Содержание
«Военная Литература»
Военная история

10. "Война крыс"

Провал планов Гитлера на Кавказе и под Сталинградом стал очевиден 24 сентября, когда фюрер сместил генерала Гальдера с поста начальника генерального штаба. Они раздражали друг друга. Гальдера выводила из себя постоянная мелочная опека фюрера, которого он считал дилетантом в военном деле. Гитлер, в свою очередь, рассматривал критику собственных указаний как нежелание "реакционного генералитета" содействовать победе. В те дни Гальдер записал в своем дневнике: "Главной заботой Гитлера стало утверждение генерального штаба в фанатичной преданности "Идее". Полное подчинение генералитета само по себе было очень трудной задачей. К тому же обстоятельства складывались хуже некуда. Опасная ситуация грозила перерасти в катастрофу.

По первоначальному плану Паулюс должен был стать начальником командования вермахта вместо Йодля, а генерал Зейдлиц заменить Паулюса на посту командующего 6-й армией. Однако Гитлер решил сохранить старое окружение. Йодль был восстановлен в правах. Фельдмаршал Кейтель, большой льстец, тоже сохранил свою должность и продолжал убеждать фюрера в его военном гении. Кадровые офицеры прозвали его "Кейтель-лис", вторым прозвищем было "Кланяющаяся обезьяна". Моральные качества других генералов также оставляли желать лучшего. "Генералитет готовит собственную гибель, - писал [161] Гросскурт генералу Беку, впоследствии возглавившему июльский заговор. - Не осталось даже понятия о чести". Единственным утешением для Гросскурта было то, что его сослуживцы из штаба 11-го корпуса и даже генерал Штрекер думали так же, как он сам. "Это счастье - быть рядом с такими людьми".

Отставка Гальдера означала конец самостоятельности генерального штаба и одновременно укрепляла позиции Паулюса, хотя последний, не получив нового назначения, должно быть испытывал некоторое разочарование. Слабой компенсацией были слова Гитлера, который говорил: "С 6-й армией я могу штурмовать небеса". Однако в Сталинграде еще шли жестокие бои. В министерстве пропаганды ожидали взятия города со дня на день и уже готовились к съемкам фильма о падении Сталинграда. В редакциях газет были набраны заголовки: "Сталинград пал!", "Солдаты вермахта захватили город Сталина!" И для этого имелись все основания, потому как Паулюс уже 26 сентября объявил: "Боевое знамя рейха развевается над зданием сталинградского обкома партии!" Правда, Геббельс считал, что немецкая пресса освещает события в слишком розовых тонах. Издателям было дано указание подчеркивать ожесточенность боев и сложный характер ситуации. Всего неделю спустя у Геббельса появились новые сомнения в том, что падение Сталинграда предрешено. Спустя еще три дня он вновь засомневался и на всякий случай приказал подавать на первые полосы материалы на другие темы.

Как указывает Гросскурт, на Паулюса с утра до вечера оказывалось давление и обрушивалась критика за то, что он до сих пор не взял Сталинград. Все это очень нервировало фельдмаршала{3}. Постоянное напряжение обострило дизентерию, которой Паулюс страдал уже долгое время. Штабные офицеры заметили, что у него усилился тик левой стороны лица. [162]

В штабе 6-й армии, расположенном в станице Голубинская на западном берегу Дона, Паулюс всматривался в крупномасштабную карту Сталинграда. Большая часть города уже находилась под контролем вверенных ему частей. Разведка доносила, что советские войска несут потери, вдвое превышающие немецкие. Оставалось только надеяться, что Гитлер прав, утверждая, что резервы противника вот-вот будут исчерпаны. Войска Паулюса тоже несли огромные потери, и поразительное упорство защитников города не раз изумляло немцев.

Критика в адрес Паулюса основывалась прежде всего на том факте, что 6-я армия с приданными ей двумя корпусами 4-й танковой армии представляла собой самую крупную группировку вермахта численностью 330 тысяч человек. Наблюдатели, не имеющие опыта реальных боев, не могли понять причины задержки немецкой армии. Конечно, Паулюс мог бы использовать свои войска более эффективно, но критики забывали о том, что лишь восемь дивизий его армии воевали на улицах города, а остальные одиннадцать были растянуты по всей линии фронта, составляющей двести километров. Одна дивизия пока оставалась в резерве.

На северном фланге, в бескрайней, лишенной растительности степи, корпуса 11-й армии Штрекера, 8-й армии Гейтца и 14-й танковой армии Хубе держали линию обороны против четырех советских армий, пытаясь облегчить положение частей, штурмующих город. На правом фланге части генерала Эйнске противостояли 64-й армии генерала Шумилова, соседствуя со слабой 4-й румынской армией, линия обороны которой уходила на Северный Кавказ. По ту сторону линии фронта находилась группировка генерала Еременко, состоящая из 62-й армии Чуйкова, 64-й армии, располагавшейся в районе Бекетовки, 57-й армии у озера Сарпа, 51-й армии, удерживающей линию озер и, наконец, 28-й армии, вытянувшейся на юг через пустоту бескрайних калмыцких степей.

