Содержание
«Военная Литература»
Военная история

8. "Волга достигнута!"

21 августа 1942 года пехотные подразделения корпуса генерала фон Зейдлица форсировали Дон на надувных лодках. Солдаты быстро навели переправу близ деревни Лучинская. Чуть ниже по течению целый батальон форсировал Дон менее чем за час. Как только навели переправы, головные батальоны принялись за строительство понтонных мостов, по которым должны были пойти танки и прочая боевая техника.

Дон своей величавостью и красотой просто очаровал немецких солдат. Немалое количество бойцов 6-й армии влюбилось в казачий край. Многие мечтали основать здесь фермы, после того как война будет выиграна.

К вечеру 22 августа мост был готов и по нему пошла ударная 16-я танковая дивизия генерала Хубе. Танки, самоходки, бронетранспортеры и грузовики загрохотали по понтонам. В ту же ночь, как только взошла луна, советская авиация совершила налет на переправу. Боевая техника вермахта на обоих берегах оказалась разбомбленной и [124] ярко пылала, освещая всю округу. Удивительно, но ни одна из бомб не попала в мост.

Штаб дивизии Хубе получил донесение о больших потерях по краям плацдарма. Время от времени слышался пронзительный вой реактивных снарядов - русские "катюши" обстреливали немецкие войска. .Звук действительно был душераздирающим, но сами снаряды заметного ущерба не нанесли, поскольку советские батареи стреляли вслепую. В это же время усиленные танковые корпуса под прикрытием пехоты готовились к решающему наступлению.

На рассвете в 4 часа 30 минут подразделение графа фон Штрахвитца, входившее в состав 2-го танкового полка, двинулось к Волге. Танковые экипажи, сознавая, что их руками творится история, посчитали этот момент "весьма волнующим". Степь между Доном и Волгой окаменела после летней засухи, и танки продвигались вперед с максимальной скоростью. Командиры боевых машин, стоя на башнях, внимательно следили за рельефом, опасаясь, как бы танк не попал в какую-нибудь не видимую водителю балку.

Солнце еще не достигло зенита, когда генерал Хубс после нескольких переговоров по рации внезапно приказал своему штабу остановиться. Ради экономии горючего двигатели тут же заглушили, и танки остановились. Несколько минут спустя в небе появился немецкий связной самолет. Покружив некоторое время, он совершил посадку возле бронированных машин. Пилот выбрался из кабины и решительным шагом направился к танку Хубе. Это был генерал фон Рихтгофен, теперь уже командующий 4-й воздушной армией. "Генерал Паулюс беспокоится за свой левый фланг", - записал он в своем дневнике. У Паулюса были все основания для беспокойства, да и сам Рихтгофен был недоволен приказом, гласившим, что "отныне первостепенной задачей Люфтваффе является уничтожение русских танков". Асы вермахта считали стрельбу по наземным целям ненужной и опасной работой. Здесь не требовалось мастерства ведения воздушного боя, и любой русский пехотинец мог запросто сбить самолет. Рихтгофен в армейской рубашке и сдвинутой на затылок фуражке церемонно [125] приветствовал Хубе. По приказу фюрера все силы 4-й воздушной армии перебрасывались на Сталинградский фронт, чтобы "полностью раздавить русских". Доложив Хубс обстановку, Рихтгофен с несвойственной ему горячностью воскликнул: "Воспользуйтесь сегодняшним днем! Вас поддержит 1 200 самолетов, а вот завтра я уже ничего не смогу вам предложить".

В полдень танкисты, щурясь на солнце, увидели в небе тучи "юнкерсов" и "хейнкелей". Они летели к Сталинграду. Черные тени покрыли степь, а воздух наполнился воем сирен - так летчики приветствовали наступавшие войска. Танкисты восторженно махали руками им вслед, а вдалеке уже виднелись клубы черного дыма, поднимавшегося над городом, носящим имя Сталина.

