Содержание
«Военная Литература»
Военная история

7. Шведское командование держит военный совет

Возросшая активность русских в первую половину воскресенья вызвала беспокойство у шведского командования. Многие военачальники лично отправились на аванпосты посмотреть, что затевает противник. Король, как уже упоминалось, велел, чтобы его отнесли к тому караулу, который вчера подвергся нападению, и приказал снять его. Генерал Левенхаупт тоже направился к аванпостам. Он был во многих отношениях примечательным человеком. Очень искусный и храбрый воин, знающий, уверенный в себе, искренне верующий и умный, непривычно образованный для вояки (прежде у него было прозвище «полковник-латинист»), чем он гордился. Генералу было присуще от природы большое личное мужество: во время боя он всегда вел себя хладнокровно и спокойно и всегда без колебаний бросался туда, где пули роились гуще всего. И все же личностью он был сложной. У него был мрачный взгляд на жизнь и явная склонность к пессимизму. В общении с людьми он был негибок и дело легко могло дойти до свары. По отношению к интригам, направленным против него — истинным или всего лишь подозреваемым, — у него был сверхчувствительный нюх, что частенько окрашивало его образ мыслей в слегка параноидальный оттенок. В недобрый час он видел клеветников чуть ли не за каждым пнем. В лице его ощущалась противоречивость, свойственная его характеру: его черты выражали одновременно слабость и силу, глаза были большие, чуть-чуть испуганные, с тяжелыми веками, которые гармонировали с длинным аристократическим носом и маленьким, но решительным ртом. Родился он пятьдесят лет назад, в разгар ожесточенной войны, в шведском лагере в Зеландии, под Копенгагеном; его отец, храбрый воин и крупный землевладелец, и мать, троюродная сестра Карла X, носившая кичливую аристократическую фамилию цу Гогенлоэ-Нойштайн унд Гляйхен, рано умерли, оставив его сиротой. После этого к его воспитанию приложили руки несколько представителей верхушки шведской аристократии, в том числе Магнус Габриэль Делагарди и Карл Густаф Врангель, хозяин замка Скуклостер. Он учился в университетах Лунда, Уппсалы и Ростока, в последнем он защитил диссертацию.

Его устремления с самого начала были направлены на дипломатическую карьеру. Но, когда он вернулся на родину после учебы в Германии, его перспективы в чиновной службе оказались столь жалкими, что он был вынужден изменить решение. Как уже отмечалось ранее, перед молодым дворянином были только две дороги, и, если дорога пера оказалась закрытой для молодого Адама Людвига Левенхаупта, оставалась только дорога меча. Однако новые принципы, которые господствовали в армии Карла XI, где офицеры в большей или меньшей степени были вынуждены начинать службу с самых низов и лишь постепенно выслуживаться до высших чинов, совсем не нравились самоуверенному юноше. Как было в обычае, он вместо этого поступил на военную службу за границей. Сначала он сражался против турок в Венгрии, потом почти девять лет маршировал под нидерландскими знаменами во Фландрии. Когда разразилась война 1700 года, он стал командиром одного из вновь образованных резервных полков. Во время упорных боев в Прибалтике Левенхаупт скоро проявил свой талант. Он был там единственным из шведских военачальников, которому удавалось раз за разом одерживать победы над становившимся все многочисленнее и набиравшим военный опыт русским войском. В 1705 году он был назначен губернатором Риги и получил под свое начало все шведские войска в Лифляндии, Курляндии и Земгалии. Это была очень быстрая карьера, без сомнения, основанная на его собственном большом военном опыте и высокой компетентности.

Он олицетворял образ «отца-командира», характерный для его времени, и часто выказывал искреннюю заботу о своих солдатах и офицерах, а его подчиненные, как правило, тоже относились к нему хорошо; генерал был не прочь поговорить о том, как он любит своих горемычных солдатиков. На войне он был осторожен — качество, которое в этих обстоятельствах часто, хотя и не всегда, было положительным. Эта осторожность иногда переходила в нечто, похожее чуть ли не на апатию.