Для армий, воюющих на южном фланге, война в степи отличалась от боевых действий Первой мировой войны только применением более современного оружия. Дожди и [163] распутица создавали для воюющих сторон невыносимые условия. Солдатам в землянках, где вода поднималась чуть ли не до колен, оставалось только меланхолично наблюдать за мокрыми крысами, терзавшими трупы на "ничьей" земле. Патрули, караулы, разведки боем - этим и ограничивались действия немецких и русских армий. Единственным исключением стал день 25 сентября, когда 51-я и 57-я армии русских атаковали румынские дивизии южнее Сталинграда и обратили их в бегство, но развить успеха не смогли из-за наступления немецких дивизий со стороны города.

Похожим был и характер боев в самом Сталинграде. Здесь зародился новый вид боя - в развалинах жилых домов. Обгоревшие танки, цистерны, проволока, ящики из-под снарядов смешались с кроватями, лампами, прочей домашней утварью. Писатель Василий Гроссман позднее вспоминал: "Бои велись в полуразрушенных, полузасыпанных комнатах и коридорах многоквартирных домов, где еще можно было увидеть вазу с цветами или раскрытую тетрадь с домашним заданием, оставленную ребенком на столе".

Заняв наблюдательный пост где-нибудь на верхнем этаже, артиллерист-наводчик устраивался на взятом из кухни табурете и при помощи перископа принимался искать цели. В отличие от артиллеристов немецкие пехотинцы стремились уклониться от боев в развалинах. Они считали, что ближний бой противоречит всем правилам военного искусства и несовместим с их "жизненными интересами".

В конце сентября ожесточенное сражение развернулось за развалины большого кирпичного дома на берегу Волги. Дом имел четыре этажа на стороне, обращенной к реке, и три - на противоположной. Можно сказать, что он представлял собой слоеный пирог: на верхнем этаже - немцы, этажом ниже - русские, на первом опять немцы. Зачастую противники даже не могли распознать друг друга, так как их форма была сплошь покрыта серовато-коричневой пылью.

Немецкие генералы, конечно, не могли предугадать, что ждет их дивизии в разрушенном городе. Очень скоро [164] они растеряли свои амбиции, связанные с планом "молниеносной войны". Немцам была навязана война позиционная, и слабым утешением служили рассуждения военных теоретиков о стратегии и тактике ведения боя. И все же 6-я армия нашла возможность еще больше усилить натиск на русских, возродив штурмовые отряды, впервые примененные в январе 1918 года. Эти отряды представляли собой группы из десяти человек, которые были вооружены пулеметами, огнеметами и имели запас негашеной извести для "очистки" бункеров, подвалов и колодцев канализации.

По-своему бои в Сталинграде были даже более ужасны, чем бойня под Верденом. Немецкие солдаты называли ближний бой в разрушенных зданиях "крысиной войной". Для подобного боя были характерны бешенные стычки, которых так боялись немецкие генералы, видевшие, как быстро в этих случаях ситуация выходит из-под контроля. "Враг невидим, - пишет генерал Штрекер другу. - Засады в подвалах, развалинах домов, руинах заводов приводят к большим потерям в наших частях".

Немецкие войска в открытую перенимали опыт русских по части камуфляжа, но лишь немногие понимали, что германская авиация создала идеальные условия для защитников города. "Ни один дом не остался целым, - пишет в своем дневнике лейтенант Люфтваффе,- Есть только выжженная пустыня, дикие нагромождения щебня да развалины, которые кажутся совершенно непроходимыми". Один офицер связи Люфтваффе передавал из 24-й танковой дивизии: "Противник сосредотачивается в той части города, которую мы собираемся атаковать. Противотанковые орудия помещены в подвалы, нашим танкам будет очень трудно их поразить".

План Чуйкова состоял в том, чтобы измотать и распылить массированный натиск немецкой армии, используя для этого "волнорезы". Волнорезами генерал называл здания, занятые пехотинцами, которые были вооружены противотанковыми пушками или ружьями и пулеметами. Разорванные волнорезами потоки вражеских войск будут направлены к ожидающим их замаскированным Т-34. [165]

Учитывалось также и то, что войска вермахта будут наполовину уничтожены в уличных боях. Поэтому, когда немецкие танки пошли в атаку, главной задачей защитников города было разделить их. Русские использовали минометы, чтобы отсечь пехоту от танков, отпугнуть ее, пока противотанковые орудия не займутся боевой техникой. Земляные укрепления - траншеи, окопы, блиндажи - были заминированы саперами, чье мастерство превосходило всякое воображение. "Сапер ошибается один раз", - говорили они. Когда выпал снег, саперы в маскировочных халатах выходили в ночь, чтобы установить и тщательно замаскировать противотанковые мины. Опытный сапер за ночь мог поставить до тридцати мин. Очевидцы рассказывали, что находились такие умельцы, которые ставили мины прямо перед движущимся танком.