Для жителей Сталинграда 23 августа стало незабываемым днем. Образцовый город со знаменитыми садами и белыми высотными зданиями, которыми так гордились горожане, превратился в пылающий ад. Громкоговорители, установленные па фонарных столбах, неустанно повторяли: "Граждане, воздушная тревога! Граждане, воздушная тревога!". Население и прежде выслушивало немало подобных объявлений и поначалу не восприняло предупреждение всерьез. Лишь когда батареи ПВО открыли огонь, люди бросились в укрытия. На широких улицах, лежащих параллельно Волге, укрыться было практически негде, разве что в вырытых во дворах окопах да погребах. Авиация Рихтгофена приступила к бомбардировке всей территории города, а не только промышленных целей. В городе творилось нечто невообразимое. На деревянные дома юго-западной окраины обрушился град зажигательных бомб. Этот район выгорел дотла. Коробки многоэтажек, расположенные ближе к Волге, устояли, но перекрытия внутри обрушились. Здания в центре города либо рухнули, либо были объяты огнем. Матери прижимали к груди мертвых младенцев, а дети пытались приподнять с земли тела убитых матерей. Сотни семей были заживо погребены под развалинами. Один немецкий пилот, после того как его бомбардировщик был сбит, выбросился с парашютом. Однако ему не удалось спастись. Летчик опустился прямо на [126] крышу пылавшего дома и сгорел заживо. Сталинградцы видели, как он погибает, но были настолько потрясены происходящим, что не могли уже испытывать никаких чувств -ни сожаления по поводу смерти человека, ни радости от справедливого возмездия.

На берегу Волги тоже бушевало пламя. Бомбы попали в цистерны с горючим, взметнув в небо огненный столб. Черная нефть растеклась по реке на многие километры. Бомбы уничтожили телефонную связь в городе и разрушили водопровод. Несколько "зажигалок" попало в главную городскую больницу. Авианалет настолько напугал ее персонал, что врачи и медсестры разбежались, бросив больных на произвол судьбы. Пациенты в течение пяти дней оставались без пищи и ухода.

Приводить город в порядок после этого жуткого налета пришлось одним женщинам, поскольку почти все мужчины были на фронте. Женщины хоронили своих близких прямо во дворах домов.

Авианалет на Сталинград, самый массированный на Восточном фронте, явился кульминацией карьеры Рихтгофена. 4-я воздушная армия совершила в тот день 1 500 вылетов, сбросив 1 000 тонн бомб и потеряв при этом всего лишь три боевые машины. В Сталинграде в то время находилось 600 тысяч человек, и 40 тысяч из них было убито только за первую неделю бомбардировок. Причина, почему столько гражданских лиц и беженцев осталось на западном берегу Волги, объясняется существовавшим тогда режимом. НКВД затребовало в свое распоряжение почти всех речников, намеренно стараясь эвакуировать как можно меньше гражданских лиц. Затем Сталин, во избежание паники, запретил жителям Сталинграда эвакуироваться через Волгу. По его мнению, эта мера должна была вынудить войска и местную милицию еще отчаяннее защищать город. "Всем было наплевать на людей, - рассказывал потом один из очевидцев. - Мы были просто пушечным мясом".

Пока авиация Рихтгофена бомбила Сталинград, 16-я танковая дивизия продвинулась на 25 километров вперед по степи, не встретив практически никакого [127] сопротивления. Правда, в районе Гумрака, на окраине Сталинграда, немцы получили отпор. Германские танки обстреляли зенитные батареи, состоящие из девушек-добровольцев. Недавним выпускницам техникумов и институтов прежде не доводилось стрелять из пушек, и стрелять по наземным целям их тоже никто не учил. Снарядов катастрофически не хватало, и все же девушки смогли достойно встретить противника. Юные орудийные расчеты яростно крутили ручки зениток, опуская их на нулевой уровень, стремясь перенацелить свои орудия с бомбардировщиков на танки, Однако экипажи немецких танков быстро преодолели невольное удивление и бросились в атаку. Вскоре сопротивление было подавлено'.

