйца больше пригодились бы на месте главного боя пехоты, но теперь было уже поздно. К генерал-майору подъехал сначала один драбант, а сразу следом — второй. У них было с собой предписание Крёйцу немедленно прекратить бой и вести свой отряд к королю. Генерал-майор тут же отдал соответствующий приказ. В пылу облавы на русских конные соединения рассеялись: поблизости находился лишь Северо-Сконский кавалерийский полк. Впереди, возле занятой русскими деревни, стояло несколько эскадронов полка Ельма. Местность около деревни была крайне пересеченная, к тому же кругом по-прежнему кишмя кишели русские. К драгунам послали ординарца из числа сконцев с приказанием отходить от деревни. Найти разрозненные эскадроны было трудно, и Крёйцу удалось собрать лишь часть своих сил. С ними он поскакал на север, в сторону поля битвы. Однако путь туда преграждала уходившая после генеральной баталии русская пехота. Чтобы добраться до короля, нужно было миновать ее. Шведы решили рискнуть: они проскакали сквозь интервалы между вражескими пехотинцами, и те не обратили на них внимания. Вероятно, они приняли неприятельские эскадроны за собственную кавалерию.

По равнине, на которой под жгучим солнцем лежали тела павших шведских пехотинцев, бродили русские. Их пехота уже ушла, но теперь к полю брани подтянулся народ из лагеря. Грабили убитых, умирающих и раненых. Стягивали одежду с живых и мертвых, хищно расхватывали валявшееся повсюду оружие.

Русские собирали различные трофеи типа знамен и штандартов и торжественно уносили их. В пехотной дивизии Халларта{20}, которая стояла у русских на самом краю левого фланга, набралось 22 стяга, в том числе шесть белых знамен лейб-гвардии и два штандарта, один из которых принадлежал конногвардейцам, а другой — драгунам Ельма (оба соединения входили в отряд Крёйца). Русские солдаты не только грабили, но и убивали. Многие из оставшихся в живых шведов были прикончены на месте, как только на них наткнулись русские, однако теперь начали уже и брать в плен. Поскольку никакой общей политики в отношении того, как обходиться с выжившими шведами, судя по всему, не было, умерщвление пленных на этом этапе битвы следует отнести за счет личной инициативы отдельных солдат. Однако в царившей кругом неразберихе кое-кому из раненых шведов удалось избежать подобной участи. В их число попал тридцатисемилетний майор Скараборгского полка Свен Лагерберг, уроженец Стура Черр в Вестергётланде. Под конец сражения он был ранен навылет из мушкета и остался лежать на поле. Шедшая в наступление русская боевая часть прошагала прямо по нему, так что он, подобно многим другим раненым, был еще и потоптан. Спас Лагерберга раненый драгун, который подсадил его к себе на коня и увез к обозу, подальше от кошмаров бранного поля. В русский лагерь один за другим потекли приводимые пленные. Многих из них мародеры раздели догола, обнажив истерзанные тела, некоторых подвергали насмешкам и унижениям.

Среди пленных, которым пришлось, стоя в чем мать родила, выслушивать глумление русских солдат, был и Александр Магнус Дальберг, двадцатичетырехлетний сержант из прихода Хольта в Бохуслене. По примеру двух старших братьев он в 18 лет вступил в армию и был в сражении при Фрауштадте, где стал свидетелем массовых расстрелов русских военнопленных. Он был человеком мягким по натуре, заботливым и глубоко верующим. (За эти свои качества он годом раньше заслужил прозвище «польская повивальная бабка» — потому что сжалился над рожающей крестьянкой, которую другие солдаты, не желая слушать ее стоны, выгнали из собственного дома. Дальберг помог жалобно стонавшей женщине, и она родила младенца хотя бы в холодных сенях.) Теперь в плен попал сам Дальберг, и ему с товарищами пришлось услышать про то, «какие они бедные и несчастные, коли им, от голоду и жажды страждущим, русское угощение не по вкусу пришлось, показалось слишком крепким, ноги подкосило да головушку задурило; но пускай, дескать, будут покойны, вот доберутся до Москвы, куда их зело тянет, там их снабдят всем, чтоб русский гостинец понравился; там найдут любой струмент, мотыги, кирки, лопаты, ломы, заступы и тачки, всё справят в наилучшем виде для их здоровья, потому как, наработавшись, не смогут шведы на плохой аппетит или сон жалиться». Для многих пленных шутовские речи русских затем обернулись правдой.

