Содержание
«Военная Литература»
Военная история

Период VI.

Организация, вооружение и употребление конницы
в настоящее время

Глава I.

Характеристика конницы

От самых древних времен, когда лошадь служила только средством передвижения знатных воинов, и до новейшего времени кавалерийская служба имела свои особенности, отличающие ее от других родов оружия.

Быстрота движения на Лошади и дух смелости, вырабатываемый во всаднике верховой ездой, были причинами того, что конная служба окружалась всегда ореолом предприимчивости и рыцарского духа. Пехота и артиллерия должны были отличаться преимущественно гражданскими доблестями - стойкостью и упорством, а конница - более дворянскими отличительными качествами - смелостью и живостью.

Вначале пользовались быстротой лошади только для передвижений, для боя же воины спешивались; но затем возникла мысль пользоваться всадником и лошадью для удара и как бы бросать их полным ходом на неприятеля. Подобный образ действий держался очень долгое время, и очевидно, что при нем конница могла действовать исключительно наступательно. Результатом этого было то, что пехота могла действовать на всякой местности и притом как наступательно, так и оборонительно; для конницы же нужна была ровная, горизонтальная, открытая местность, и вместе [444] с тем конница не могла ни атаковать защищенные какими-либо закрытиями позиции, ни встречать неприятельской атаки, стоя на месте.

Обстоятельства эти повлекли за собой сильное увеличение пехоты в составе армий, когда огнестрельное оружие и пики дали ей возможность защищаться от налета всадников.

Но польза конницы при несении сторожевой и разведывательной службы, благодаря ее подвижности и быстроте, поддерживала ее значение и вызывала необходимость ее существования в значительном числе во всех армиях. В этой службе она всегда была наиболее пригодна вне зависимости от ее вооружения и рода противника.

Легкие всадники греков, персов, римлян, вообще всякая хорошая легкая конница была и будет всегда для этой службы совершенно необходима, независимо от времени и обстоятельств, начиная с той минуты, как ассирийские воины, сражавшиеся на колесницах, сели в первый раз на своих упряжных лошадей, и до того времени, когда прусские уланы распространяли страх и ужас по всей Франции.

В разъездах, набегах, преследовании отступающего врага, прикрытии движения и т.п. конница всегда занимала первое место и не имела соперников. Напротив того, относительно важности на поле сражения всегда велась постоянная борьба между различными родами оружия, и трудно надеяться, чтобы вопрос мог окончательно выясниться в пользу той или другой стороны. На изложенных ваше страницах нам выпала задача представить постоянно изменяющиеся условия, которые при беспристрастном отношении к делу заставляли отдавать преимущества на поле сражения то коннице, то пехоте.

В древнейшие времена пехота была единственным родом оружия. Скоро появились воины на колесницах, которые начали составлять важную часть армии. Затем появилась конница в ее истинном значении, примененная Александром Македонским по новому способу, - атаки быстрым аллюром, и скоро она своими успехами завоевала себе на некоторое время преобладающее влияние.

У римлян, напротив того, пехота занимала первое место до тех пор, пока действия Ганнибала не дали опять перевеса коннице. При Юлии Цезаре благодаря сделанным им улучшениям в пехоте для противодействия всадникам Помпея пехота взяла верх. Но ослабление в ней дисциплины и упадок доблести во времена императоров [445] сделали ее легкой добычей всадников варварских народов, и это обстоятельство опять воскресило веру в непобедимость конницы на поле сражения.

Введение ленной системы и появление рыцарства подняли еще более значение кавалерии и низвели пехоту до нуля, пока английские лучники и швейцарские пикинеры не нашли средства для удачной борьбы с всадниками - в пиках, луках, а затем в огнестрельном оружии.

Всадники, однако, оправились от этого удара и изобрели средство вернуть себе на время независимое положение. Заметив, что им не пробить сомкнутых масс пехоты с торчащими пиками, за которыми спокойно стреляли аркебузиры; они, с одной стороны, усилили предохранительное вооружение, с другой - воспользовались новым оружием в виде аркебуз или петронелей, причем подскакивали совсем близко к густым массам пехоты и стреляли по плохо снаряженным пехотинцам, будучи сами обеспечены предохранительным вооружением от их огня.

Этим путем коннице удалось сохранить свое превосходство до тех пор, пока улучшения в огнестрельном оружии не дали возможности пробивать всякое предохранительное вооружение. Тогда последнее было опять облегчено, и всадники, подскакивая к противнику, открывали огонь из пистолетов, которыми и пробивали себе отверстия для прорыва пехотных масс. Тем не менее положение пехоты стало более выгодным и продолжало быть таковым, пока она в преувеличенной надежде на свой огонь не отбросила пику и не заменила ее штыком. При этом следует заметить, что штык сам по себе не представляет достаточного оружия против конной атаки и что никакая пехотная часть не остановит такой атаки одними штыками, без огня.

В таком положении было дело при появлении Фридриха Великого. Все сложилось так, что хорошая конница могла достигнуть больших успехов. Пехота была хорошо обучена, но привыкла действовать только по ровной гладкой местности; способ ее действия ' был построен на предположении медленной тяжелой атаки конницы, и она неминуемо должна была потерпеть поражение при лихой быстрой атаке хорошо обученных масс конницы. Вследствие этого во всех кампаниях Фридриха прусская конница при-. обрела большую славу, которая скоро перешла на конницу вообще, и так как пехота не изменила своего образа действий и не нашла нового оружия для восстановления утраченного первенства, [446] то и во время наполеоновских войн существовало убеждение в важной роли конницы на поле сражения.

Так продолжалось до изобретения нарезного, а затем и заряжаемого с казны оружия, дальнобойного, меткого и скорострельного. Оно восстановило значение пехоты, и напрасно конница будет обращаться к прошедшему, чтобы вывести заключение, что она и теперь должна иметь успех, так как она имела таковой прежде. Следует окончательно бросить попытки примирить старый образ действий с новыми требованиями и обстоятельствами.

Мы видим, что в XVI столетии, когда изобретение пороха дало сильное оружие пехоте, конница прибегла к двум средствам для восстановления своего значения: первое средство заключалось в возвращении к древнему употреблению лошади как средства передвижения, причем воины для боя спешивались, - отсюда явилась мысль о драгунах; другое средство заключалось в подскакивании на близкое расстояние к пехоте и стрельбе из пистолетов. При обсуждении желательной организации конницы в настоящее время рассмотрим подробно, какие нужны изменения, чтобы кавалерии воспользоваться новым способом ведения боя.

Что касается вообще особенностей боя конницы против конницы, то прежде всего бросается в глаза, что большей частью та сторона одерживает верх, у которой сохранился последний резерв. Отсюда вытекает важная необходимость для конницы иметь всегда резерв; нет более опасного времени для нее, как минута после атаки, даже успешной. Люди и лошади запыхались, линии пришли в беспорядок, всюду суета, приказания не слышат или не слушают, и всякая атака свежей части в эту минуту хаоса будет, наверное, удачна.

Затем конница находится в полной зависимости от состояния лошадей. Если они не втянуты, если пока не в надлежащей исправности, если не приняты все меры против набивок спины, то лошади скоро гибнут, и тогда конница перестает существовать.

Далее конница никогда не смеет сдаваться, по крайней мере пока она действует на открытой местности. Это должно быть аксиомой, правилом, которого никогда не следует забывать. Она должна пробиться, а если это невозможно, то рассыпаться поодиночке и этим путем ускользнуть от преследования. В этом отношении кавалерия находится в исключительно благоприятных условиях. Конница есть род оружия, управление которым очень трудно; она очень легко выходит из рук, и затем ее очень трудно опять прибрать. [447] Верхом она может действовать только на удобной для того местности; она не может вести оборонительного боя, а должна встречать атаку атакой же.

Кавалерия не должна смущаться неудачей. Было много случаев, когда опрокинутая конница вновь собиралась и атаковала с большим успехом.