За неравным боем с болью в сердце следил капитан Саркисян, командир батареи тяжелой артиллерии. Каждый раз, когда зенитки смолкали, он восклицал: "Все, теперь их уже нет! Их с лица земли стерли!" Но всякий раз после паузы пушки вновь начинали стрельбу. "То была первая страница в летописи обороны Сталинграда", - сказал потом писатель Василий Гроссман.

Немецкий бронированный "кулак" уже почти достиг своей цели. В 4 часа пополудни, когда августовский жар стал понемногу спадать, немцы подошли к Волге. Солдаты 16-й танковой дивизии широко раскрыв глаза смотрели на великую реку. Они просто не могли поверить в это чудо. То и дело слышались восклицания: "Подумать только, ведь засветло мы были на берегу Дона и вот уже у Волги. А ведь не прошло и суток!" Тут же защелкали фотоаппараты, каждому солдату хотелось сфотографироваться на живописном берегу. Позднее несколько фото подкололи к рапорту штаба 6-й армии. "Волга достигнута" - гласила надпись на обороте.

Сразу же по прибытии немецкие асы Курт Эбенер и его друг из эскадрилий "Удет" совершили облет Волги к северу от Сталинграда. Пилоты увидели внизу германские танки, и их "охватило невыразимое чувство радости за своих боевых товарищей на земле". Совершив над колонной танков несколько победных фигур высшего пилотажа, летчики вернулись на базу. [128]

Как и другие командиры, капитан Лорингофсн, стоя на башне танка, разглядывал в бинокль великую реку. С более высокого западного берега вид был намного живописней. "Мы смотрели на простиравшуюся за Волгой степь, - записал он позднее в своем дневнике. - Отсюда лежал прямой путь в Азию, и я был потрясен".

Танкисты недолго предавались размышлениям. Очень скоро им пришлось атаковать очередную зенитную батарею, открывшую по немецким танкам огонь. Расчеты зенитных батарей были поразительно бесстрашны. По словам капитана Саркисяна, девушки просто отказывались прятаться в бункерах. Одна из них, по имени Маша, четверо суток оставалась на своем боевом посту и не покинула его, даже получив тяжелое ранение. Если это и преувеличение, рапорты из немецких танковых дивизий не оставляют сомнений в храбрости защитников Сталинграда. "До самого вечера нам пришлось биться против 37 вражеских зенитных позиций", - говорится в одном из отчетов. Танкисты ужаснулись, когда узнали, что стреляли по молоденьким женщинам. Русским сочувствие немцев показалось крайне нелогичным, ведь в этот же день авиация Рихтгофена уничтожила в городе немалое количество женщин и детей. Впрочем, вскоре и немецкие офицеры перестали питать к русским женщинам рыцарские чувства, "Русские женщины - это настоящие солдаты в юбках, - пишет один из них в своем дневнике. - Они готовы сражаться по-настоящему и в ратном деле могут заткнуть за пояс многих мужчин".

Защитники Сталинграда оказались в крайне опасном положении. Генерал Еременко сосредоточил большую часть своих сил на юго-западном направлении, чтобы остановить продвижение 4-й армии Гота. Он даже представить себе не мог, что армия Паулюса столь быстро прорвет оборону на его правом фланге. Никита Хрущев встретился с Еременко в штабе, расположенном в глубоком тоннеле под руслом реки Царица. Угроза была столь серьезна, что, получив сообщение о наведении саперами понтонного моста через Волгу, Еременко тут же приказал его уничтожить. Саперы в ужасе смотрели на своего командира, [129] отказываясь верить своим ушам. Их слабое недовольство немедленно было пресечено. Трудно представить себе ту панику, что охватила бы Сталинград, случись Штрахвитцу захватить плацдарм на восточном берегу Волги, не говоря уже о реакции Москвы.

Сталин и так пришел в ярость, узнав о том, что немцы вышли к Волге. Он запретил минирование заводов, эвакуацию станков и вообще все те действия, которые можно было бы принять за негласное разрешение сдать Сталинград. Город было приказано защищать до последнего, Военный совет расклеил по всему Сталинграду агитационные плакаты следующего содержания: "Не отдадим родной город!", "Превратим каждый район, каждый квартал, каждый дом в неприступную крепость!"