Генерал Левенхаупт закончил свою небольшую разведку, вернулся в лагерь, к себе в палатку, и лег спать. Он маялся поносом и у него не было аппетита.

В полдень король собрал военный совет. На него были приглашены следующие лица: фельдмаршал Реншёльд, королевский советник граф Пипер и командир Далекарлийского полка полковник фон Сигрот. Положение шведской армии становилось непрочным. Практически те, кто осадил Полтаву, сами оказались в осаде.

Нажим со стороны русских в последнее время постоянно возрастал. Отрезанные от окружающего мира, шведы терпели большую нужду почти во всем, начиная от пищи и кончая боеприпасами. С боеприпасами было совсем плохо. То есть все было в порядке с зарядами для пушек, но что касается мортир и гаубиц, запас был явно неудовлетворительный. Однако больше всего не хватало пуль и пороха для личного огнестрельного оружия, а часть мелкого пороха для мушкетов, которая еще оставалась, была в довершение всего испорчена и не давала эффекта. Положение было до того отчаянным, что был даже издан приказ, запрещающий говорить о недостатке пороха. В тщетных попытках восполнить иссякающий запас пуль многие офицеры отдали в переплавку свои оловянные сервизы; лили пули также и из железа. Внизу, у города, сновали шведы, собирая ядра, выпущенные из русских пушек. Если все эти мелкие стычки будут продолжаться, небольшой запас, который пока есть, будет медленно, но верно иссякать, и тогда шведы окажутся сильно ослабленными, если не сказать совсем беззащитны, перед лицом сытой и хорошо вооруженной русской армии. Что касается прочего, что необходимо армии, местность вокруг Полтавы становилась все более опустошенной, из нее уже было высосано все что можно. Подвоз продовольствия был сильно затруднен кишащими кругом русскими отрядами. Еды стало недоставать. Кроме того, из-за невыносимой жары имеющиеся запасы быстро портились, что еще усугублялось нехваткой соли; вместо нее употребляли испорченный порох. Цены на продовольствие, которое еще можно было достать, подскочили чрезвычайно: за кружку водки приходилось платить 8 далеров, за маленький кусочек мяса — 4 далера. Голод явил в армии свой мертвенно-бледный лик, и последние два дня некоторые соединения не получали даже хлеба. В довершение всего появились трудности с питьевой водой. С обмундированием тоже дела обстояли самым печальным образом. (Когда мы представляем себе храбрых шведских воинов под Полтавой, нужно вызывать в своем воображении не бодрых молодцов в аккуратных и элегантных синих мундирах, а шеренги усталых бедолаг в изношенном до лохмотьев платье.) Не только люди страдали от всяческих нехваток. Трудно было также раздобыть фураж для многочисленных лошадей армии; теперь их кормили главным образом листьями. Недостаток фуража и воды означал угрозу массового падежа для всего лошадиного поголовья, а без лошадей армия не могла функционировать. Проблемы со снабжением стали еще сложнее теперь, когда все войска были стянуты на крошечном клочке земли. Людей и животных становилось все больше, а ресурсов все меньше. Это огромное скопище людей и скотины, которое специально собрали здесь, потому что, как предполагалось, было близко генеральное сражение, могло в таком катастрофическом положении с едой просуществовать лишь очень короткое время.

Не менее, а то и более серьезным, чем продовольственные трудности, было падение боевого духа армии.

К этому воскресенью армия прошла изнурительный путь длиной в девять лет. Еще в то время, когда они выступили из Саксонии осенью 1707 года, среди солдат стало распространяться чувство безнадежности и уныния. По мере того как проходили месяцы и годы и армия углублялась все дальше на восток, гонясь за неуловимым врагом, ее все больше разъедали болезни, голод, упорная партизанская война, плохая погода и сомнения. Генеральное сражение, вслед за которым наступит мир, теперь уже для многих желанный, все не происходило; солдаты осыпали проклятьями вечно ускользающего врага. Письма домой свидетельствуют о неиссякающем потоке неудач и растущих сомнениях среди воинов. Гвардейский полковник Карл Магнус Поссе писал в начале апреля 1708 года домой брату: «Все желают, чтобы Господь отдал вероломного врага в наши руки, после чего, как мы уповаем, наступит благословенный мир; да услышит нас Господь ради Христа, ради гибели его и мучений, ибо мы начинаем питать отвращение к этим ежедневным трудностям, которые все возрастают, а не уменьшаются». Суровая зима еще больше ослабила армию, которая между тем уходила все дальше от родины; все новые и новые трудности вместе с уменьшающимися шансами на победу привели к тому, что боевой дух шведов еще в начале весны явно пошатнулся.