Массированных атак не было, имели место ожесточенные скоротечные стычки. Бои велись штурмовыми группами по 6-8 бойцов в каждой. Перед боем солдаты обязательно запасались холодным оружием, чтобы убивать бесшумно, и гранатами. Любимые клинки, проверенные в бою, имели собственные имена, вырезанные на рукоятке. Ложась спать, боец клал оружие под голову, чтобы в случае опасности немедленно им воспользоваться.

Отряды, отправлявшиеся "чистить" городскую канализацию, имели при себе огнеметы, саперы несли взрывчатку. Саперы из гвардейской дивизии Родимцева умудрились взорвать даже боевое знамя, установленное в расположении войск вермахта.

Немцы были крайне стеснены в резервах, и советское командование учитывало это, определяя тактику боев. По приказу Чуйкова участились ночные атаки. Самолеты Люфтваффе были бессильны противодействовать им, и немцы со страхом ждали наступления ночи. Особенно германские пехотинцы опасались стрелков из 28-й сибирской дивизии полковника Батюка. В состав ее входили охотники-таежники. "Теперь я знаю, что такое настоящий ужас", - писал домой немецкий солдат. - Заслышав малейший шорох, я вскидываю автомат и стреляю, пока он не раскалится". Стреляя по ночам во все, что шевелится, [166] немцы только за сентябрь израсходовали более 25 миллионов патронов. Русские нагнетали напряжение, запуская в ночное небо сигнальные ракеты, что обычно делалось только перед атакой. Советская авиация, избегавшая "мессершмиттов" днем, ночью наносила по немецким позициям жестокие удары. Все это вместе взятое постепенно деморализовало немецкую армию.

Русские использовали двухмоторные ночные бомбардировщики и большое количество маневренных самолетов У-2, разбрасывающих бомбы во время ночных рейдов. "Русские самолеты гудят над нами всю ночь напролет", - писал домой немецкий капрал. Но хуже всего были жуткие звуковые перепады. На расстоянии двигатель У-2 издавал звук, похожий на стрекот швейной машинки. Подлетая к цели, пилот выключал мотор и планировал на цель словно хищная птица. Хотя У-2 брал бомбовый груз всего в 400 килограммов, эффект от таких налетов был потрясающим. "Мы всегда с ужасом ждем их появления", - писал домой немецкий солдат. Самолет У-2 в Сталинграде получил прозвищ больше, чем любая другая боевая машина: "ночной бомбардировщик", "кофемолка", "железная ворона". Командиры 6-й армии слезно умоляли своих коллег из Люфтваффе как можно чаще бомбить русские аэродромы. "Русские достигли полного превосходства в воздухе по ночам. Войска совсем не отдыхают, их боеспособность вскоре будет сведена к нулю".

Германские медики никогда не ставили диагноз: "нервный стресс, вызванный боевыми действиями". Они предпочитали выражения типа "истощение нервной системы". Неврозы, вызванные войной, рассматривались немецким командованием как уловка с целью получения солдатской пенсии. Генералы рассуждали так: нет заболевания - нет проблемы, а значит, солдаты могут оставаться на линии огня. Нервные срывы расценивались как трусость, а трусость на войне - серьезный проступок. Можно с уверенностью сказать, что количество нервно-психических заболеваний среди солдат резко увеличилось именно в сентябре, когда начались бои на уничтожение.

Среди генералитета советской армии существовали [167] разногласия по поводу размещения артиллерийских частей. В итоге Чуйков настоял на том, чтобы они были сосредоточены на восточном берегу Волги, поскольку обеспечить доставку боеприпасов на западный берег не было никакой возможности, а без снарядов орудия полевой артиллерии ничего не стоили.

"Один дом занят немцами, соседний русскими, - писал Василий Гроссман после того, как побывал в Сталинграде. - Как в такой ситуации использовать тяжелую артиллерию?" Ответ был прост: советская артиллерия, по настоянию Чуйкова расположенная на восточном берегу, обстреливала не передовые позиции немцев, а сосредотачивала огонь на частях, готовящихся к атаке на подступах к городу. Офицеры, корректировавшие огонь орудий, размещались на верхних этажах разрушенных зданий. Немцы, со своей стороны, старались уничтожить их с помощью снайперов.