По полю брани продолжали разъезжать высшие чины шведской армии, пытаясь спасти то, что еще можно было спасти. Юлленкрук поскакал туда, откуда выступил правый фланг и откуда доносился приглушенный стук барабанов. Поехав на их дробь, Юлленкрук увидел построенную в каре пехоту. Он принял ее за собственных гвардейцев и рванулся вперед. Только приблизившись, генерал-квартирмейстер узнал в солдатах русских, так что он едва не повторил ошибку Пипера. Юлленкрук круто развернул коня. В отдалении он разглядел несколько задержавшихся на равнине шведских кавалерийских эскадронов. Среди них были драгуны Юлленшерны, которые стояли стройными рядами, с хлопающими на ветру голубыми штандартами и во главе со своим командиром, Нильсом Юлленшерной. (Тридцативосьмилетний Юлленшерна был голубых кровей, граф из дворянского рода датского происхождения. В 1706 году он был тяжело ранен под Калишем, но теперь уже оправился. С его портрета на нас смотрит мужчина с выразительным взглядом из-под красиво изогнутых бровей, длинным носом и небольшим целомудренным ртом.) По пути к драгунам Юлленкрук заметил несколько разрозненных пехотинцев. Он громко приказал им «собраться вместе и построиться», но услышал в ответ, что они ранены. Оставив их в покое, он поскакал к полку Юлленшерны. В это время рядом с драгунами быстрым шагом прошел батальон русской пехоты: он промаршировал прямо перед их фронтом на запад, в сторону леса. «Давайте ударим им в спину», — призвал Юлленкрук драгунского полковника. Юлленшерна согласился и тут же скомандовал: «Марш!» Русские, которые, видимо, сомневались в национальной принадлежности драгун, обрели полную ясность. Не успел отзвучать шведский приказ к атаке, как с левого крыла русского батальона, в каких-нибудь пятидесяти метрах от полковника, вырвался жалящий рой пуль. Этого было достаточно, чтобы обратить Юлленшерновых молодцов в бегство: драгуны развернулись и поскакали прочь. К их нестройному отступлению присоединилось несколько других кавалерийских частей, которые увлекли за собой и Юлленкрука.

Отступающие конники устремились по одному из проходов. Было тесно, и на узеньком мосточке началась яростная давка, люди напирали и отпихивали друг друга. В этой толкотне Юлленкрука свалили с моста в болото, где он и застрял. По мере усиления страха и сужения пространства вокруг отступление переросло в паническое бегство. Совсем недавно люди объединялись в группы, чувствуя себя так в большей безопасности, но в охваченной паникой толпе сосед перестает восприниматься как защита: тут все ополчаются друг на друга и каждый бьется за себя. С большим трудом сорокачетырехлетний генерал-квартирмейстер вытащил свою лошадь из трясины и взобрался в седло. Однако в следующее мгновение он опять начал сваливаться. Какой-то пеший, вероятно, решив завладеть конем — если понадобится, с применением силы, — ухватился за портупею, на которой у Юлленкрука висела шпага, и дернул за нее. Генерал-квартирмейстер почувствовал, что сползает с седла, но не успел окончательно свалиться: портупея лопнула и вместе со шпагой в ножнах слетела с Юлленкрука. Он поспешно ускакал. Многие стали жертвами этого тесного места. Далеко не всем, кто упал тут, удалось подняться, многие так и остались лежать под мостом.

Отчаяние и хаос усилились оттого, что к узким проходам, стараясь заблокировать их, начали подтягиваться русские драгуны. Среди отступающих был Смоландский кавалерийский полк. По словам эскадронного пастора Юханнеса Шёмана, который тоже участвовал в битве, после поражения пехоты «ничего не оставалось делать, как ретироваться через лес». Пастор был смертельно испуган. Впоследствии он рассказывал, что «невозможно понять было, куда деваться, ядра и мушкетные пули свистели мимо ушей и градом падали вокруг». Он был уверен, что погибнет в этом грохочущем от выстрелов царстве Аида: «Самое правильное было отдать свою душу в руки Создателя, понеже согласно человеческому разумению на жизнь уповать не приходилось».