Как уже упоминалось выше, боевой дух понизился и у союзников шведов — запорожцев. Они прямо-таки готовы были взбунтоваться. Шведы принуждали Мазепу разъезжать верхом перед строем и обращаться с оптимистическими и ободряющими речами к павшим духом казакам.

Как одну из причин падения боевого духа армии — впрочем, с таким же успехом можно считать это и симптомом падения — следует рассматривать дурные знаки и предзнаменования, о которых заговорили в последние полгода. Когда войско в конце 1708 года на несколько недель расположилось у города Ромны, это сразу породило множество слухов. Шептались, будто королю было предсказано, что он останется непобедимым, пока не возьмет Рим. Поскольку в названиях Рим и Ромны есть известное сходство, некоторые считали, что теперь предсказание должно исполниться и скоро Карл потерпит поражение. Говорили и о других зловещих знаках. (В точности так же раньше с благодарностью отмечались сплошные добрые знаки перед битвами, например при Клишове в 1702 г. или Фрауштадте в 1706-м.) Не приходится сомневаться, что вера в предзнаменования действительно пустила прочные корни в армии. Такая в высшей степени почтенная особа, как, например, капеллан драбантов Йоран Нурдберг — человек, который потом стал историографом короля, — утверждал, что ему было послано настоящее знамение, оно касалось прошлогодней битвы при Добром. Он увидел ее во сне, на основании чего предсказал как дату сражения, так и его ход. Такие знаки на небесах, как ложные солнца, солнечные затмения и кометы, как правило, отмечались с почтительным трепетом. Именно кометы еще в 80-х годах семнадцатого века имели почти незапятнанную репутацию предзнаменований и знаков, предвещавших близость Судного дня. Но теперь их репутация как предзнаменований уже становилась здорово подмоченной, веру в кометы постепенно побеждали ученые и их новая механистическая модель Вселенной. В то время всякие суеверия были расхожими и цвели пышным цветом в Швеции, в той самой Швеции, где костер для сожжения ведьм едва начал затухать и продолжали существовать многие атрибуты волшебного царства старых времен. Суеверие было распространено во всех слоях общества, и король был сильно заражен верой в сверхъестественное. Карл боялся темноты и охотно спал в компании со своими воинами, положив голову на колени какому-нибудь солдату. Но в армии все же старались сдерживать худшие виды суеверий, и колдовать и «заговаривать оружие» было строго запрещено.

Судить о боевом духе войска всегда трудно, но в данном случае легко себе представить, как гнет постоянных неудач, большие потери и чувство растущей слабости, вместе со все большей утратой веры в будущее, подточили боевой дух и у солдат, и у офицеров. К этому следует добавить отчаянное положение с продовольствием, все возрастающую физическую усталость — следствие постоянных мелких стычек. Шведская армия прямо-таки дошла до точки. (Жаловались все, и командование со своей стороны сделало попытку поддержать пошатнувшийся боевой дух тоже с помощью слухов: среди солдат распространяли молву, что уже идут на подмогу большие подкрепления.) Усилилось дезертирство. Дело зашло так далеко, что командир Далекарлийского полка Сигрот, участвовавший в военном совете, сказал королю, мол, он не может больше ручаться за своих солдат.