Конница одинаково необходима как для прикрытия отступления потерпевшей поражение армии, так и для преследования разбитого противника. Атака конницы должна быть произведена быстро, энергично, решительно; раз дано приказание об атаке, осторожность уступает место беззаветной смелости.

Люди в коннице должны быть толковые и лучше обучены, чем в других родах оружия. На передовых постах и в разъездах они часто совершенно предоставлены самим себе и должны руководствоваться только собственным разумением. Подобные случаи встречаются в пехоте и артиллерии далеко не столь часто и не имеют такой важности.

Глава II.

Организация конницы и разделение ее на роды

1. Тяжелая или линейная конница

Всякий, кто внимательно наблюдал за развитием военного искусства в последние двадцать лет, не мог не заметить, что значительные улучшения в огнестрельном оружии повлекли за собой перемены в условиях ведения войны и что, между прочим, деятельность конницы на поле сражения сильно сузилась и уменьшилась возможность достижения ею какого-нибудь успеха. Система Фридриха сделала свое дело; теперь пора осмотреться и принять новую систему, подходящую к новым потребностям.

Опыт франко-германской войны, как кажется, твердо установил некоторые положения. Прежде всего сделалось очевидным, что храбрейшая энергичная конница не может рассчитывать на успех при атаке на пехоту благодаря меткому и действенному огню заряжающихся с казны винтовок. Прусская пехота встречала атаки в том строю, в котором находилась, и отражала их одним огнем. [448]

При Верте, Марс-Ла-Туре, Седане результат был всегда один и тот же - почти полное уничтожение конницы. При Верте французские кирасиры были почти истреблены, но атака их не была бесполезна, так как она приостановила, хоть и на короткое время, наступление немцев и тем облегчила французам отступление. При Вионвиле атака кирасир и улан Бредова, хотя и сопряженная с огромными потерями, все-таки не может считаться неуспешной, так как остановила удар, который, по всем вероятиям, должен был привести к поражению немецкой армии, и тем способствовала дальнейшей победе. Принесена была тяжелая жертва, но результат оказался важнее потерь.

Эти атаки и были единственными, которые можно считать до известной степени успешными; число же тех, которые остались совершенно безрезультатными, очень велико. Так, при Вионвиле, 16 августа, днем, генерал дю Прейль получил от генерала Фроссара приказание немедленно атаковать пруссаков, так как иначе могло бы пропасть все. Атака была произведена блестящим образом построенными в две линии кирасирами. Они смело бросились на противника, но были встречены таким смертоносным огнем, что вынуждены были повернуть назад; в несколько минут они потеряли убитыми и ранеными 22 офицера, 208 нижних чинов и 243 лошади; прусская же пехота не потеряла от атаки ни одного человека.

То же показывают и атаки при Седане: тяжкие потери конницы и никакого результата. Таким образом, вывод из уроков кампаний 1870 г. может быть сделан следующий: есть возможность ценой огромных потерь и почти полного уничтожения пожертвованной для того конницы при известных обстоятельствах выиграть время в критическую минуту, остановить наступление неприятеля и даже склонить колеблющуюся победу на свою сторону, причем во всех этих случаях принесенные жертвы с лихвой окупаются приобретенным результатом. Но обстоятельства в нынешнее время складываются крайне редко таким образом, чтобы явилась возможность не к совершенно напрасному принесению этих жертв, вследствие чего деятельность конницы, примененной старым способом на поле сражения, не могла не потерпеть значительного ограничения.

Тем не менее, так как, несомненно, и в будущем будут встречаться случаи, когда конница окажется необходимой для действия против того или другого рода оружия, то в составе каждой армии [449] часть конницы должна быть организована, снаряжена, вооружена и обучена сообразно с этой целью. Такой конницы должно быть приблизительно четверть ее состава.

Остановимся теперь на ее организации и вооружении.

Здесь прежде всего является вопрос: нельзя ли извлечь известную долю пользы из новейшего огнестрельного оружия? Всадники уже однажды прибегали к этому средству, и хотя впоследствии опять вернулись к образу действий Александра Македонского, но все же это еще не служит доказательством, что рыцари, воспользовавшись петронелями, не сделали .самого лучшего, что только было возможно в их положении.

Первая мысль, которая при этом приходит, - это дать коннице те же винтовки, которыми вооружена пехота; но так как винтовка требует тщательной прицелки и спокойной стрельбы, то она для действия на поле совершенно непригодна, тем более что всадник представляет большую цель, а своего пешего врага он почти не видит и, следовательно, не может в него попасть.

Поэтому стрельба с коня из винтовок не должна допускаться ни при каких обстоятельствах ни против пехоты, ни против конницы. Таким образом, выходит, что конница при атаке не может извлечь никакой пользы из самой усовершенствованной винтовки.

Есть другое средство - револьвер; здесь положение конницы является несколько более выгодным, поэтому мы на нем и остановимся.

Изобретение револьвера дало коннице оружие, которое стоит к пистолету в том же отношении, как заряжаемая с казны винтовка к мушкету. Револьвер есть самое смертоносное оружие из всех когда-либо изобретенных. Ни меч, ни копье, ни карабин, ни даже винтовка или пушка не имеют такого страшного действия. Причин тому много. Прежде всего он употребляется исключительно на самом близком расстоянии, когда люди ведут рукопашный бой, причем большая часть выстрелов попадает{123}. Затем стрельба из револьвера не требует продолжительного и тщательного прицеливания. Человеку достаточно бросить взгляд на предмет и затем нажать на спуск, и симпатическая связь между рукой и глазом вернее приведет пулю прямо в цель, чем старание достичь механической и математической точности прицеливания во время стрельбы, когда люди не имеют необходимого [450] спокойствия и времени, чтобы точно схватить прицельную линию. С другой стороны, пуля не может быть отбита подобно удару или уколу холодного оружия, и раз она попадает, то наносит тяжелую рану. Револьвер не требует быстроты или силы, разбега лошади, подобно пике{124}, ни тонкой выездки лошади, которая совершенно необходима для удачного действия саблей. Вместе с тем пуля поражает на более далеком расстоянии, чтобы воспользоваться своим холодным оружием.

Опыт прошедших лет показал, что конница, вооруженная пистолетом, будет неминуема опрокинута атакой конницы холодным оружием, что и вполне понятно. Кремниевый пистолет бил недалеко и был очень несовершенным оружием; он, можно сказать, не имел никакого значения, так как при движении лошади порох мог очень легко ссыпаться с полки, или кремень не давал искры, или огонь не сообщался заряду, или пуля выпадала из ствола раньше выстрела. Наконец, никогда нельзя было быть уверенным в направлении, по которому пуля вылетит из ствола. Вполне понятно, что тогда полагавшиеся исключительно на такое оружие были постоянно разбиваемы.

Но теперь, с введением револьвера, все изменилось. Дальность значительно увеличилась и дошла до 250-300 шагов; на 100-124 шага можно дать очень верный выстрел; а в рукопашном бою действие его просто ужасное. Очевидно, что все, что было справедливо относительно гладкого кремниевого пистолета, совершенно неверно для револьвера.

С другой стороны, холодное оружие за 20 столетий нисколько не улучшилось, и потому понятно, что отношение между ним и пистолетом, при столь значительном улучшении последнего, существенно [451] изменилось в его пользу{125}. В американской междоусобной войне револьвер часто действовал против сабли, карабина и ружья; несколько примеров оттуда могут подтвердить, что в будущем револьвер будет служить коннице сильным вспомогательным средством.

В ноябре 1864 г. произошли в Вирджинии стычки между эскадроном майора Ричарда из партизанского отряда Мосби и эскадроном северян капитана Блазера. После горячего рукопашного боя, в котором южане действовали исключительно револьвером, северяне дотерпели полное поражение; потери были: первых -1 убитый и несколько раненых; вторых - 24 убитых, 12 раненых и 62 пленных{126}. Таким образом, убитых и раненых вместе было 36 на 100, т.е. несколько более одной трети, а вся потеря почти равнялась численности всего эскадрона.