Как только батареи получали координаты сосредоточения немецких войск, они обрушивали на противника лавину огня. "Казалось, на другом берегу Волги земля с тяжелым грохотом встает на дыбы", - писал Василий Гроссман. Единственной артиллерийской частью на западном берегу была батарея "катюш", размещенных на грузовиках. Спрятанные за высоким берегом, они неожиданно выезжали на огневую позицию, быстро выпускали ракеты и вновь скрывались в своем убежище. Эти многозарядные реактивные минометы и с тактической, и с психологической точек зрения были наиболее эффективным оружием Красной Армии. Шестнадцать 130-миллиметровых ракет по полтора метра в длину каждая молниеносно, с душераздирающим ревом устремлялись к цели. Многие из тех, кто впервые слышал "пение" "катюш", ошибочно полагали, что начался авианалет. Свое имя эта реактивная установка получила по названию самой любимой в России песни военных лет. В ней девушка по имени Катюша обещает своему жениху хранить их любовь, пока он защищает Родину.

Русские солдаты посмеивались над немецким двойником "катюши", шестиствольным минометом "небельверфер", который они по аналогии с "катюшей" нарекли [168] "ванюшсй". В 62-й армии была в ходу такая шутка: "Что получилось, если бы "ванюша" женился на "катюше"?"

Чуйков быстро понял, что главное оружие пехоты в Сталинграде - автоматы, гранаты и снайперские винтовки. После войны с финнами, столкнувшись с эффективными действиями лыжников противника, умеющих стрелять на ходу, Красная Армия стала использовать в боевых действиях небольшие отряды автоматчиков, которые вели стрельбу, устроившись на броне танков. Небольшие отряды по 6-8 человек были наиболее действенны и в уличных боях. В сражениях за дома и подвалы широко использовались ручные гранаты. Русские солдаты называли их "карманной артиллерией". Гранаты применялись и для обороны. По приказу Чуйкова запас гранат постоянно должен был находиться в специальной нише в каждой траншее. К сожалению, не обходилось без несчастных случаев, виновниками которых становились, как правило, молодые бойцы. Так, одного солдата убило, а нескольких ранило после того, как новобранец неудачно метнул гранату. Бывали случаи, когда солдаты, в основном выходцы из Средней Азии, погибали, пытаясь приспособить немецкие трофейные детонаторы к русским гранатам. "Необходима тщательная отработка навыков обращения с оружием", - докладывал начальник политотдела военному совету Сталинградского фронта.

Еще одним оружием, одинаково опасным как для того, кто его применял, так и для жертвы, были огнеметы. Огнеметы были просто незаменимы при расчистке подвалов, тоннелей и других труднодоступных мест, и в тоже время огнеметчики знали, что для противника они - цель номер один.

Красноармейцы изощрялись в создании все новых и новых средств, предназначенных для уничтожения противника. Так, раздосадованный налетами немецкой авиации, командир батальона капитан Илгачкин сконструировал со своими подчиненными новую зенитную пушку. Они привязали противотанковое ружье к спицам колеса, которое, в свою очередь, было закреплено на оси, вкопанной в землю. Выполнить расчеты, соотнеся скорость [169] самолета и траекторию движения колеса, было довольно сложно, и все же изобретатели добились определенного успеха, сбив самодельной зениткой три самолета противника.

Зенитные батареи тоже совершенствовали тактику ведения боя. Немецкие самолеты начинали свои рейды на высоте 1200-1500 метров, подлетев к цели, пикировали на русские позиции под углом примерно в 70 градусов, выходя из пике на высоте 600 метров. Поскольку стрелять по пикирующему самолету бессмысленно, русские зенитчики научились ставить огневые заслоны либо на высоте, на которой начиналось пикирование, либо в точке выхода из него.

Еще одно усовершенствование было сделано Василием Ивановичем Зайцевым, который вскоре стал самым известным снайпером в Сталинграде. Зайцев приспособил телескопический прицел со своей снайперской винтовки на противотанковое ружье и использовал его для поражения вражеских пулеметных гнезд. Славы можно было достичь и с помощью обычного оружия. Артиллерист из дивизии Батюка выпустил один за другим шесть снарядов, и первый еще не достиг цели, когда последний уже вылетел из ствола. Подобные истории намеренно распространялись среди бойцов, порождая уважение к мастерам своего дела и стремление подражать. В 62-й армии появился даже свой лозунг: "Береги оружие как зеницу ока!"

Гарнизоны, удерживающие согласно плану Чуйкова укрепленные здания в городе (а в гарнизонах были и женщины), мужественно переносили испытания, выпавшие на их долю. По нескольку дней отрезанные от своих, они жестоко страдали от голода, дыма, грязи, но прежде всего от жажды. Подача чистой воды в городе прекратилось еще в августе. Зная, как опасно употреблять грязную воду, отчаявшиеся солдаты простреливали водопроводные трубы в надежде добыть хоть несколько капель влаги.