Не менее мрачным было стратегическое положение шведской армии. Маленькое войско было загнано в мешок, замкнуто в пространстве не более пяти миль шириной между Днепром и его притоками Псёлом и Ворсклой. После того как большая часть русской армии форсировала Ворсклу и окопалась, началась неделя маневрирования и обманных движений. Шведское командование безуспешно пыталось вовлечь русских в открытый бой; любой ценой оно хотело избежать необходимости атаковать противника, укрывшегося за неприступными укреплениями. 22 июня вся шведская армия построилась в ожидании атаки русских, но никакой атаки не последовало. Шведское командование также подбрасывало русским ложные донесения, где говорилось, что шведам идут на подмогу новые силы, сами же они именно сейчас слабее, чем когда-либо, эти донесения через перебежчиков должны были попасть в руки царю и соблазнить противника покинуть свои шанцы, насыпи и рвы и затеять открытую баталию. Но уловки и намеки не возымели желаемого действия. Русские упорно отказывались начать бой на шведских условиях. Их встречная стратегия была коварной и хорошо продуманной: вместо открытого боя они все больше увеличивали давление на потрепанную армию. Они старались измотать шведов беспрерывными булавочными уколами и помешать их снабжению продовольствием. Это им удалось. Давление на шведов еще больше возросло, когда русская армия подошла ближе к Полтаве, снова под защиту сильных полевых укреплений.

Как же в действительности обстояло дело с подкреплениями, была ли возможность их получить? Шведское командование прилагало большие усилия, чтобы добыть новых, со свежими силами, солдат. Ожидалось, что на восток двинутся из Польши корпус Крассау и войско польского короля. Шведский министр в Польше Вакслагер получил приказ ускорить отправку этих частей в российскую землю. Риддеръельм, губернатор Висмара, получил приказ вступить в Польшу со своими четырьмя полками, присоединить к ним гарнизоны, которые стояли в Познани и Эльбинге, а затем двинуться на Волынь и там ждать дальнейших распоряжений. Если, кроме того, удастся вовлечь в войну Турцию и ее вассальное государство Крым, шведское войско значительно усилится. В конце марта было послано письмо крымскому хану, а также через Бендеры султану в Константинополь. До прихода этих подкреплений оставалось только ждать своего часа; командование питало большие надежды, статс-секретарь Хермелин, в частности, сказал: «Мы ныне стоим на самом том пути, по коему татары обычно ходят воевать Москву. Видно, и теперь они нам компанию составят».

Пять дней тому назад все эти надежды рассыпались в прах. 22 июня, в тот самый день, когда армия стояла, построенная для битвы, полковник Сандул Кольца вернулся из своего дипломатического визита в Бендеры. Вместе с ним возвратился также письмоводитель Отто Вильхельм Клинковстрём, который ехал от командующего шведской армией в Польше Крассау. Их сопровождали и эмиссары, возвращавшиеся от татарского хана. Вести, которые привезла с собой эта группа людей, горько разочаровали шведское командование.

Корпус Крассау и войска польского короля, как оказалось, стояли за рекой Сан под Ярославом в западной Польше и не могли двинуться с места. Между ними и шведской армией встал у Львова корпус русского генерала Гольца (этот корпус к тому же взаимодействовал с польско-литовским войском гетмана Сенявского). Кроме того, дорогу от Львова до Полтавы (ту дорогу, по которой должен был идти Крассау) оседлал на переходе через Днепр большой русский город-крепость Киев. Расстояние между Ярославом и Полтавой было более тысячи верст. Другими словами, всякая надежда получить подкрепления от Крассау и короля Станислава была потеряна.

Нечего также было ожидать помощи от турок или татар. Конечно, новый татарский хан Девлет-Гирей так и кипел от жажды вмешаться в игру и активно готовился к войне, но для открытого выступления против русских ему было необходимо согласие Константинополя. Султан же под давлением военной угрозы русского флота и красноречия подкупленных советников предпочел встать на мирный путь. Поэтому турецкое правительство удержало воинственного хана и не дало ему разрешения ринуться в бой; турки хотели выждать и посмотреть, что будет. Полученные вести означали, что на помощь с этой стороны в ближайшее время нечего рассчитывать.