Нельзя не обратить внимания при этом на большое число убитых сравнительно с ранеными, что прямо указывает на смертоносное действие револьвера.

Как противоположный пример приведем дело при Эгмон-оп-Зее 2 октября 1799 г. между английскими драгунами и французской конницей. Два полуэскадрона драгун атаковали около 500 победоносных французских всадников и после горячей схватки опрокинули их. Затем французы собрались, и уже сами перешли в наступление против англичан, которые между тем были подкреплены еще полуэскадроном. Произошла вторая схватка холодным оружием, и все-таки общая потеря англичан в обеих схватках простиралась только до 3 убитых и 9 раненых; результат был бы совсем другой, если бы обе стороны действовали из револьверов. [452]

В деле при Гейльсберге 18 июня 1806 г. между французской кирасирской дивизией и прусской конной бригадой один французский офицер получил 52 раны, а прусский - 20. Человек получил 52 укола и удара пикой и саблей и не только остался жив, но даже не потерял ни одного члена. А много ли нужно огнестрельных ран, чтобы вывести человека из строя?

Обратимся опять к американской войне. Генерал Дюк говорит следующее об атаке конницы Моргана на пехотный полк северян в сражении при Шайло в 1862 г.: «Мы подскочили к федералистам совсем близко, прежде чем они успели выстрелить. Они дали поспешный залп; дым окутал нас совершенно, и звук оглушил нас, подобно грому. В следующую секунду мы уже насели на них, причем некоторые из наших людей рубили их саблями, но из этого ничего не выходило, другие же делали настоящее дело винтовками и револьверами»{127}. Это - замечательное показание о значении револьвера, которое также указывает на ту особенность американской конницы, что она сочетала атаку карьером с употреблением огнестрельного оружия, так как, по-видимому, люди Моргана действовали револьвером, не убавляя для этого аллюра.

Генерал Стефан Д. Ли, опытный офицер, выражается очень определенно : « Сабля потеряла большую часть своего значения с изобретением револьвера, с которым кавалеристы будут производить лихие атаки с большей уверенностью. Я убедился, что всадник, вооруженный саблей, не может долго держаться против вооруженного револьвером и при первом удобном случае старается заменить первую вторым... Я всегда замечал, что револьвер в противоположность сабле поднимает дух человека, вооруженного им. В рукопашном бою, который, впрочем, будет встречаться редко благодаря улучшенному огнестрельному оружию, дело будет решено силой удара или лихостью{128} прежде, чем будут выпущены 18 выстрелов; а сила удара будет у хорошей конницы совершенно одинакова, вооружена ли она револьвером или саблей. По моим наблюдениям, сабля всегда теряет против револьвера. Револьвер есть самое лучшее оружие для всадника при движении и составляет необходимую принадлежность его вооружения».

Это свидетельство высокоопытного офицера заслуживает полного внимания, между прочим, также и потому, что он вполне рекомендует [453] сочетать действие из револьвера с силой удара конницы. Конница должна быть и теперь употребляема совершенно так, как это делали Александр и Ганнибал, с той только разницей, что в револьвере она получила вполне действенное и улучшенное оружие.

Полковник Гилмор, один из храбрейших офицеров-южан, совершенно того же мнения. При описании в своем сочинении «Четыре года в седле» одного боя, в котором он с успехом действовал саблей, он замечает: «Если бы я захватил револьвер вместо сабли, то было бы много пострадавших, так как бой был рукопашный».

В другом месте он приводит еще следующий пример: «Мы почти все прошли уже через изгородь, когда я увидел, что Кемп дерется со здоровым малым, который наступал на него с поднятой саблей. У Кемпа было всегда при себе два револьвера; в одном из них оставался один заряд, который он и выпустил по противнику, но промахнулся; тогда он бросил в него револьвер и попал ему в грудь. Но тот наскочил на Кемпа раньше, чем он успел выхватить другой револьвер, схватил его за волосы, стараясь стащить с лошади, и ударил саблей по плечу. Кемп только наклонил голову и все пытался вытащить револьвер. В это время я успел пробиться до него и уже поднял саблю, как Кемпу удалось вытащить револьвер и одним выстрелом он отделался от врага»{129}.

Описывая другой рукопашный бой, он говорит: «Револьверами действовали мало, иначе наши потери были бы, наверное, вдвое больше».

Также и в книге майора Скотта «Партизанская жизнь с Мосби» мы находим много такого же рода примеров. Так он описывает стычку между сотней южан, действовавших револьверами, и почти таким же числом северян, в которой вторые потеряли 36 человек убитыми и ранеными, 54 пленными{130} и 80 лошадей, между тем как первые не имели никакой потери. Аналогичный пример представляет случай с одним поручиком-федералистом. Он ехал только с одним ординарцем и был атакован несколькими всадниками Мосби. Выстрелами из револьвера от уложил четверых и прогнал остальных. Скотт говорит по этому поводу: «В скором времени этот храбрый офицер остался победителем; верная смерть [454] угрожала тому, кто попадался под его не дававший промаха револьвер».

Мы несколько подробно остановились на американской войне, так как это единственный пример, где револьвер получил обширное применение у обеих враждующих сторон. Притом мы хотели собрать возможно полный материал для доказательства необходимости вооружения конницы этим смертоносным оружием.

Франко-германская война, с другой стороны, представляет разительный пример малой действенности холодного оружия. Германское медицинское управление опубликовало недавно отчет, в котором все потери германцами определены сообразно с оружием, нанесшим рану. Общая потеря убитыми и ранеными доходит до 65 160 человек{131}. Из всего этого числа только 218 человек было убито или ранено ударами сабли или приклада; к сожалению, эти две категории не разделены, так что нельзя точно определить, сколько именно потерь было от сабельных ударов; впрочем, даже и все число в своем роде замечательно. В коннице приходится 138 человек, убитых или раненных саблей, на общую потерю в 2236 человек. Всего же любопытнее незначительное число убитых сабельными ударами - всего-навсего 6 человек на 212 раненых. Таким образом, во всех кавалерийских боях при Верте, Вионвиле, Седане, на Луаре и в северных провинциях, во всех аванпостных стычках 40 000 всадников в течение 6-месячной кампании потеряли от сабли всего 6 человек убитыми{132}, между тем как в вышеприведенных примерах из американской войны в одном бою из 100 человек было убито 12 и ранено 24, а в другом из такого же числа - 26. [455]

Автору приходилось слышать ироничное замечание, что американская конница не была в состоянии произвести атаку холодным оружием и что причина этого лежит в боязни, которую ей внушала холодная сталь. Вместо ответа мы просто спросим читателя, какой образ действий более опасен и требует более мужества: тот ли, при котором в незначительной стычке в течение нескольких минут выбывает 24 человека из 100, или тот, при котором 60-тысячная конница теряет от сабельных ударов в течение шестимесячной кампании по одному человеку в месяц?

Сообразно со всем вышеизложенным мы считаем себя вправе утверждать, что конница должна быть вооружена саблей и револьвером. В настоящее время конница будет атаковать пехоту, и только когда эта последняя расстроена, приведена в беспорядок. При этом, если судить по опытам франко-германской войны, пехота встретит атаку или в развернутом строю, или в рассыпном, причем от дельные стрелки, может быть, соберутся в кучки; во всяком случае она откроет живой огонь и будет поддерживать его до последней минуты. Огонь этот нанесет такие потери коннице и приведет ее ряды в такой беспорядок, что лошади будут обходить кучки и будут стараться проскочить в интервалы между ними, находясь все время под огнем при наступлении и отступлении. Поэтому можно, кажется, с уверенностью сказать, что большая часть кучек останется целой и невредимой, а если некоторые и будут прорваны, то понесенные при этом потери будут самые незначительные. Следовательно, все шансы будут на стороне пехоты. Казалось бы, что сомкнутая атака, произведенная в полном порядке, смело и энергично, подобно атакам конницы Фридриха, и теперь может иметь успех, но обстоятельства сильно изменились. За исключением некоторых совершенно исключительных случаев конница, вынесшая во время пробега в несколько сот шагов сильнейший и частый огонь, наскочит на пехоту уже в полном беспорядке и совершенно расстроенной. Что же могут сделать всадники с их саблями против пехотных кучек? Удары и уколы могут быть очень легко отбиты ружьем; единственная возможность успеха заключается в силе налета, но сила эта нисколько не зависит от сабли; она была бы совершенно та же и у безоружного человека. Эта истина, между прочим, подтвердилась атакой полковника Шеуэля при Балаклаве: он, не вынимая сабли, разобрал поводья в обе руки и повел своих людей полным ходом [456] на русских всадников, через которых прорвался и вышел вполне благополучно из боя, хотя, в сущности, он был совершенно безоружен. Так же точно адъютант Мур при Бушире в Персии повесил саблю на темляк, взял поводья в обе руки и прорвал неприятельское каре, не получив ни одной раны.