Постоянной проблемой было снабжение передовых позиций продуктами. В одном полку был повар-татарин. Он наполнял большой армейский термос чаем или супом, закидывал его на спину и под огнем пробирался на [170] передовую. Бывало так, что термос пробивало пулей или шрапнелью, и несчастный повар мало того, что зря рисковал жизнью, так еще и промокал до нитки. Когда ударили морозы, содержимое термоса быстро остывало и по возвращении назад повар бывал весь покрыт сосульками.

Рваный фронт, неопределенная линия обороны делали уязвимыми и командные пункты. "Снаряд, угодивший прямо в макушку нашего командного пункта, был обычным явлением, - писал другу командир артдивизиона полковник Тимофей Наумович Вишневский. - Когда я покинул бункер, автоматные очереди слышались со всех сторон. Казалось, немцы вокруг нас". Случай, который имеет в виду Вишневский, был действительно из ряда вон выходящим. Немецкий танк подобрался к штабному бункеру вплотную, перекрыв единственный выход. Вишневский с другими офицерами прокопали лаз в противоположную сторону и укрылись в овраге. Полковник получил тяжелое ранение. "Мое лицо обезображено, - писал он. - Боюсь, теперь я не буду иметь большого успеха у женщин".

Командные пункты немцев в сентябре и октябре, напротив, не подвергались большой опасности. Их блиндажи имели бревенчатые перекрытия, засыпанные внушительным слоем земли. Эти убежища спасали от огня "катюш", но были совершенно бесполезны при попадании снаряда, выпущенного тяжелым орудием с противоположного берега Волги. Дивизионные и полковые командиры старались устроиться с максимальным комфортом. В немецких блиндажах можно было увидеть не только бутылки с коньяком и винами, вывезенными из Франции, но и граммофоны. Некоторые офицеры носили спортивные брюки и даже шорты, что было весьма удобно в духоте небольшого помещения. К тому же их боевая форма кишмя кишела паразитами.

Совсем иными были условия жизни немецких солдат. Отходя ко сну, они не желали друг другу "доброй ночи", поскольку ничего хорошего не ожидали от темного времени суток. Утром одеревеневшие от холода солдаты выползали в траншеи, мечтая поймать хоть лучик солнца. [171] Расхрабрившись при свете дня, они кричали из окопов: "Русские, ваше время прошло!", "Эй, рус, сдавайся!", "Сдавайтесь или будете пускать пузыри!"

В перерывах между боями русские солдаты тоже грелись под скупым осенним солнцем. Траншеи порой напоминали жестяную фабрику: гильзы от снарядов превращались в масляные светильники, из патронных коробок выходили отменные зажигалки. Основным занятием солдат в часы досуга была добыча бумаги и приготовление самокруток. Знатоки утверждали, что на самокрутку папиросная бумага не годится, только газетная. Считалось, что типографская краска придает табаку неповторимый аромат. Русские солдаты постоянно курили. Один артиллерист говорил Константину Симонову: "Это ничего - курить во время боя. Страшно упустить цель. Упустишь ее один раз и уже никогда не покуришь".

Пожалуй, даже важнее, чем табак, было для солдат водочное довольствие - сто фронтовых граммов ежедневно. Это святое правило никогда не нарушалось. Водка делилась в полной тишине под пристальными взглядами бойцов. Напряжение после боев было столь велико, что такого количества водки солдатам явно не хватало. Приходилось искать другие источники для удовлетворения своих потребностей. На хирургический спирт солдаты никогда не посягали, тот всегда использовался по прямому назначению, а вот технический и даже антифриз выпивали с удовольствием, но только после специальной "очистки". Делалось это так: технический спирт пропускался через угольный фильтр от противогаза. Часто солдаты просто выбрасывали свои противогазы, чтобы хоть немного уменьшить и без того тяжелую ношу, те же, кто их сохранил, могли совершить весьма выгодную сделку. Следует заметить, что результатом употребления подобных напитков могла стать не только головная боль, но и слепота.

В частях, расположенных в степи, солдаты иногда выпивали по литру спирта в день. Рацион водки можно было увеличить, предоставив ложные сведения о потерях. В большом ходу был также натуральный обмен. Солдаты [172] меняли на спиртное свое обмундирование и экипировку. Спиртное домашнего приготовления было очень разнообразно, употреблялся даже самогон, выгнанный из молока. Подобный обмен был гораздо опаснее для гражданского населения, чем для солдат. Известен случай, когда военный трибунал НКВД приговорил двух женщин к 10 годам лишения свободы за обмен алкоголя и табака на парашютный шелк, из которого шили нижнее белье.