В суматохе беспорядочного отступления Смоландский полк оказался разбит на несколько частей, каждая из которых самостоятельно выбиралась с поля боя. Одна такая группа включала в себя 19 человек из лейб-роты, среди которых было два офицера, корнет Самуэль Линдберг и полковой квартирмейстер Франс Хагер. Незадолго до этого Франс едва не был убит, когда спасал командира полка, генерал-майора Дальдорфа, чуть не попавшего в руки неприятеля. (Возможно, тогда-то Дальдорфу и взрезали живот казацкой саблей так, что у него вывалились кишки.) Хагера не тронули ни снаряд, ни пуля, только ядром снесло с головы шляпу. Что он не раз попадал в этом сражении в серьезные переделки, подтверждается, в частности, тем фактом, что за время боя под ним погибли две лошади.

Небольшой отряд смоландцев затрусил на юг, где слился с другим подразделением своего полка, а именно, с Эстрахерадской ротой. Команду над объединенным отрядом взял на себя уроженец Сконе ротмистр Юхан Юлленпамп, которому едва перевалило за сорок. Смоландцы тут же вынуждены были принять бой. Русские драгуны попытались блокировать проход через болото возле одного из редутов. Однако смоландским кавалеристам удалось опрокинуть драгун и минован» их. Правда, для Хагера дело все равно кончилось неудачно: чуть позднее он попал в плен и был обобран до нитки.

Король и его свита продвигались к опушке леса (которая находилась на северо-восток, от церкви в Малых Будищах, примерно в 800 метрах от нее), когда путь к отступлению внезапно преградил русский батальон. Противник вышел навстречу шведам из рощицы с правой стороны по их ходу. В атаку послали сильно поредевший отряд Крёйца, который только что присоединился к королю. Эскадроны выстроились в боевой порядок, развернув фронт перед русскими пехотинцами. Те замедлили было шаг, однако вскоре опять осмелели, — очевидно, сообразив, насколько невелика угроза от такого воинства, какое было в распоряжении Крёйца. Русские, хотя и неуверенно, но продолжали наступать. Их пехота подтянула за собой полковые орудия и открыла огонь: в воздухе вновь засвистели картечные залпы, дырявившие шведские ряды. Атака Крёйца сколько-нибудь серьезного урона врагу не нанесла — если она вообще состоялась под этим обстрелом.

В королевский отряд входил и полковник Конрад фон Вангерсхайм. (Ему положено было бы возглавлять Эстерботтенский полк, но в свое время его назначение не было утверждено. По словам полковника, должность эта была отдана другому, поскольку сам он отказался заплатить Пиперу за протекцию.) Фон Вангерсхайма обеспокоили слишком осторожные действия пехоты: обратившись к королю, он попробовал отговорить Карла от сближения с вражеским батальоном. Полковник считал, что неприятель пытается хитростью заманить шведов поближе к себе. Но король не хотел и слушать про такое. Его приказ был четок: во что бы то ни стало пробиться к лесу.

В авангарде встали драбанты под началом лейтенанта Ертты, а также один эскадрон Северо-Сконского кавалерийского полка. Необычная процессия, включавшая в себя конные эскадроны, драбантов, статских чиновников, придворных, штаб-офицеров, отставших, раненых и — где-то в середине — лежащего на носилках Карла, двинулась вперед. Отряд попробовал проскочить между неприятельским батальоном и лесом. Русские пехотинцы немедленно развернулись направо, фронтом к королю и его конвою. Мушкеты были вскинуты и нацелены, со стороны зеленой шеренги прогремел оглушительный залп. От пуль и острой картечи всадники и лошади опрокидывались наземь. Снаряды не щадили и лес, с деревьев дождем сыпались срубленные ветки. О ближнем бое тут не было и речи: русские стояли в сторонке и, точно на стрельбище, поливали свинцом движущихся мимо шведов.

Постыдный урон понес от этого обстрела Конный полк лейб-гвардии. В 1676 году за храбрость, проявленную полком в битве при Лунде, Карл XI наградил его большими серебряными литаврами. Литавры эти тоже ходили в бой, навьюченные на специальную лошадь, а играл на них полковой литаврщик Фальк. Однако при проходе между батальоном и лесом Фальк вместе с конем погиб от вражеского огня, так что серебряные литавры остались лежать возле трупа лошади и простреленного тела литаврщика.

Поуменьшившийся королевский отряд миновал-таки батальон и углубился в лес. Русские двинулись следом. Они явно не собирались с маху отказываться от столь богатой добычи.