Теперь попробуем выяснить себе, каким образом должна в будущем конница, вооруженная револьвером, атаковать пехоту. Каждый человек должен быть обучен стрелять на галопе и сейчас же бросаться в отверстие, которое он себе выстрелом пробьет в неприятельских рядах. Почему это не может быть более действительным образом действия, нежели простой налет с холодным оружием в руках? Два-три выстрела, сделанных каждым всадником, начиная с 75 шагов от пехоты, должны же причинить некоторые потери или же по крайней мере помешать спокойному прицеливанию пехоты, произвести известный беспорядок, а быть может, и побудить некоторых к отступлению. Если затем коннице действительно удастся ворваться в ряды, то разве револьвер не окажется действенным и смертоносным оружием?

Заботливым обучением можно без особенного труда довести людей до того, что они будут с достаточной меткостью стрелять на карьере: и так как всеми признано, что в будущем конница, чтобы иметь возможность действовать, должна быть отлично обучена, то почему бы стрельба из револьвера не могла быть включена в число предметов обучения? Если затем соединить силу удара коня с действием из револьвера, то разве не получится гораздо более вероятности для прорыва неприятельской пехоты, чем теперь при условии вооружения всадников только саблей?

Придают большое значение моральному впечатлению, производимому блеском стали на пехоту; но если вникнуть в дело поближе, то нельзя будет не прийти к заключению, что сабля здесь совершенно ни при чем. Представьте себе только, что конница с обнаженным оружием идет медленным аллюром на противника или выжидает его приближения, стоя на месте, - произвел ли бы тогда блеск стали какое-нибудь впечатление на пехоту? Вероятно, ровно никакого. Если, напротив, представить себе несущиеся полным ходом сомкнутые линии всадников с оружием в ножнах, то разве вид их не произведет при всяких обстоятельствах сильного нравственного впечатления? И разве удар их не будет более [457] чувствителен для пехоты, чем удар медленно подходящей конницы с обнаженным оружием?{133}

Мы вполне убеждены, что главное значение, как физическое, так и моральное, имеет сила удара; если же к ней присоединить еще смертоносное действие револьвера, то разве это не будет способствовать подъему нравственной силы всадника, им вооруженного? Самое доверие пехоты к огнестрельному оружию поможет делу и будет способствовать тому, что она станет опасаться быстро следующих друг за другом выстрелов из револьвера более, чем блеска сабельного клинка.

Поэтому, казалось бы, что если действительно желают иметь конницу, которая была бы в состоянии атаковать с успехом на поле сражения пехоту и артиллерию, то ее совершенно необходимо вооружить револьвером и обучить искусному действию из него на полном ходу. Саблю следует оставить для преследования и борьбы с неприятельской конницей{134}, когда порядок может быть лучше сохранен, так как если нет потерь при приближении, то сабля может быть употреблена с успехом. Как кажется, в армии южан каждому всаднику было предоставлено действовать тем оружием, [458] которым он желал: поэтому мы видим, что одновременно в той же части одни люди рубят саблей, другие - стреляют из револьвера.

Та армия, которая организует подобную конную часть (причем людям должно быть строго внушено, что стрельба никак не должна уменьшать быстроту движения), будет иметь много шансов на успех. Опасение выстрелов из револьвера помешает неприятельской пехоте спокойно прицеливаться и, таким образом, уменьшит потери конницы, а эта последняя, сознавая свою силу в рукопашном бою, будет усиленно к нему стремиться{135}. Нескольких атак достаточно, чтобы сильно поднять дух конницы и ослабить уверенность пехоты в себя, и тогда последует победа за победой.

Вместе с тем длинный револьвер вполне пригоден и для отбития удара сабли. В американской войне он неоднократно применялся подобным образом без всякого для него вреда.

Чем больше вникаешь в дело, тем более проникаешься убеждением в необходимости снабдить конницу этим превосходным оружием. Многие старые кавалеристы сочтут подобное мнение за ересь и, положась на опыт прошедших веков, будут держаться сабли. Это можно объяснить только одним слепым подражанием старому.

Разумное отношение к истории конницы не может не привести к убеждению, что иногда известные изменения совершенно необходимы сообразно с изменившимися обстоятельствами, и мы думаем, что теперь настало время такого изменения, которое выразится в вооружении линейной конницы револьвером{136}.

2. Легкая конница, конные стрелки

Мы сказали, что линейная конница должна составлять только четвертую часть всего рода оружия в составе армии. Деятельность конницы на поле битвы настолько сузилась, что будет большой ошибкой отделять слишком много в ту часть, которая найдет редкое [459] применение. Напротив того, на долю легкой конницы выпадает самая деятельная служба, как-то: сторожевая и разведывательная, поиски, конвоирование, прикрытие маршей и т.п.; поэтому численность ее должна быть более значительна.

Всякого, кто занимался изучением военной истории, не могло не поразить, какое огромное влияние в хорошую или дурную сторону имела деятельность легких войск, смотря по тому, как она выполнялась. Может быть, ничто так сильно не отразилось на исходе кампании 1870 г., как слабые действия французской конницы в сторожевой и разведывательной службе в противоположность искусным действиям германской кавалерии.

Надо еще заметить, что скорость движения играла всегда большую роль в военных операциях. Наполеон был того мнения, что 10-тысячная армия, делающая в день 20 верст, может сделать то же, что и 20-тысячная армия, делающая по 10 верст в сутки. Если это верно, а вряд ли кто-нибудь с этим не согласится, то, посадив 10 000 человек на лошадей, мы как бы удваиваем их силу и значение. Мы уже видели, однако, что конница не может оборонять позицию, действовать на всякой местности, атаковать укрепления; вследствие этого во всех этих случаях значение вышеупомянутых 10 000 всадников сильно уменьшится и быстрота их движений не принесет всей пользы, какую можно было бы из нее извлечь. Если же всадники эти по прибытии на место назначения могут спешиться и сражаться, как пехотинцы, то они могут быть употреблены на всякого рода местности, не опасаясь вместе с тем в случае неудачи быть отрезанными. Это обстоятельство вызывало в разное время существование драгун.

Мы помним, что Александр при преследовании Дария посадил 500 отборных пехотинцев на коней, чем приобрел возможность двигаться с большей быстротой. Раньше того для той же цели употреблялись колесницы. Позже мы неоднократно встречаем применение той же идеи в виде драгун, составлявших значительную часть армий. Наполеон был высокого мнения об этом роде конницы. По его мнению, все всадники должны быть вооружены огнестрельным оружием и обучены пешему бою.

Следовательно, важное значение драгун{137} сознавалось во все времена; тем не менее бывали обстоятельства, при которых драгуны [460] отходили на второй план, и значение их забывалось; так, например, необыкновенно удачные атаки конницы Фридриха Великого привели к убеждениям, что идея драгун - ложная и ошибочная. Вместе с тем многие другие обстоятельства препятствовали в прежние времена довести идею эту до полного развития. Одно то, что сражения разыгрывались на совершенной открытой местности, значительно уменьшало число случаев для применения пешего боя драгун; было гораздо разумнее в таких случаях пускать их в атаку в конном строю. Вследствие этого в большей части армий драгунские полки имели совершенно тот же характер, как и все прочие конные полки, и употреблялись, как таковые. Самое их снаряжение совсем не было приспособлено к удобному действию пешком, и идея настоящих драгун почти окончательно заглохла.