Медицинская служба в Красной Армии находилась под неусыпной опекой командиров. Раненых солдат выносили с поля боя, и старшие офицеры лично занимались их размещением. Чудеса храбрости проявляли бойцы медицинской службы, состоящей в основном из молоденьких девушек. Чаще всего это были студентки медицинских институтов или выпускницы курсов, умевшие оказать только первую медицинскую помощь.

Зинаида Георгиевна Гаврилова заняла должность командира медицинской службы в 18 лет. Ее подчиненные, которые были, как правило, ненамного старше, преодолевая страх, ползали под огнем противника, вытаскивали раненых с поля боя, а потом несли их на себе до медчасти. Для выполнения этой работы требовалась не только физическая сила, но и сила духа.

Медсестры и санитарки одновременно были и сражающимися бойцами. Гуля Королева, двадцатилетняя красавица из известной в Москве литературной семьи, оставила в столице ребенка и пошла добровольцем на фронт. Воевала она в 214-й стрелковой дивизии на северном фланге Сталинградского фронта и посмертно была награждена орденом Красного Знамени. Более сотни раненых солдат вынесла она с передовой и уничтожила в боях пятнадцать фашистов. Наталья Кашневская, медицинская сестра из гвардейского стрелкового полка, бывшая студентка театрального училища в Москве, за один только день вынесла с поля боя двадцать раненых солдат, а затем приняла участие в сражении, забрасывая немцев гранатами.

Многие медсестры были награждены лишь посмертно. Они отважно сражались и спасли тысячи жизней. [173]

Большая часть сестер и санитарок пошла на фронт добровольно{4}

К сожалению, жертвенность и героизм этих людей на поле боя не гарантировали успешного лечения раненых в лазаретах. Пострадавшие, доставленные на берег Волги, около суток находились там, предоставленные сами себе. Только глубокой ночью лодки, сильно перегруженные, переправляли раненых на восточный берег. Но и это еще не означало, что страдания их закончились. Однажды женский авиаполк Марины Расковой, размещенный на восточном берегу Волги, был разбужен странными звуками. Заинтересованные женщины направились к реке. На берегу они увидели тысячи раненых, переправленных ночью. Со всех сторон слышались стоны, плач, просьбы о помощи. Медики помогали раненым чем могли, но персонала катастрофически не хватало.

Спасение раненых оставалось под вопросом даже после доставки их в госпиталь. Там работали лучшие врачи, и все же больше всего они напоминали мясокомбинаты. Например, полевой госпиталь в Балашове, специализирующийся по ранениям конечностей, почти не имел оборудования. Вместо больничных коек стояли трехъярусные нары. Только что прибывшая молодая женщина-хирург была потрясена физическим состоянием больных и не только этим. "Пациенты замыкаются в себе, не хотят ни с кем общаться", - записала она в своем дневнике. До приезда в Балашов женщина была уверена, что люди, вырвавшиеся из сталинградского ада, ни за что не захотят туда вернуться. Оказалось, наоборот, многие солдаты и офицеры мечтали оказаться на передовой. Конечно, для солдат, переживших ампутацию, это было невозможно, и многие из этих несчастных чувствовали себя неполноценными людьми. [174]

Плохое питание также не способствовало выздоровлению. Для России в годы войны недоедание было обычным явлением. "В госпитале медсестры раздавали раненым маленькие кусочки селедки, которая делилась с величайшей тщательностью", - вспоминал Василий Гроссман. Но и селедка в то время считалась роскошью. Обычно раненый трижды в день получал кашу и ничего больше.

Интересным явлением была организация "социалистического соревнования" среди медиков и обслуживающего персонала. Результаты его регулярно сообщались в Москву и выглядели примерно так: снабженцы возглавляют таблицу, хирурги идут на втором месте, водители - на третьем... Показатели, по которым оценивались успехи в соревновании, были просто поразительны. Медицинские работники, например, сдавали кровь для переливания иногда даже дважды в день. Свой героизм врачи и медсестры объясняли просто: "Если мы не сдадим кровь, солдаты умрут".

Битва продолжалась. С восточного берега Волги в Сталинград каждый день отправлялись лодки со свежим "пушечным мясом". Ставка пополняла 62-ю армию новыми дивизиями. В ночной тьме батальоны шли вперед к переправе под бдительным присмотром войск НКВД. Перед ними лежал разрушенный город, над ними - небо в сполохах взрывов. В воздухе пахло войной. По реке плыли огромные масляные пятна. Разрывы снарядов многих заставляли терять голову, но стоило кому-нибудь проявить признаки паники, как офицер НКВД, сопровождавший солдат, одним выстрелом в голову избавлялся от "труса и паникера".

Плавсредства, на которых переправлялись солдаты, несли на себе многочисленные боевые отметины. Один из катеров Волжской военной флотилии вернулся с западного берега, имея 436 пробоин от пуль и снарядов, всего один квадратный метр борта оказался нетронутым.