Многих охватила паника, в том числе и секретаря Сталинградского горкома комсомола, "покинувшего свой пост" и бежавшего на левый берег Волги. Рабочие, не занятые производством оружия, мобилизовывались в особые милицейские бригады, которыми командовал полковник 10-й дивизии НКВД Сараев.

На северной промышленной окраине Сталинграда, в Спартановке, плохо вооруженные отряды рабочей милиции противостояли 16-й танковой дивизии вермахта. Многие шли в бой практически с голыми руками, на ходу подбирая оружие погибших товарищей. Итог этого противостояния был вполне предсказуем. Студенты технического университета рыли окопы под ураганным огнем вражеской артиллерии. Само здание университета было уничтожено еще в первый день бомбежек. Преподавательский состав образовал ядро местного "истребительного батальона". Один из профессоров стал командиром отряда. Комиссаром отряда была женщина, механик с тракторного завода. На самом тракторном заводе теперь выпускали танки Т-34, и добровольцы запрыгивали в боевые машины еще до того, как их успевали покрасить. Танки с полным боекомплектом, хранившимся здесь же, на заводе, прямо с конвейера шли в бой. Сделанные наспех танки не оснащались прицелом и могли вести стрельбу только в упор, причем заряжающий следил за [130] положением ствола, в то время как стрелок поворачивал башню.

Генерал Хубе отправил мотоциклетный батальон "прощупать" северный фланг русских. "Вчера мы дошли до железной дороги", - писал на следующий день домой немецкий фельдфебель. - Захватили эшелон с оружием и техникой, который русские не успели разгрузить, а также взяли много пленных, половина из них - женщины. Лица их столь отвратительны, что мы старались вообще на них не смотреть. Слава Богу, операция не заняла много времени".

Авиаполки Красной Армии были брошены в бой 24 августа. Однако русскому ЯКу трудно было противостоять германскому "Мессершмитту-109", да и советские штурмовики, хоть и бронированные, были весьма уязвимы для опытных немецких асов. Солдаты вермахта аплодировали, когда пилоты Люфтваффе "с элегантной небрежностью" расправлялись с врагом.

В полдень 24 августа бомбардировщики Рихтгофена совершили еще один налет на город. На сей раз серьезные повреждения получила электростанция в Бекетовке. Следует заметить, что русские восстановили ее на удивление быстро. День за днем эскадрильи Люфтваффе продолжали "утюжить" Сталинград. Многие горожане потеряли все свое имущество, и тогда чужие, совершенно посторонние люди делились с ними тем, что имели. Они знали: завтра их может постичь та же участь. Удары с небес уничтожили само понятие "частная собственность". В конце концов было решено эвакуировать женщин и детей на восточный берег Волги. Для этой цели был выделен корабль НКВД. В распоряжении города осталось лишь несколько теплоходов, да и те предназначались для эвакуации раненых и доставки боеприпасов. Плавать по реке становилось так же опасно, как оставаться на западном берегу Волги. Люфтваффе атаковали лодки, уничтожали паромы. Так был уничтожен паром в районе Царицы и ресторан "Шанхай" - популярное место отдыха сталинградцев. В воде, словно обугленные бревна, плавали трупы. Кое-где река даже горела - последствия разлившейся нефти. Детей из [131] городской больницы переправили через Волгу 28 августа. Их принял полевой госпиталь на восточном берегу. Артиллеристы 16-й танковой дивизии вермахта начиная с вечера воскресенья вели бесперерывную стрельбу, потопив сухогруз и подорвав боевой катер. Они также обстреляли железнодорожный паром, оставив от него лишь груду искореженного металла. В течение следующих трех дней немцы артогнем потопили еще семь речных судов. Танковые экипажи утверждали, что это были боевые катера, и, похоже, действительно не знали того, что на катерах эвакуировалось гражданское население. К исходу четвертого дня германские танкисты потопили теплоход, перевозивший женщин и детей. Услышав их крики, солдаты обратились к командиру с просьбой использовать надувные лодки для спасения утопающих, но молоденький лейтенант запретил это делать. "На войне как на войне", - сказал он в свое оправдание.