В настоящее время многие из затруднений устранены. Драгуны были прежде вооружены гладкими карабинами, из которых можно было стрелять только на близкие дистанции и с весьма малой вероятностью попадания. Такие же ружья имела и пехота, вследствие чего сам бой велся совершенно иначе, чем теперь. При Фридрихе и Наполеоне армии выстраивали боевой порядок на очень незначительном удалении друг от друга. Бой пехоты начинался с 300-400 шагов и продолжался до сближения на 50-60 шагов и даже до скрещивания штыков без решительного результата. Теперь это переменилось. Во франко-германской войне огонь открывался с 1500 шагов, и стороны редко сближались на 200 шагов без того, чтобы одна из них не сдавала. Вообще же пехотные бои велись на 600-150 шагов, причем при сближении на 400 шагов уже наступал кризис боя. Следовательно, при настоящем вооружении обороняющийся может причинить наступающему потери уже с 1000 шагов, затем огонь все усиливается, в 600 шагах становится чрезвычайно действенным, и движение в этой сфере сопряжено с огромным уроном.

Если затем к большей дальнобойности нынешнего оружия прибавить еще его большую меткость и скорость стрельбы, то выйдет, что не только увеличилась для наступающего опасная (в смысле сильных потерь) зона, но и само число выпускаемых на каждую сотню шагов этой зоны выстрелов, и притом вполне метких, увеличилось по крайней мере вчетверо.

Из вышеизложенного становится понятным, что прежде драгуны, спешившиеся для занятия какой-либо позиции и оставив [461] лошадей скрытыми за 150-250 шагов сзади, успевали дать всего несколько выстрелов, как неприятельская пехота уже наседала на них. Затем всякий бой решался по большей части холодным оружием - другого не было; если теперь предположить, что драгуны вступили в рукопашный бой с насевшей на них пехотой и затем были вынуждены к отступлению, то они имели очень мало шансов беспрепятственно добраться до своих лошадей и сесть на них{138}. Опасение очутиться в таком затруднительном положении вело, вероятно, часто к раннему отступлению, вследствие чего многие позиции были сданы неприятелю почти даром, между тем как упорная оборона их могла стоить неприятелю очень дорого, а иногда даже привести его атаки к неудаче.

Как все изменилось теперь! Драгуны или конные стрелки могут, спешившись, вполне спокойно расположиться на позиции; открыть огонь уже по приближении неприятеля на 1000 шагов, с 600 шагов нанести ему сильные потери и затем частым огнем решить дело раньше, чем противник подойдет на 250 шагов. Вместе с тем ничто не мешает драгунам продолжать огонь до приближения противника на 200 шагов и затем в худшем случае добежать до своих лошадей, спрятанных в роще или позади деревни, сесть на них и уйти.

Вероятно, все согласятся, что новое оружие откроет широкое поле действий для драгун. Увеличившаяся дальность обстрела вообще и увеличившееся расстояние, с которого бой может быть решен огнем, все перевернули. Время, потребное всадникам, чтобы сесть в случае неудачи на коней, не изменилось; время же, которым они для этого располагают, возросло в значительной степени. Вместе с тем дальнобойность, скорострельность и меткость их оружия также увеличились в необыкновенной степени{139}. Было бы совершенно безумно при совершенно изменившихся обстоятельствах продолжать придерживаться прежних взглядов.

Все нами сказанное - не есть одна теория. Кто, прочитав о деятельности конных стрелков в американскую междоусобную войну, может еще усомниться в огромной пользе, которую они могут [462] принести? Эти всадники исполняли необыкновенно умело службу сторожевую и разведывательную; они сражались пешком против пехоты, конницы и артиллерии; они штурмовали укрепления, атаковывали канонерские лодки - одним словом, делали все, что только может выпасть на долю солдата. Тем более удивительно, что ни немцы, ни французы совсем не воспользовались опытом этой великой войны.

Действительно, неужели можно допустить, что пруссаки не извлекут никакой для себя пользы из уроков второй половины кампании, когда вольные стрелки вынудили их знаменитых улан искать защиты или, по крайней мере, поддержки у пехоты? Вряд ли они их позабудут. Между тем дело стоит так, что то государство, которое к будущей войне сумеет применить в больших силах конных стрелков, будет иметь на своей стороне большое преимущество. Мы и видим, что немцы вооружают значительную часть своей конницы дальнобойными карабинами, вероятно, чтобы применять своих всадников по образцу американских конных стрелков.

Другое большое достоинство конных стрелков состоит еще в том, что, будучи сведены в отдельные отряды и снабжены конной артиллерией, они будут обладать полной самостоятельностью, соединенной с быстротой движения конницы и способностью действовать на всякого рода местности наступательно и оборонительно. Такой отряд будет особенно пригоден для разведывательной службы в больших размерах, почему его и следует специально обучать этому делу. При спешивании следовало бы раз и навсегда установить, что коноводами остаются третьи номера каждого четырехрядного отделения в обеих шеренгах, которые и будут держать двух лошадей справа, одну слева. Коноводов следует старательно обучить движениям вперед и назад и поворотам, чтобы они могли следовать за движениями спешенных людей, укрываться за местными предметами и быстро подавать лошадей.

Подобного рода отряд принесет всегда большую пользу, особенно же в партизанской войне. Генерал Стефен Ли говорит: «Вооружение всадников магазинным ружьем и револьвером новейшей системы, по моему убеждению, увеличивает способность конницы к действию в большей степени, чем то сделало новое оружие для пехоты и артиллерии. Главнокомандующий получает возможность перенести сильный отряд пехоты с быстротой движения конницы на какой-либо взятый пункт театра войны или поля сражения. Сильный конный отряд представляет теперь [463] целое войско и может выполнить всякую задачу как на поле сражения, так и вне его».

Глава III.

Вооружение и снаряжение

1.Тяжелая или линейная конница

Она должна комплектоваться из сильных людей, быть посажена на массивных лошадей и доведена до высшей степени сомкнутости при движениях. Вооружение ее - сабля и два револьвера, один на себе, другой - на седле.

Мундир должен облегать плотно тело, но никак не быть узким, а оставлять полную свободу движениям. Лучший головной убор -легкая металлическая каска, защищающая от сабельных ударов. Кирасы, чтобы они доставляли действительную защиту против огнестрельного оружия, должны быть слишком тяжелы; если же они этой защиты не доставляют, то они более вредны, чем полезны. Так как, кроме того, от конницы требуется полное развитие быстроты, чтобы как можно скорее доскакать до неприятельской пехоты, то мы того мнения, что кирасы следует совершенно отменить, а ограничиться для защиты от сабельных ударов погонами из металлических цепочек и прикрепить к перчаткам легкие стальные краги, доходящие до локтя.

Высокие, до колен, сапоги очень полезны, так как защищают от сырости, предохраняют несколько ногу от повреждения при сжатии соседями во время движения и позволяют солдату по снятии их ложиться спать в сухих рейтузах; в этом отношении высокие сапоги гораздо лучше обшитых кожей рейтуз, которые приняты в некоторых армиях.

Подобным образом снаряженная конница, атакующая с револьвером в руках конницу, вооруженную саблями{140}, будет почти непобедима и может причинить противнику сильные поражения. Шлем защищает голову, погоны - плечи, сапоги - ноги и перчатки - руки, из которых одна держит револьвер; все шансы в рукопашном бою будут на стороне такого всадника. [464]

Раны, причиненные саблей, удивляют нас как своим незначительным числом, так и легким характером. Полковник фон Боркэ, например, рассказывает следующее о нечаянном ночном нападении, в котором два конных полка южан по ошибке атаковали друг друга: «1-й и 3-й виргинские полки пронеслись друг через друга в блестящей атаке, которая, к счастью, не имела никаких серьезных последствий, кроме нескольких сабельных ударов».