Король и его сопровождение направились в сторону болота. Теперь важно было оторваться, стать вне выстрелов. Но сильнейший обстрел продолжался. Посреди трясины случилось то, чего не должно было случиться. Застряли конные носилки Его Величества.

Поскольку у русских оказалось теперь время пристреляться, пушечный выстрел угодил в паланкин. Ядром, которое ударилось рядом с раненой ногой короля, убило переднюю лошадь. В эту минуту около носилок стоял один из шталмейстеров. Еще раньше его ранило в правую руку, теперь же он был окончательно выведен из строя. От попадания ядра в носилки кругом разлетелась туча щепы, и часть этих деревянных осколков впилась несчастному шталмейстеру в бок. Задняя лошадь тоже упала. Белые носилки развалились. Положение стало крайне опасным — и для самого короля, и для его свиты. Русские солдаты были тут как тут. Стоя на краю трясины, они принялись поливать беглым огнем сгрудившихся посередине болота людей.

На отряд обрушился железный ураган, поминутно сражавший то всадников, то лошадей. Короля сняли с пришедших в негодность носилок. Из 24 человек охраны в живых осталось всего трое. С огромным трудом они подсадили короля на лошадь конногвардейца Басса. В тот же миг пуля попала в голову еще одному телохранителю, Нильсу Фриску. Новая лошадь короля успела сделать всего несколько шагов, когда сразили и ее: пушечным ядром ей отсекло ногу. Другим снарядом оторвало круп у лошади тафельдекера Хюльтмана, причем в ту минуту, когда он только что вскочил в седло (это был уже второй павший под ним сегодня конь). Залитому кровью Хюльтману пришлось выбираться из-под изувеченных останков животного и, держа в охапке серебряный кубок короля вместе с его лекарствами, искать себе нового коня.

Отступление небольшого отряда превращалось в натуральную бойню. Людей около носилок отстреливали целыми партиями, убитые и раненые падали друг на друга. Некоторые, в частности тафельдекер, говорили потом: «не иначе как Господь Бог хранил Его Величество от множества пуль, что летали вкруг августейшей особы». И все же нужно признать, что основная заслуга в сохранении его жизни принадлежала кавалеристам, драбантам, офицерам и придворным, которые неотступно толпились рядом с монархом и собственными телами заслоняли от предназначенных ему снарядов. Карла постоянно окружал живой пулеуловитель из его подданных. Погибло более двадцати драбантов. Многие были ранены и захвачены в плен русскими, в их числе разменявший четвертый десяток капрал из Пернова Юханнес Фредрик Рюль, которого взяли в плен после тяжелого ранения в голову. Полегло и множество придворных, канцеляристов. Погиб регистратор Стефан Хиршеншерна, а также камергер и историограф короля Густаф Адлерфельт. Пушечное ядро настигло тридцативосьмилетнего Адлерфельта, когда он стоял около носилок, — так трагически была поставлена точка на деле всей его жизни, труде о подвигах Карла XII. Плохо пришлось и тем, кто сопровождал короля, чтобы пользовать его рану: лейб-медик, профессор Якоб Фредрик Белау, был захвачен в плен, такая же судьба постигла придворного аптекаря Цирфогеля. В другого лекаря, Густафа Больтенхагена, попало несколько пуль, поразивших его насмерть. Карлу обеспечивали защиту и кавалеристы Северо-Сконского полка. Они потеряли в сражении от 70 до 80 человек. Среди погибших были сорокапятилетний холостяк Юхан Галле и майор Магнус Юхан Вольффельт, который начинал службу в саксонской армии, но, когда Швеция вступила в войну, вернулся на родину.

При том, как теснились вокруг короля его приближенные, если в кого-то из них попадал снаряд, близстоящих обдавало теплой кровью. Хюльтман, например, пишет: «не только мое платье, но и я сам был с головы до ног залит кровью умирающих». Кругом валялись окровавленные части тел. В этом невообразимом хаосе практически все усилия были направлены на спасение короля. Его потерявший ногу конь был непригоден. Королю срочно требовался новый. «Ертта отдаст мне коня», — коротко распорядился он, оборачиваясь к драбанту Юхану Ертте. Тяжело раненного Ертту ссадили на землю, а его место занял монарх. Карлу помогли сесть в седло и дали поводья. (Он был одет в синий мундир и камзол, в руке длинная шпага, на правой ноге сапог со шпорой, на левой — разорванная повязка, из-под которой сочилась кровь от заново открывшейся раны.) Побитая и окровавленная свита продолжила путь, стремясь поскорее убраться из смертельной западни на болоте. Ертта от своих ран еле шел. Его оставили стоять, прислонив к изгороди. По словам рослого придворного капеллана, который вышел невредимым из-под шквального огня, около этой изгороди истекающему кровью лейтенанту, «по всей видимости, и предстояло встретить свой конец». Ертту тут же окружили русские солдаты, а король тем временем удрал на его коне.