С наступлением ночи немецкие солдаты заматывали головы одеялами, только бы не слышать предсмертных криков невинных жертв. Некоторым женщинам удалось переплыть на другой берег и спасти своих детей, но большинство оставалось на песчаной отмели до утра. Когда их эвакуировали на следующий день, немцы по ним не стреляли.

Прямо за позицией немцев на берегу Волги располагался неухоженный парк с двухсотлетними дубами, каштанами, орешником и даже олеандрами. К парку примыкали бахчи с созревшими дынями и арбузами. Там-то и окопалось подразделение 16-й танковой дивизии, используя растительность в качестве маскировки. Штаб передового батальона укрылся под большой грушей. Во время передышек танковые экипажи собирали в шлемы спелые фрукты. После недель, проведенных в безжизненной степи, широкая Волга и тень зеленой листвы казались солдатам сущим раем. Все это чудесным образом усиливало ощущение конца долгого пути. Многим казалось, что они как никогда близки к победе. Оставалось только сожалеть о том, что русские все еще продолжают сопротивляться.

Солдаты вермахта при каждой возможности писали [132] домой, гордясь тем, что стоят на восточной окраине германского рейха. Те бойцы, которым довелось участвовать еще в балканской кампании, взглянув на белые здания на западном берегу Волги, сразу же вспоминали об Афинах. Такое невероятное сопоставление привело к тому, что некоторые из них в своих посланиях даже стали именовать Сталинград Акрополем.

Подразделения 6-й армии, все еще ожидавшие переправы через Дон, завидовали славе немецкого "авангарда". Один зенитчик писал домой следующее: "Скоро у нас будет право петь "Стоит солдат на Волге". Артиллерист имел в виду так называемую "Волжскую песню", музыку к которой написал Франц Легар.

Казалось, ничто не способно остановить германскую армию. "Вы не можете себе представить, с какой скоростью продвигаются вперед наши моторизованные части, - писал домой боец 389-й пехотной дивизии. - И при этом постоянная поддержка Люфтваффе. Ей-богу, мы в полной безопасности, ведь в небе наши асы. Кстати, русских самолетов я вообще еще не видел. Да, хочу поделиться с вами маленьким лучиком надежды - наша дивизия выполнит свою боевую задачу, как только Сталинград падет. И тогда, да будет на то Божья воля, мы увидимся. После захвата Сталинграда русская армия на юге будет полностью уничтожена".

Позиция генерала Хубе, однако, была не столь уж неуязвима. Угроза волжскому судоходству, не говоря уже о гневных звонках из Кремля, вынудили Еременко спешно контратаковать противника на северном фланге. Это могло бы сломить немецкий "узкий коридор". Русская артиллерия обстреливала отрезок в 4 километра шириной с двух сторон, и немцы не в состоянии были ответить. Не только у 16-й танковой дивизии Хубе, но и у всего корпуса кончилось горючее.

25 августа Рихтгофен вылетел на встречу с Паулюсом и фон Вейдлицем в штаб 76-й пехотной дивизии. Паулюс жестоко страдал от дизентерии, - которую немцы именовали не иначе как "русской болезнью", - что, конечно, не способствовало хорошему настроению. Нетерпеливый [133] Рихтгофен отметил, что командующий 6-й армией сильно нервничает по поводу создавшегося положения. В ту ночь пилоты Люфтваффе сбросили на парашютах запасы продовольствия для 14-й танковой дивизии, но большая часть их то ли затерялась, то ли попала в руки врага. На следующее утро германская воздушная разведка доложила, что советские танковые части концентрируются на севере. Рихтгофен, как и Гитлер, считал, что быстрая победа под Сталинградом решит все проблемы растянувшегося левого фланга и покончит с Красной Армией. Паулюс думал так же. Он тоже считал, что русские войска должны быть разбиты под Сталинградом, поэтому, когда генерал фон Витерсхайм стал настоятельно рекомендовать частичное отступление, Паулюс немедленно снял его, а на вакантную должность назначил генерала Хубе.