Нужно обратить особенное внимание на уменьшение тяжести вьюка. Запасной одежды следует брать как можно меньше; лучше ее возить на повозках в тылу армии. Следовало бы запретить людям возить чемоданы на лошадях, так как, будучи постоянно наполнены, они представляют значительную тяжесть.

Плащ должен быть с разрезом сзади для верховой езды, непременно с рукавами, так как иначе он очень неудобен, и устроен так, чтобы можно было надевать портупею как поверх, так и под него.

Гозье в своей истории кампании 1866 г. делает замечание, которое может служить подтверждением мнения, что не следует разрешать людям возить чемоданы на лошадях. Он говорит, что прусская пехота была удручена тяжестью своих ранцев, которые, хотя и лучшей конструкции, чем в других армиях, все-таки оказались совершенно бесполезными, так как их во время всей кампании очень редко открывали. Железные дороги и улучшения другого рода в путях сообщения сократили продолжительность войн и облегчили доставку всего необходимого. Солдаты поэтому не должны бы более носить на спине тяжесть, которая обращает их в вьючных животных и мешает истинному назначению - двигаться и драться.

Это замечание может быть применено еще в большей степени к коннице, полезность которой находится в прямой зависимости от быстроты движений и выносливости.

2. Легкие драгуны или конные стрелки

Снаряжение их должно быть легче, чем тяжелой конницы; все, что может помешать действию в пешем строю, должно быть отброшено, например каска и перчатки. Вместо каски должен быть принят другой, более легкий, головной убор, возможно, более плотно прилегающий к голове, так как конным стрелкам приходится очень часто ходить по лесам и пересеченной местности. Сапоги должны быть также высокие, но не такие тяжелые, как в линейной [465] коннице. Карабины должны носиться на седле в особом футляре позади правой ноги всадника. Карабины, по нашему мнению, лучше делать несколько длиннее, чем принято теперь; но пехотная винтовка уже слишком длинна и неудобна для действия ею с лошади. Нужно взять нечто среднее между ними; такой карабин должен, конечно, быть заряжаемым с казны, но может и не быть магазинным. Револьвер в виде запасного оружия для рукопашного боя верхом и пешком должен носиться на поясе, а сабля - прикреплена к седлу, так как ею приходится сражаться только верхом и притом в исключительных случаях, например при недостатке патронов, при преследовании и т.д.

У южан многие конные стрелки совсем не имели холодного оружия. Ношение сабли самим человеком нам кажется нежелательным, так как она представляет большое неудобство в пешем строю{141}. Сабля вместе с высоким кивером, узкими рейтузами и шпорами сделала все, чтобы лишить прежних драгун возможности удобно действовать пешком. Это снаряжение привело их к убеждению, что в принципе драгуны бесполезны. Странно, что никому не пришла в голову мысль о снятии со всадника сабли: ведь в пешем строю она совершенно бесполезна. Карабин должен употребляться в конном строю очень редко, чтобы не сказать никогда; всякая конная атака должна производиться с револьвером или холодным оружием в руках.

Тяжесть вьюка должна быть так же, если еще не больше, уменьшена у конных стрелков, так как на них лежит вся сторожевая и разведывательная служба и партизанские действия.

Известное число людей должно иметь топоры в кожаных футлярах, которые прикрепляются к седлу. Они должны быть распределены повзводно и служить для разрушения заборов, возведения брустверов, рубки дров, постройки шалашей, рубки телеграфных столбов и т.д. Распределение топоров по рукам удобнее перевозки их в повозках.

Конные стрелки ввиду рода их службы должны комплектоваться из людей сметливых; их следует снабжать в возможно большем [466] количестве картами театра войны, которые должны уметь читать, по крайней мере, все унтер-офицеры.

Что касается лошадей, то наиболее высокие, тяжелые, массивные назначаются в линейную конницу; прочие предоставляются легкой. Способность каждой конной части к действию зависит прежде всего от состояния ее лошадей, и потому следует обращать особенное внимание на фураж, ковку и седловку. Вся деятельность конницы обусловлена силами лошадей, и поэтому не следует нагружать их слишком большими тяжестями. Всякий кавалерийский офицер должен постоянно это помнить.

Глава IV.

Употребление конницы на войне

Если действительно деятельность конницы на поле сражения сузилась, то появляется вопрос: не вознаградилась ли она вполне расширением деятельности ее вне поля сражения? Новое огнестрельное оружие придало конным стрелкам такое значение, какого они никогда не могли получить прежде, и увеличило случаи их применения.

Железные дороги, телеграфы и другие пути сообщения - весьма важные объекты для действий, и их сохранение так существенно, что значительные конные массы становятся необходимыми как для охранения, так и для разрушения их. Сильный отряд конных стрелков с конными орудиями будет всегда иметь возможность жить за счет страны и, с одной стороны, благодаря быстроте своих движений, ускользать от крупных неприятельских частей, а с другой - благодаря вооружению и полной самостоятельности -разбивать мелкие.

В самом начале войны эти всадники выставляют передовые наблюдательные посты, которые должны иметь своего отдельного начальника и наступают неразрывной упругой линией; они не должны позволить остановить себя мелким пехотным частям, но должны их разбивать и продолжать движение, осматривая всю местность кругом, пока не наткнутся на неприятельские передовые посты. Раз достигнуто соприкосновение с неприятелем, оно ни под каким видом не должно быть больше потеряно. Напирая [467] на неприятеля в слабых пунктах, задерживая его в сильных, понемногу определяют его силу и расположение.

Подобный отряд идет на 2-3 перехода впереди армии, которая под его прикрытием двигается с большими удобствами и в полной безопасности. Конница уже по одному тому, что она двигается быстрее пехоты, должна быть постоянно впереди фронта армии; тогда достигается, кроме того, еще и возможность более легкого ее продовольствования. Опыт показал, что подобный образ действий, безусловно, самый лучший. Австрийские всадники времен Фридриха, раз вступив в соприкосновение с неприятелем, никогда больше его не теряли, примерами чего могут служить Зоор и Гохкирхен. Так же действовали казаки против Наполеона. В войну 1870 г. германские армии спокойно двигались под прикрытием выдвинутой далеко вперед конницы, пока деятельность последней, благодаря недостаткам ее вооружения и образу действий, не была в высшей степени затруднена франтирьерами.

Небольшие разъезды должны шнырять как на фронте, так и на флангах армии; это - ее щупальца, ее глаза и уши, а часто и ее кормильцы. Главнокомандующий без конницы блуждает в совершенных потемках; он может двигаться только медленно и нерешительно; не знает, куда направить свои удары, откуда ожидать неприятеля.

Фридрих Великий обязан удачному исходу своих походов, несмотря на окружавших его со всех сторон легких неприятельских всадников, только своему гению, выдающимся способностям своих генералов и необыкновенному искусству и стойкости своей армии. Наполеон же, покоривший почти весь свет, пал жертвой партизанских действий неприятеля. Кавалерийские офицеры должны постоянно помнить ту обязанность, которая на них лежит, и ответственность, которую они несут перед всем войском и даже государством: ценой всяких жертв, лишений и даже смерти добывать сведения о противниках, прикрывать свою армию и предохранять ее от нечаянного нападения. Обязанность эту конница может теперь выполнять легче, чем когда бы то ни было, будучи вооружена и снаряжена по образцу конных стрелков. Ей больше не приходится дожидаться пехоты, чтобы выбить противника из-за какого-нибудь закрытия; ей больше не нужно пехоты, чтобы на крепкой позиции задержать неприятеля. Поэтому коннице в будущих войнах предстоит, по-видимому, более значительная роль, чем когда бы то ни было. [468]

Затем нам остается еще сказать о другой, не менее важной, задаче конницы, именно о действиях на сообщения противника. Не входя в подробности, вспомним только рейды Стюарта, Форреста, Моргана, Вильсона и Грирсона, которые наилучшим образом показывают, как должны производиться подобного рода предприятия и чего можно ими достигнуть.