Наиболее легкими целями для немецких пушек были понтоны, которые саперы использовали для перевозки тяжелых грузов. Когда один из таких понтонов достиг [175] западного берега, бойцы, разгружавшие его, обнаружили тела лейтенанта-сапера и трех солдат. Бедняги выглядели так, словно попали под свинцовый дождь.

* * *

Приближающаяся зима заставила штаб 6-й армии перейти к решительным действиям. Не добившись окончательного успеха в центре города и на южных окраинах, немецкое командование приступило к подготовке прорыва в северной, промышленной, части Сталинграда.

18 сентября Чуйков решил перенести штаб на берег Волги, расположив его неподалеку от завода "Красный Октябрь". Штабные офицеры разместились на открытом месте, возле огромной нефтяной цистерны, которую посчитали пустой. Предыдущей ночью через Волгу были переправлены боеприпасы, амуниция и новые части, которые расположились за заводом. Все гражданские лица были эвакуированы. За этим последовало уничтожение складов, а 25 сентября весь личный состав был переправлен через Волгу и распределен по батареям на восточном берегу.

В воскресенье 27 сентября в 6 часов утра немцы начали наступление массированными бомбардировками. Один за другим темные силуэты немецких самолетов под вой сирен пикировали с осеннего неба. На земле группировка из двух танковых и пяти пехотных дивизий пыталась сломить оборону русских в северо-западной части города.

62-я армия, предваряя главный удар немцев, предприняла несколько атак севернее Мамаева кургана. Это утвердило германский штаб в подозрении, что русские разведчики свободно проникают на контролируемую немцами территорию. Штабные офицеры ни за что не хотели признать, что их приготовления к главному удару велись недостаточно секретно.

Усилия русских накануне наступления немцев были направлены на создание мощной системы противотанковых заграждений и минирование подходов к заводам. Прежде всего следовало обезопасить химический комбинат "Лазурь", металлургический завод "Красный Октябрь", оружейный завод "Баррикадный" и Сталинградский [176] тракторный завод. Все эти предприятия находились на расстоянии пяти километров от Мамаева кургана.

По окончании бомбардировки вперед двинулась немецкая пехота. Солдаты испытывали огромное напряжение; от одной мысли о том, что ждет их впереди, пересыхало во рту. На левом фланге части немецкой 389-й пехотной дивизии готовились занять жилые кварталы, прилегающие к оружейному заводу. Эти кварталы, некогда блистающие новизной, теперь были объяты пламенем.

В центре удар должна была нанести 24-я танковая дивизия. Австрийская 100-я егерская дивизия атаковала рабочий поселок завода "Красный Октябрь". Немцам удалось также вновь занять Мамаев курган, накануне отбитый 95-й стрелковой дивизией русских. В результате авианалетов и артиллерийских обстрелов эта дивизия была почти полностью уничтожена.

Бойцы Красной Армии отчаянно сражались и не жалели даже соотечественников. Во время боя за рабочий квартал оружейного завода русские солдаты расстреливали из автоматов женщин, которые спаслись от огня на немецкой территории.

Натиск немцев был настолько силен, что Чуйков всерьез засомневался, удастся ли его сдержать. "Еще один такой бой - и мы окажемся в Волге". Немного позже из штаба фронта позвонил Хрущев. Его интересовало настроение в войсках. Чуйков, имея в виду судьбу 95-й стрелковой дивизии на Мамаевом кургане, ответил, что главную проблему составляет немецкая авиация. Хрущев переговорил также с армейским комиссаром Гуровым и приказал усилить работу по поддержанию боевого духа в частях.

В понедельник 28 сентября пилоты Люфтваффе нанесли несколько массированных ударов по западному берегу Волги и переправе, стремясь оборвать связь 62-й армии с восточным берегом. Зенитные орудия и пулеметы Волжской флотилии стреляли непрерывно до тех пор, пока стволы не выходили из строя. Пять из шести резервных кораблей были серьезно повреждены. Чуйков попросил помощи у 8-й воздушной армии, чтобы обеспечить прикрытие для переправляющихся через Волгу частей пополнения. [177] Свежие силы должны были контратаковать и отбить у немцев Мамаев курган. И это им удалось. Немцев отбросили, но сам курган не удалось занять никому. Основной задачей Чуйкова было не дать немцам установить на кургане свою артиллерийскую батарею, поскольку тогда гитлеровцы смогли обстреливать северную часть Сталинграда и переправу через Волгу. Вечером Чуйков мог вздохнуть свободно - того, чего он опасался, не произошло. Однако все понимали: потеря кораблей - это серьезно. Боеприпасы и продукты питания подошли к концу, а на берегу дожидались отправки в тыл тысячи раненых.