Многое зависело от быстроты продвижения 4-й армии с юга. Гитлер обязал Гота оставить один танковый корпус на Кавказе, после чего у генерала остались только 28-й и 4-й танковые корпуса. Так что положение германских войск можно охарактеризовать словами генерала Штрекера: "Чем ближе к Сталинграду, тем мизернее ежедневные результаты".

Куда более ожесточенная оборона готовилась в самом городе. Комитет обороны Сталинграда издал приказ: "Не сдадим город немцам!". 27 августа, впервые за последние пять недель, прошел дождь. Дороги моментально превратились в жидкое месиво, что, конечно, задержало продвижение армии Гота. Однако не только плохие дороги стали причиной задержки на правом фланге. В районе озера Сапра немцы наткнулись на яростное сопротивление советских войск. Особенно отличился штрафной батальон, входивший в состав 91-й стрелковой дивизии. Политотдел Сталинградского фронта позднее докладывал Щербакову: "Солдаты искупили свою вину героизмом и должны быть реабилитированы. Их следует вернуть в те подразделения, в которых они служили раньше". Но, прежде чем хоть что-то было сделано, почти все солдаты погибли.

Спустя два дня, когда генерал Гот перебросил из калмыцкой степи 28-й танковый корпус, наступление [134] немецкой армии возобновилось. Главное преимущество вермахта состояло в тесном взаимодействии танковых дивизий и Люфтваффе. Во время сражения, ход которого постоянно менялся, немецкие солдаты использовали красный флаг со свастикой в качестве ориентира, чтобы их не бомбили свои же самолеты. Основной причиной того, что немецкая авиация могла по ошибке атаковать своих же, был быстрый характер танкового боя.

Лейтенант Макс Плакольб, командир управления Люфтваффе, был прикомандирован к штабу 24-й танковой дивизии. В то время как 14-я и 24-я танковые дивизии совместно с 29-й моторизованной пехотной дивизией огибали юго-восток. Сталинграда, Плакольб сидел у рации. Передовые части 24-й танковой передвигались куда быстрее, чем ее соседи. Внимательно вслушиваясь в переговоры, Плакольб вдруг поймал следующее сообщение: "Концентрация техники противника", после чего шли координаты 24-й танковой дивизии. Не теряя ни секунды, потому что самолеты были уже на подлете, Плакольб связался с командиром эскадрильи и приказал отказаться от атаки. Дивизия была спасена.

Продвижение 28-го танкового корпуса было столь молниеносным, что уже к вечеру 31 августа передовые его части достигли железнодорожной ветки Сталинград - Морозовская. Казалось бы, подвернулась прекрасная возможность отрезать от основных частей остатки 62-й и 64-й советских армий. Пехотные дивизии Паулюса, медленно двигавшиеся на восток с Дона, так и не смогли обойти русских с тыла. Единственной возможностью было послать 14-й танковый корпус с Рыночного коридора, дабы он замкнул кольцо. На этом и настаивал штаб немецкого командования. Однако такой маневр представлялся Паулюсу крайне рискованным, и он предпочел отказаться от данного плана. По его мнению, генерал Хубе должен был развернуть свои танки и, не вступая в серьезные бои с противником, сконцентрировать все силы на севере.

Еременко, прекрасно сознавая опасность создавшегося положения, поспешил вывести остатки армии из кольца. Правда, в некоторых случаях отступление диктовалось [135] скорее паникой, нежели приказом. Расчеты зенитных батарей 64-й армии бежали, бросив свои орудия. Этот случай в глазах вечно недоверчивых комиссаров выглядел как настоящая измена и сговор с врагом. Позднее утверждалось, что один из предателей-зенитчиков повел батальон немецких пулеметчиков против 204-й стрелковой дивизии Красной Армии.