На поле сражения конным стрелкам может быть поручен обход фланга противника, тем более что все фронтальные атаки будут стоить громадных жертв.

В оборонительных боях спешенные конные стрелки, поставив своих лошадей за какое-нибудь закрытие, могут действовать на одной линии с пехотой, и с не меньшим успехом. Так сражались при Чикамауге люди Форреста, а затем, по одержании победы, сели на коней и бросились преследовать отступающего противника, как лучшая конница.

Вместе с тем конные стрелки при помощи своих револьверов будут в состоянии производить конные атаки с таким же успехом, как и линейная конница. Американские всадники умели отлично вести пеший бой и не менее отлично производить лихие конные атаки, и нет основания думать, что это вообще невозможно{142}.

При преследовании конные стрелки могут также оказать весьма существенные услуги не только простым наседанием с тыла, но и обходными движениями и перехватыванием пути отступления. Вспомним только Шеридана при отступлении армии Ли в 1865 г.; действия его поучительнее всяких теоретических указаний.

Глава V.

Нравственный (моральный) элемент

Есть один элемент величайшей важности, значение и влияние которого кавалерийский офицер должен глубоко понимать и никогда не упускать из виду, это - элемент морали. Наполеон вполне [469] понимал все его важное значение и выразился так: моральные факторы относятся к физическим, как 3 к 1. Вряд ли можно усомниться в справедливости этого замечания; действительно моральное настроение имело постоянно гораздо большее влияние на исход боя, чем физическая сила. Теперь же, когда дело доходит крайне редко до рукопашного боя, а решается огнем с дальних дистанций, то физическая сила будет играть роль еще реже или почти никогда -никогда в пехоте, очень редко в коннице{143}. Теперь, следовательно, дело решается силой моральной, и одной из главных задач главнокомандующего будет довести эту силу до высшей степени развития у своих войск и по возможности ослабить ее у противника.

Представим себе, например, 2 пехотные линии, наступающие одна на другую, из которых одна физически сильнее другой; очевидно, более сильная опрокинет при прочих одинаковых условиях менее сильную. На деле же никогда не дойдет до того, чтобы . они действительно столкнулись; одна из них заколеблется до столкновения, остановится и повернет, отходя в большем или меньшем порядке, смотря по мужеству и дисциплине войск. Точно так же и конница при атаке на пехоту повернет часто после первого же залпа; это отнюдь не будет результатом физической силы залпа, так как те, которые повернули назад, по большей части даже не были тронуты пулей, а прямо следствием морального впечатления, произведенного залпом на людей. Поэтому нельзя и представить себе, каких результатов могут достигнуть войска высокого нравственного достоинства против войск, более многочисленных, но деморализированных.

Чисто моральные факторы дали горсти людей Кортеса и Писарро победу над гораздо превосходнейшими силами. Другой пример, может быть еще более замечательный, представляет восстание сипаев в 1857 г., когда эти туземные солдаты, вооруженные, обученные и организованные совершенно так же, как и английские регулярные части, всегда и везде, несмотря на свою сравнительную многочисленность, были побеждаемы англичанами.

Невозможно перечислить всех обстоятельств, которые имеют влияние на нравственную сторону войск в бою; каждый офицер [470] должен обратить на них особенное внимание. Одно из важнейших -это доверие к вождю. «Stonewall» Джексон, известный предводитель южан в американской междоусобной войне, обладал этим доверием своих людей до такой степени, что они под его начальством становились положительно непобедимыми; вместе с тем его появление действовало на противника крайне деморализующим образом: беглецы, возвращавшиеся из передовой линии с криком: «Джексон идет», немедленно распространяли сильнейшую панику среди резерва, совсем еще не бывшего в огне.

Затем победа в первом сражении кампании имеет очень важное значение, результаты которого бывают иногда заметны в течение всей войны. Примеры этому находятся в истории с древнейших времен чуть ли не на каждой странице. Захват инициативы в свои руки также способствует подъему нравственной силы людей; это особенно должна помнить конница: для нее самый смелый и решительный образ действий есть почти при всех обстоятельствах и наилучший.

Наполеон говорит: «Худший образ действий на войне есть малодушный или, как его принято называть, благоразумный; истинная мудрость заключается в смелости и решительности». Это одно из самых важных положений Наполеона. Чем более занимаешься военной историей, тем усиленнее проникаешься убеждением, что если первое достоинство главнокомандующего - правильное суждение, то непосредственно за ним идет крайняя энергия и железная воля, без которых соображение ничего не стоит. Кавалерийскому же генералу энергия нужнее, чем кому бы то ни было.

«Stonewall» Джексон обладал и этим достоинством в значительной степени. Свою стремительностью он довел свои войска, состоявшие преимущественно из пехоты, до такой быстроты движений, что они заслужили почетное звание пешей конницы. В один из критических моментов, которых много выпало на долю Вирджинской армии, кто-то из штаба Джексона выразил громко в его присутствии мысль, что, пожалуй, армии придется отступить. Он немедленно резким голосом возразил: «Кто это говорит? Нет, милостивый государь, мы не будем отступать, мы сейчас же начнем наступление». Действительно, наступление было произведено, и его результатом была полная победа, одержанная 2 или 3 дня спустя над северянами при Ченслорсвилле. Его единственным приказанием людям, построенным в боевой порядок, было: «Только вперед!» Это было его ответом на все вопросы, его поручение всем [471] генералам. По получении им поздно вечером смертельной раны он отправил главнокомандующему следующее донесение: «Неприятель должен быть завтра утром снова атакован». Это необыкновенная железная воля и огненная энергия сильно поднимали дух его людей и совершенно деморализировали противника.

Арриан говорит, что ночью перед битвой при Арбеллах, вследствие долгого ожидания и опасений за исход ее, деморализация вкралась в армию Дария; она «внедрилась в сердцах многих и обратила их в трусов». Он прибавляет, что обстоятельство это немало способствовало ее поражению.

Известный генерал-губернатор Москвы в 1812 г. Ростопчин употребил оригинальное средство, чтобы поднять дух своих людей. Он приказал выбрать самых маленьких и слабых из французских пленных и показал их народу, чтобы несчастным видом последних поднять их дух. Это был удачный способ, который не мог не достигнуть цели.

Обстоятельства, от которых зависит нравственное состояние армии, так многочисленны и разнообразны, что всех их перечислить невозможно; мы старались обратить на них внимание читателей и этим ограничимся. Не подлежит, однако, никакому сомнению, что внимательное и подробное изучение всех их чрезвычайно важно; должны быть приложены все усилия, чтобы извлечь из них всю возможную пользу.

Глава VI.

Начальник конницы

Изучая историю военного искусства, мы приходим к заключению, что во все времена бывали хорошие пехотные и артиллерийские начальники, но кавалерийские генералы составляли во все времена и у всех народов величайшую редкость. Различные роды оружия так не схожи между собой по своим свойствам, вооружению и образу действий, что начальствование над каждым из них требует совершенно особых талантов и способностей.

Кавалерийский генерал должен обладать такими способностями, сочетание которых в одном лице встречается очень редко. Он должен иметь высокий ум, необходимый всякому офицеру, занимающему ответственное положение, соединенный с мгновенной [472] сообразительностью и чрезвычайной смелостью; полным хладнокровием в связи с величайшей стремительностью. Для составления плана действий необходим ум, для его выполнения - стремительность; при отступлении в случае неудачи - осторожность.

Начальник конницы должен наносить удары с быстротой молнии; слова «колебание», «нерешительность» должны быть раз и навсегда вычеркнуты из его лексикона. Но среди бурных порывов конной атаки, среди величайшего возбуждения быстрого преследования, среди рукопашного боя, среди сверкающих клинков и свистящих пуль начальник конницы должен сохранять полнейшее хладнокровие. Его соображения должны быть быстры и немедленно приведены в исполнение. Он должен обладать в полной мере способностью не выпускать из рук своих людей в самые горячие минуты. Без этого никто не может быть истинным, великим кавалерийским генералом. Не мудрено после этого, что история занесла на свои страницы столь малое число их.