Приказ выступить на восток дошел до Риддеръельма с его силами в Висмаре только в середине марта. От Висмара до Полтавы было полторы тысячи верст. Так что и эти подкрепления исключались.

Понимание, что помощи ждать неоткуда, и определило решение шведского командования на совете. Дальше оттягивать было бессмысленно. В своих расчетах приходилось полагаться исключительно на себя. Сидеть и в бездействии ждать было невозможно из-за недостатка продовольствия. Плохое снабжение к тому же угрожало стать еще хуже. Казаки на Украине были приверженцами греко-католической церкви, что обязывало их, как минимум, к четырем периодам поста. Как раз сейчас был второй из таких постов, и это несколько облегчало снабжение армии: поскольку население и союзные казаки потребляли меньше пищи, шведам оставалось немного больше. Но завтра, в понедельник 28 июня, пост кончался. Хотя разница, в общем, была совсем невелика, это все же означало один маленький шажок к полному краху снабжения армии. Было просто невозможно оставаться в таком положении. Сам Реншёльд высказал суждение, что ждать своего часа под Полтавой можно разве что еще несколько дней. Положение было критическим. Надо было что-то делать.

О наступлении по всем правилам нечего было и думать. Поход на Москву был невозможен из-за недостатка боеприпасов. Ядер, пуль и пороха у артиллерии и у пехоты хватало на одно-единственное большое сражение, после которого все припасы, можно сказать, кончатся. (После сражения у армии останется примерно 40 000 зарядов для личного огнестрельного оружия — 804 кг пороха разделить на 20 грамм, потребных на один заряд, — а это означает, что каждый солдат получит по 3–4 заряда; разумеется, совершенно недостаточно, поскольку при нормальной раздаче на каждого солдата приходилось примерно сорок зарядов.)

Единственной реальной альтернативой было отступление: отход в Польшу. Однако же и это было трудно осуществить, учитывая, что русская армия, целая и невредимая, находилась так близко, что шведы не смогут переправиться через Днепр под Киевом, а будут вынуждены сделать это гораздо южнее; это, в свою очередь, приведет к тому, что путь войска проляжет через большие пустоши. Такой поход через пустынные земли со всей вероятностью приведет к голодному мору, некоторые утверждали, что это кончится резней. (Примерно через сто лет Наполеон попытается осуществить такое массовое отступление, по пятам преследуемый русскими, и попытка эта, как известно, закончится грандиозной катастрофой.) Единственным способом вызволить армию из ее невыносимого положения и осуществить удачное отступление в Польшу было нанести поражение войску русского царя. Такое поражение даст шведским войскам фору и помешает русским активно преследовать их.

Возможно — хотя это всего лишь гипотеза, — что, когда король взвешивал различные альтернативы, на него оказал влияние фактор, очень далекий от разума и логики. Монарх, которому было всего 27 лет, явно ощущал неслыханную тяжесть безнадежного положения; возможно, он уже слышал взмахи крыльев приближающейся катастрофы и хотел уйти от этой огромной ответственности. Но он был человеком долга в крайнем его проявлении, и для него существовал лишь один способ бегства — смерть. Немало свидетельских голосов в войске также утверждают, что в сражении король сознательно искал смерти. Он появлялся в самых опасных местах и без удержу подставлялся русским пулям. Офицеры и солдаты шептались о том, что король хочет быть убитым. Некоторые факты указывают на то, что король в самые мрачные минуты распространял свое влечение к смерти на все войско. Когда, как упоминалось выше, один из участников совета доложил, что не ручается больше за своих солдат, непроизвольная реакция короля была очень странной. А именно, у Карла вырвались слова, что в таком случае он желает, мол, «пусть ни он сам, ни кто-либо другой из армии не вернется живым» из этого похода. Может быть, именно такие чувства заставили короля окончательно отбросить всякую осторожность и поставить все на одну-единственную карту? Может быть, в самодержавной голове монарха было видение персонального Рагнарёка{10}; вся армия должна была участвовать в его собственной гибели. (Реакцию короля можно сравнить с реакцией его отца, Карла XI, во время, мягко говоря, тревожного вступления в Сконскую войну в семидесятые годы XVII века. Тогда Карл XI пробормотал что-то вроде: «хоть бы и сгинуть там, одной лишь смерти жажду»)

Решение было принято однозначное: атаковать русских, а там будь что будет.