О том, как бы разжиться новой лошадью, на этом этапе сражения пришлось задуматься многим. С потерей в бою четвероногого друга кавалерист сталкивался очень часто. Лошадь представляла собой более крупную мишень, и попасть в нее было легче, чем в сидящего на ней человека. Кроме того, в верховую лошадь противника целились даже скорее, поскольку, сбив ее, можно было больше помешать стремительной кавалерийской атаке, нежели поразив самого конника. Хорошо выезженный кавалерийский конь обычно продолжал преданно скакать в боевом порядке даже с пустым седлом, тогда как лишившийся коня всадник был, можно сказать, обезврежен, хотя бы он сам и остался целехонек. Верховой, естественно, имел преимущество перед пешим, если речь шла о попытке спастись. Русская пехота с трудом могла нагнать бегущего солдата: как уже говорилось, темп хода у нее сильно замедлялся построением в линию. Неприятельская кавалерия, возможно, также уступала в скорости шведской коннице, однако, даже строго придерживаясь строя, она успевала нагнать спасающегося бегством пешего.

Неудивительно, что довольно многих кавалеристов постигало такое несчастье — потерять в разгар сражения скакуна, зачастую еще и не раз. У более состоятельных офицеров обычно бывало по нескольку верховых лошадей, кавалерийскому майору полагалось иметь в запасе пять коней, ротмистру — четыре, корнету — три и так далее до рядового конника, у которого была всего одна лошадь. Само собой разумеется, рядовой кавалерист имел меньше шансов спастись, чем офицер; потеряв коня, рядовой, как правило, застревал на поле боя. Тридцатипятилетний лифляндский ротмистр Юхан Блюм потерял в этот день, возглавляя свой эскадрон конногвардейцев, трех лошадей подряд. У младшего капрала драбантов Нильса Кристера фон Баумгартена, родом из Кальмара, вдобавок к рваной ране в плече от русского ядра, были убиты два коня.

Многие избегали участи быть растоптанными или взятыми в плен, отыскав себе новую лошадь, когда под ними падала старая. Случалось, что в попытке обрести нового коня люди не останавливались перед прямым насилием. Другие, по примеру короля, без стеснения присваивали себе то, что им более или менее добровольно уступали подчиненные. Среди попавшихся Левенхаупту офицеров, которые прилагали все усилия к тому, чтобы остановить бегущих, был генерал-майор Аксель Спарре. Под ним тоже застрелили лошадь, и ему срочно нужна была новая. Тогда прапорщик Бенгт Сальстеен, тридцати лет, уроженец Вестманланда, слез со своего коня и отдал его Спарре. Возможно, он действительно сделал это, как он утверждает, «без принуждения», а может быть, тут сыграло роль сознание того, что Спарре — командир полка, а сам он — его подчиненный. Генерал-майор взлетел в седло и ускакал, оставив прапорщика, как тот выразился, «в затруднительном положении».

Нильс Бунде и Карл Роланд — два человека, случайно столкнувшиеся друг с другом накануне сражения, — тоже пережили подобные приключения. К тому времени, когда под генерал-адъютантом убили кобылу, он потерял из виду своих, в том числе и денщиков с лошадьми. Бунде едва не затоптали, но ему чудом удалось избежать такой участи и найти себе другую лошадь.