Все знаменитые кавалерийские генералы выдавались своей стремительностью, энергией, огнем; разница между ними заключалась только в большей или меньшей рассудительности или осторожности, которой они обладали. Бывали известные кавалеристы, вовсе этими последними качествами не обладавшие, но никогда не заслуживал названия хорошего кавалериста тот, у которого не хватало стремительности и энергии.

При начальствовании над передовыми частями армии кавалерийский генерал должен быть очень осторожен и в высшей степени деятелен. Всякая сколько-нибудь проходимая дорога должна быть наблюдаема, всякий местный предмет осмотрен, приняты самые строгие предосторожности против нечаянного нападения. Напротив того, на рекогносцировке должна преобладать смелость; при этом чем смелее - тем лучше. Архидиакон Денисон из Таунтона, довольно известный писатель, говорит: «Я не выношу этой мелкой, пошлой, противной добродетели, называемой рассудительностью». Эти слова показывают, что у него, пожалуй, не было недостатка в кавалерийских способностях.

Что еще совершенно необходимо для кавалерийского генерала, это - умение по самым мелким признакам угадывать намерения противника. Генерал Шелби, начальник конницы южан в Миссури, обладал, по-видимому, вполне этой способностью. Его осторожность при выставлении постов и пикетов и при посылке разъездов для охранения от нечаянного нападения обратилась почти что в манию. [473]

С другой стороны, он был чрезвычайно смел, никогда не избегая столкновения с неприятелем. Когда ему сообщалось о приближении неприятеля, он спрашивал: «Вы его видели?» - и после утвердительного ответа продолжал: «И сосчитали?» - «Нет, не считал ». - «Ну, так мы его встретим как следует! Бригаде развернуться, артиллерии выехать вперед и приготовиться к открытию огня». Он никогда не отступал перед противником, не определив его численность и не нанеся ему хоть некоторых потерь.

Это - настоящий образ действий конницы; тот дух, в котором ее надо вести. В принятии мер предосторожности против нечаянного нападения, в подготовлении всего необходимого для одержания успеха нужно быть рассудительным, почти боязливым; в самих действиях, раз настала минута для них, - смелым и решительным.

Кавалерийский генерал должен уметь выпутаться из самого затруднительного положения; он должен всеми силами избегать рутинных путей, шаблонного образа действий; вся его деятельность должна быть строго соображена с современными требованиями.

Продолжительный мир оказывает дурное влияние в смысле ограничения, сужения кругозора и природных способностей офицеров. Люди обучаются по правилам, установленным раз и навсегда с математической точностью. Все это очень хорошо, но нельзя этим ограничиваться; при подобном способе действий рассудок не упражняется, сметливость не требуется. Слепое исполнение приказаний и придерживание рутины считается в некоторых армиях высшей целью воинской дисциплины и доказательством способности к действиям.

Влияние, оказываемое этим на способность думать, никогда не принималось достаточно в расчет. Офицеры, которые провели всю свою жизнь в механическом повторении все тех же мелочей, в обстановке, где правила вперед устанавливают, чем занять каждую минуту времени, никогда не будут иметь той мгновенной сообразительности, той быстроты суждений, которая так необходима в постоянно меняющейся обстановке войны. Даже самые богато одаренные от природы натуры не избегнут подавляющего влияния такой жизни.

Нет системы хуже этой. Как нельзя требовать от ребенка, которого держали целые годы на азбуке, быстрого чтения без предварительного ознакомления со слогами, так нельзя требовать, чтобы офицер, проделывавший из года в год все те же притупляющие [474] мелочи, потом вдруг, как бы под наитием свыше, сумел правильно применяться к требованиям военного времени.

Последствия подобного рода системы выказались очень резко в английской армии во время Крымской кампании. Лорд Кардиган и лорд Лукан - образцы офицеров, подобным образом воспитанных. Мы видели, как при подобных начальниках английская конница после сражения при Альме двигалась в одной колонне по фальшивой дороге и, слепо придерживаясь практики мирного времени, приносила такую же пользу, как если бы находилась в Китае. При Балаклаве Кардиган остается праздным зрителем боя, в котором противник подставляет свой фланг; Кинглек делает по этому поводу справедливое замечание: «Всякий хороший миссионер, всякий дельный избиратель, всякий известный охотник сумел бы действовать лучше, чем этот генерал, хотя и ветеран в военной службе, но совершенный новичок на войне».

Пруссаки, давно осознавшие свои ошибки в этом смысле, несмотря на строжайшую дисциплину, приучили на осенних маневрах своих офицеров к самостоятельности, так что вряд ли была другая кампания, в которой корпусные командиры и начальники дивизий так часто решались действовать под своей личной ответственностью, как в 1870 г.

Достойно замечания, что недостатки, подобные вышеописанным, встречались у военных людей еще в древние времена: Ксенофонт описывает разговор между Сократом и одним афинским юношей, посещавшим лекции военного искусства. Сократ спрашивает его, с чего начал профессор лекцию о качествах генерала: «Он начал,- отвечал юноша, - с того же, чем и кончил, так как он меня обучал только тактике и больше ничему». - «Но, - возразил Сократ, - ведь это только самая незначительная часть сведений, необходимых генералу».

Затем, перечислив несколько таковых, он спросил: «Неужели он вас в самом деле учил только тому, как располагается армия, или же он говорил еще, каким образом и с какою целью вы должны пользоваться каждой отдельной частью ваших войск? » - « Ничему подобному он не учил». - «Обстоятельства бывают, однако, очень различны, так что нельзя располагать армию постоянно одним и тем же образом». - «Клянусь Зевсом, он ничего такого не говорил». - «Ну, так ступайте к нему и спросите его; если он это знает и вам не сообщил, то, если только он не потерял всего стыда, наверное, покраснеет, что взял ваши деньги и ничему не выучил». [475]

Затем кавалерийский генерал должен иметь изобретательный ум и быть настолько самостоятельным, чтобы идти своей дорогой и вводить улучшения и нововведения, какие признает необходимыми. Мы видели, как по временам поступали среди конницы преобразователи, успехи которых должны быть именно приписаны их дару изобретательности.

Александр Македонский ввел стремительную атаку на конях, что и дало ему многие победы. Искусство Ганнибала в употреблении конницы производило на римлян ошеломляющее впечатление и доставляло ему часто успех. Сципион Африканский заимствовал образ действий своего великого противника и ввел некоторые улучшения, что и дало ему возможность в конце концов победить Ганнибала его собственным оружием. Генрих Птицелов и Черный Принц отличались также изобретательным гением и могут служить примерами кавалерийских реформаторов. Тюренн отлично умел применять свои планы действий к местности поля сражения, что было совершенной новостью. Густав-Адольф и Фридрих Великий частью были самостоятельными изобретателями, частью отличались способностью так искусно пользоваться прежними изобретениями, что они почти становились чем-то новым. Наполеон поверг в изумление весь свет своей стратегией и тактическим употреблением всех трех родов оружия, которое при тогдашнем состоянии военного искусства казалось идеалом совершенства.

Напротив того, нельзя указать ни на одного великого полководца, который был бы слепым подражателем прошлому. Все великие люди вводили большие или меньшие изменения, чтобы быть на высоте современных им требований военного искусства. Это касается не только улучшений чисто военных: например, в вооружении и т.п., но и многие изобретения другого рода: например, телеграф и т.д. могут оказать большое влияние на военное дело. Таким образом, лучшим генералом будет тот, который своим гением сумеет достигнуть имеющимися у него средствами наибольших результатов и извлечь всю возможную пользу из обстоятельств, в которых находится. Кавалерийский генерал должен быть больше всех проникнут этой мыслью и не жалеть никаких усилий, чтобы принести какую только может пользу своему делу. [476]

Примечания