Но если не что иное, как именно дурные вести, полученные 22 июня, определили решение перейти к атаке на русских, зачем же было тянуть с этим решением до 27-го? Во-первых, шведское командование до последнего стремилось развязать сражение на собственных условиях. Во-вторых, оттяжке решения способствовало и то, что король в эти дни страдал от тяжелой лихорадки, вызванной воспалением его раны, — иногда казалось, что он умирает. Реншёльд, на которого во время болезни короля было возложено командование войском, не хотел брать на себя ответственность и принимать такое важное решение, пока король витал за пределами сознания и рассудка. Такое решение мог принять только Карл; и как раз в это воскресенье он удивительным образом оправился от лихорадочного кошмара. Возможно, на решение повлиял еще и третий фактор. Шведы могли видеть, что русские продолжают строить шанцы. В ночь на воскресенье высылался по меньшей мере один разведывательный дозор, и, кроме того, русские проводили свои земляные работы прямо-таки на глазах. В донесениях сообщалось, что русские строят еще несколько новых редутов. Дальнейшее промедление означало бы только, что позиции русской армии будет еще труднее взять. Время работало на царя Петра.

Решение было ясным: атаковать русскую армию. Вопрос был лишь в том, как это сделать. Шведский план сражения — в той мере, в какой его можно реконструировать, — вероятно, состоял из двух пунктов: 1) прорыв русской системы укреплений между двумя лесами и 2) следующий за ним штурм укрепленного лагеря. Первый пункт плана — прорыв через шанцы — должен был быть осуществлен в форме внезапного прохода между ними под защитой темноты очень ранним утром. Пехота должна была быстро, застав врага врасплох, просто-напросто промчаться между вражескими редутами, прежде чем их защитники спросонья успеют нанести ей существенный ущерб. Прорыв должен был вылиться в комбинированную атаку пехоты и кавалерии. Конница в первой фазе нужна была для того, чтобы обезвредить русскую линию укреплений; сразу же за задней линией редутов стояла, как уже было сказано выше, вся вражеская конница. Шведская кавалерия во взаимодействии с внезапной атакой пехоты должна была ударить по этой коннице. После прорыва шведские эскадроны должны выполнить другую очень важную задачу: отрезать единственный верный путь к отступлению для основных русских сил — путь на север вдоль реки. Шведская пехота, внезапно проскочив мимо редутов, должна была пойти в атаку на укрепленный лагерь. Одновременно кавалерия должна была действовать против северного фронта этого лагеря. Представитель короля Станислава при шведской армии обобщил этот план в таких словах: «Фельдмаршал с конницей должен ударить врага во фланг, пехота — с фронта напасть». Пехота должна была нанести главный удар в этой завершающей атаке на лагерь; она была молотом, в то время как конница играла роль наковальни, которая своей атакой связывала силы русских и препятствовала их отступлению на север. Удайся этот план (если он действительно был именно таков, а многое говорит за это), все кончилось бы уничтожением русской армии. Как уже указывалось, у русских позиций было одно явное слабое место: с них было трудно отойти. Атака шведов в соответствии с обрисованной выше схемой закрыла бы для русских большинство путей к отступлению; войску царя грозило полное уничтожение. Прижатое спиной к реке, через которую вела одна-единственная жалкая переправа, оно оказалось бы запертым, пойманным в ловушку.