Роланд служил в драгунском полку Ельма и в составе своего эскадрона участвовал под началом Крёйца в атаке на каре. Под конец боя он вдруг очутился посреди равнины без коня. Все его товарищи умчались (очевидно, следуя приказу бросить преследование русской кавалерии и идти к королю) и оставили пешего Роланда одного. Тут-то ему представился случай проклясть тот час, когда он не успел захватить в сражение своих запасных лошадей: на него надвигался русский эскадрон. Впрочем, у Роланда был небольшой шанс спастись: впереди русских кавалеристов скакал обезумевший от страха конь без седока. Роланд успел добежать до него, кое-как вдеть ногу в стремя (скакун был высок и могуч), подтянуться в седло и пришпорить коня. Сороконожечье громыханье копыт уже настигало драгуна. Впереди было болотце. Роланд направил коня через зыбкую трясину, и преследователи что было духу понеслись за ним. Однако, в отличие от своих лошадей, они были крепкого телосложения и изрядных размеров, так что животные под их тяжестью одно за другим начали сдавать. Хорошо, что конь, провидением или случаем посланный молодому стокгольмцу, оказался вынослив и сумел даже вместе с седоком одолеть топь. Русским же не удалось перебраться через трясину, и Роланд оторвался от них. Однако опасность для него еще не миновала.

Оставив позади болото и застрявших там русских, Роланд принялся искать шведские войска и собственный полк. Блуждая вокруг, он обнаружил в пределах видимости кавалерийский отряд и поскакал к нему. Определить, на чьей стороне сражаются конники, было сложно, пыль и пороховой дым застилали Роланду глаза. Только подъехав совсем близко, драгун разглядел, чьи это солдаты: русские! Он круто поворотил коня и умчался от неприятеля. Проблуждав наугад еще некоторое время, он наткнулся на группу всадников, оказавшихся шведами. На сей раз его испытания подошли к концу, и Роланд сумел соединиться со своим полком.

Кое-кто обзаводился новым скакуном, конфисковав коня, которого вели в поводу, на смену. К таким, например, относился генералмайор Лагеркруна, чья лошадь не была убита, но совершенно изъездилась. (Генерал-майора нельзя назвать сколько-нибудь хорошим военачальником: за истекший год он совершил ряд непростительных промахов, в частности заблудился вместе с вверенным ему армейским подразделением, а затем упустил редкую возможность овладеть стратегически важной крепостью — Стародубом. Его сильной стороной была административно-хозяйственная деятельность, и он пользовался определенным доверием у короля благодаря своей способности срочно изыскивать движимый капитал для надобностей армии. Из-за своей бесцеремонности и страсти к сутяжничеству по любому поводу Лагеркруна нажил себе множество врагов.) Когда ему понадобилось сменить лошадь, он, завидев проезжающего мимо денщика с запасным гнедым конем — при седле, пистолетах и всем прочем, — просто-напросто забрал его. Конь принадлежал Карлу Строкирху, тридцатилетнему капитану из Нессельсты (область Сёдерманланд), который служил в присоединившемся к свите короля эскадроне лейб-драгун. Окликнув денщика, Лагеркруна выхватил у него поводья. Более того, генерал-майор считал себя вправе завладеть лошадью: он был высшим офицером и, как он утверждал, собирался использовать коня для королевских поручений. Свидетелем этого происшествия стал один из драбантов, Брур Роламб. Настоящий владелец гнедого коня, Строкирх, впоследствии был взят в плен, тогда как Лагеркруна избежал этой участи. (В 1731 году, спустя двадцать два года после битвы, в Стокгольмском суде низшей инстанции, ведавшем южными предместьями, Строкирх вчинит Лагеркруне иск за конокрадство и в конечном счете выиграет дело, получив в качестве возмещения убытков 700 медных и 10 серебряных далеров.)

Командир отряда драгун, тридцатипятилетний Карл Густаф Хорд из Фогелоса, отделился от королевского конвоя и поскакал вперед в надежде остановить бегущих и мобилизовать еще силы для охраны монарха. Ему навстречу попался Левенхаупт. При виде него Хорд взмолился о помощи: «Господин генерал, нет ли возможности остановить бегущих? Они же бросают короля на произвол судьбы». — «Я уже пытался, но не сумел, — огорченно молвил Левенхаупт и тем не менее спросил: — А где Его Величество?» — «Да тут, совсем рядом только что были». Решив попробовать еще раз, генерал подался назад, к потоку отступающих. И снова принялся просить и увещевать: «Стойте же, ради Христа! Давайте не будем покидать короля, он здесь рядом». Упоминание королевской особы задело какие-то струны в сердцах нескольких пехотинцев, и они встали. Послышался крик: «Если Король тут, мы хотим остаться». Стоило нескольким солдатам остановиться, как безумная паника улеглась. Пешие и конные ратники вокруг Левенхаупта замедлили шаг и тоже встали.

Дальше