29 сентября немцы продолжали крушить оборону русских, Деревня Орловка была атакована с запада частями 389-й пехотной дивизии, а с северо-востока - 60-й моторизованной дивизией. Сопротивление немногочисленных советских войск было настолько упорным, что один немецкий капрал даже написал домой: "Вы не можете себе представить, как отчаянно русские защищают свой город. Они бьются за него словно цепные псы".

30 сентября советские войска атаковали 14-й танковый корпус немцев. По немецким сообщениям, эта атака завершилась полным разгромом двух советских стрелковых дивизий и трех танковых бригад. В общей сложности русские потеряли 72 танка. Эта дорогостоящая атака не ослабила давления немцев на Орловку и промышленный район Сталинграда, но замедлила ликвидацию оборонительного выступа.

24-я германская танковая дивизия, 389-я пехотная дивизия и 100-я егерская продвигались к заводу "Красный Октябрь" и "Баррикадному" оружейному заводу. Огромный промышленный центр был завален обломками зданий и изуродованным до неузнаваемости оборудованием. Один австрийский егерь писал домой: "Среди моих товарищей есть уже первые потери. Огонь усиливается со всех сторон..." Русская артиллерия нанесла наступающим большой урон. Взрывы снарядов вызывали настоящий каменный дождь, похожий на шрапнель.

На следующий день, стремясь усилить натиск на заводы, Паулюс приказал 94-й пехотной и 14-й танковой [178] дивизиям переместиться с южного фланга на северный, 62-я армия Чуйкова, также находившаяся в тяжелом положении, тоже получила подкрепление - 39-ю гвардейскую стрелковую дивизию генерала Степана Гурьева и 308-ю стрелковую дивизию полковника Гуртьева, сформированную в основном из сибиряков. Дивизии были направлены на усиление обороны промышленного района. Но помощь эта была крайне незначительной, так как обе дивизии ранее уже понесли значительные потери.

Вскоре Чуйков столкнулся с еще одной неожиданной опасностью. 1 октября 295-я стрелковая дивизия немцев по оврагам подошла вплотную к правому флангу дивизии Родимцева. Его гвардейцы отважно сражались, применяя в ближнем бою гранаты и автоматный огонь. Под покровом ночи большая группа немецких пехотинцев пробралась по дну оврага, вышла к Волге, затем повернула на юг и атаковала дивизию Родимцева с тыла. Родимцев сумел среагировать на удивление быстро. Все имеющиеся силы были немедленно брошены в контратаку, что в корне изменило ситуацию и позволило удержать позицию.

2 октября немцы атаковали нефтеналивные цистерны на берегу Волги, расположенные в непосредственной близости от штаба Чуйкова. В цистернах еще оставалась нефть, и прямые попадания бомб воспламенили их. Горящая нефть растеклась по холму, окружила штаб и устремилась к реке. Из штаба Сталинградского фронта пришел запрос: "Что со штабом? Где вы?" Немедленный ответ гласил: "Мы там, где больше всего огня и дыма".

Так развивались события первой недели октября. Чуйков начал всерьез сомневаться, смогут ли русские войска удержать быстро сужающуюся полоску земли на западном берегу Волги. Теперь все зависело от бесперебойной работы переправ. Чуйков знал, что значительно поредели не только его, но и немецкие войска. На данном этапе исход сражения зависел не столько от резервов, сколько от того, у кого нервы окажутся крепче. В 62-й армиии даже появилась такая фраза: "За Волгой для нас земли нет". Эти слова были священной клятвой для русских солдат. Они проявляли поистине чудеса храбрости. Во время боев за Заводской [179] район, когда немецкие танки приблизились к обороняемым позициям вплотную, русские солдаты выскочили им навстречу с противотанковыми гранатами. Оборону здесь держали морские пехотинцы, а уж им смелости было не занимать. Русский матрос Михаил бросил во вражеский танк бутылку с зажигательной смесью и уже собирался метнуть вторую, как пуля попала ему в руку. Бутылка разбилась, и Михаил превратился в живой факел. Матрос сделал несколько шагов вперед и бросился на решетку двигателя ближайшего танка, который тут же превратился в огненный шар.

Германское командование также было встревожено. Солдаты вермахта были сильно истощены как физически, так и морально. Солдаты 389-й дивизии, например, не скрывали, что желали бы отправиться на отдых куда-нибудь во Францию, поскольку дивизия понесла большие потери, солдатские кладбища за линией фронта увеличивались с каждым днем.

30 сентября по германскому радио передавали выступление Гитлера из берлинского Дворца спорта. Словно бросая вызов судьбе, фюрер еще раз заявил, что никто не заставит войска вермахта уйти с берегов Волги и Дона. Но немецкие солдаты уже не верили хвастливым речам своего вождя.

Дальше