Но в плане шведов было несколько уязвимых мест. Во-первых, сомнительно, удастся ли застигнуть русских врасплох. Скрытно подойти под покровом ночи к русским шанцам было не так-то просто: в темноте можно было сделать много ошибок. Внезапно проскочить между шанцами в полном соответствии с планом было, разумеется, нелегко, но это был необходимый риск. Неизвестно было также, хватит ли у шведского войска на самом деле сил, чтобы взять приступом лагерь и опрокинуть противника. О численном превосходстве неприятеля было, без сомнения, известно, но прежний опыт сражений с русскими подсказывал Карлу XII и Реншёльду — тем, кто принимал решение в тот день, — что такое соотношение сил еще не делает попытку безнадежной. Девять лет назад под Нарвой в чисто тактическом плане положение было почти такое же; тогда шведское войско атаковало численно значительно превосходящую русскую армию, засевшую в хорошо укрепленном лагере, и нанесло ей сокрушительное поражение. После этого шведы еще не раз задавали русским трепку (то есть в тех случаях, когда те вообще соглашались принять открытый бой). Поэтому шведское командование не слишком высоко оценивало боевые качества русской армии. Вероятно, оно полагало, что факторы, сработавшие когда-то под Нарвой, сработают и сейчас. Между тем русская армия значительно изменилась и многому научилась после 1700 года. Был риск, что шведы недооценивают своего врага. План был проникнут непозволительно низкой оценкой способности русских на инициативу. Он исходил из пассивности противника, который будет спокойно сидеть и глазеть, пока шведы своими элегантными маневрами будут захлестывать удавкой его шею. (То, что шведы ожидали от русских подобной апатии, не было вовсе безосновательным, поскольку русские почти все время похода, а также и в последние дни, занимали исключительно оборонительную позицию.) Третье уязвимое место в плане заключалось в том, что, если, упаси Господи, что-нибудь пойдет не так, шведским частям, уже проскочившим между редутами, будет трудно отступить с поля боя. В этом случае редуты преградят им единственную открытую дорогу на юг, и им придется отступать с поля брани через неудобную заболоченную и лесистую территорию вокруг деревни Малые Будищи. Так уж было устроено это поле боя, что оно создавало трудности для проигравшей стороны, независимо от ее национальности.

В этом плане было несколько уязвимых мест. В этом плане было много рискованного. Но, если русские дадут застигнуть себя врасплох, если проскочить через систему редутов удастся и если штурм лагеря пойдет путем, царь Петр потерпит сокрушительное поражение. Ради этого стоило рискнуть.

Среди русского войска в воскресенье царило то же зудящее, напряженное ожидание, что и среди шведов. Солдаты и рабочий люд торопились закончить линию шанцев, новые укрепления начинали постепенно вырастать из перемежающейся кустарником песчаной почвы. В течение дня раз за разом отряды конников и казаков высылались на юг, чтобы побеспокоить шведские аванпосты и лагерь. Утром генералитет тоже выезжал рассмотреть собственными глазами расположение шведов. Русские питали глубокое уважение к своему врагу, о чем красноречиво свидетельствовали их медлительные и осторожные действия вплоть до сегодняшнего дня. Все эти укрепления были средством защитить себя от выдумок опасного врага. И все же верхушка русской армии склонялась к мысли, что шведы не решатся атаковать в таком положении.

Генерал Меншиков в письме домой к жене успокаивал ее: «Вчерась лагерь переместился на новое место, и, хотя место сие находится ближе к неприятелю, сдается мне, что выбрано оно удачно. Вдобавок наши солдаты построили шанцы, и многие так мыслят, что неприятелю скоро придется покинуть это место и прочь уйти; после чего мы надеемся с Божьей помощью установить связь с Полтавой. Впрочем, у нас, за Божиею помощью, благополучно, и опасности никакой нет, понеже все стоим на одном месте и наша армия вся здесь в совокуплении»{11}. После полудня царь приказал устроить смотр пехоты и разделить ее на дивизии; командование перешло из одних рук в другие.. Петр Алексеевич разъезжал верхом, держа в руке шляпу, и беседовал с высшими офицерами и штабными. Недавний перенос лагеря и все более частые булавочные уколы, изводящие шведское войско, еще туже затянули тиски. Теперь, без сомнения, болевой порог был достигнут, и русские с любопытством ждали, какова будет реакция. Можно было надеяться, что швед выйдет из игры и посрамленный повернет обратно к Днепру, а там и прочь с Украины. Но в полумиле к югу уже начались приготовления к атаке.

Дальше