На северном фланге Паулюса 14-му танковому корпусу скучать тоже не приходилось. Русские постоянно совершали диверсионные атаки по обе стороны коридора. Ответные удары генерала Хубе на эти плохо организованные выпады были молниеносны и сокрушительны. 28 августа Хубе перенес свой штаб в глубокий овраг, что обеспечивало лучшую защиту от ежедневных авианалетов. Сам Хубе спал в устланной сеном яме под днищем танка. Русские бомбардировщики атаковали противника и днем и ночью. Черные выхлопы немецких орудий ПВО обозначали появление в небе советской авиации.

28 августа русские истребители попытались атаковать новый аэродром Люфтваффе близ Калача, но эскадрилья "Мессершмиттов-109" дала противнику решительный отпор. Гордые своей победой летчики Германии бросились было в погоню, чтобы добить непрошеных визитеров, но их командир, более известный под кличкой Принц, запретил пилотам покидать пределы аэродрома. Он даже отдал приказ, который крайне не понравился Рихтгофену. "Господа, - говорилось в нем, - полеты ради собственного удовольствия и пари должны прекратиться. Каждый самолет, каждая капля топлива, каждый час полета - на счету. Пора прекратить ту легкую сладкую жизнь, что мы ведем на земле, а в воздухе и подавно. Если в небе нет целей, каждый выстрел должен идти на помощь пехоте". Летчики встретили его слова недовольным ропотом.

Как это часто бывает в конце августа, погода резко переменилась. В субботу 29 дождь зарядил на целые сутки. Солдаты промокли до нитки, а окопы наполнились водой. "Ох уж эта проклятая Россия!" - таков был общий лейтмотив немцев в письмах домой. Вот уже четыре месяца шли они к тому, что считали своей последней целью. [136]

И вдруг задержка! Солдаты 16-й танковой дивизии, расположившейся на берегу Волги, уже не испытывали прежнего оптимизма. Бахчи и сады, в которых немцы укрывали свою технику, были превращены русской артиллерией в грязное месиво. К тому же германское командование было сильно обеспокоено тем, что русские наращивают силы на северном фланге. Если бы Фроловский железнодорожный узел был ближе к фронту и русские смогли бы быстро перебрасывать пехоту на передовую, генералу Хубе, пожалуй, пришлось бы сдать свои позиции.

В то время как 1-я гвардейская армия русских готовилась к контратаке, 24-я армия воссоединилась с 66-й. Формирования прямо с поездов начинали продвижение вперед, зачастую даже не зная своего истинного местоположения. Командир 221-й советской стрелковой дивизии не только не располагал данными о позиционных координатах и силах противника, но и не знал того, к какой армии относится его дивизия. 1 сентября он приказал разведроте разбиться на группы по 10 человек и выяснить, где же все-таки находятся немцы. Разведчики двинулись за железнодорожное полотно Сталинград - Саратов. Дивизия последовала за ними. Возвращавшиеся с налета "мессершмитты" заметили перемещение войск противника и поспешили на базу, чтобы пополнить боезапас. Когда же самолеты вернулись, прежней цели уже в не было. Дивизия успела рассредоточиться. Вернувшиеся вскоре разведгруппы доложили, что видели немецкие отряды, но вычертить линию фронта для своего командира были не в состоянии. Ее просто не существовало в привычном понимании этого слова.

Пехота русских численно превосходила немецкую, но танков и артиллерии у них было куда меньше. Противотанковые орудия только что начали прибывать. Боевой дух армии был практически на нуле. К тому же немецкая авиация уничтожила полевой госпиталь, и в ходе налета погибло большое количество врачей и медицинских сестер. Раненые, доставленные в тыл, рассказывая об ужасах войны, сеяли панику среди новобранцев, остающихся пока в резерве. Дезертирство приняло массовый характер. Один [137] комдив лично казнил каждого десятого солдата в подразделении, запятнавшем себя трусостью. Жуков, недавно назначенный заместителем Верховного Главнокомандующего, прибыл в Сталинград 29 августа. Вскоре он обнаружил, что все три армии, предназначенные для боевых действий, крайне плохо вооружены, состоят из немолодых уже резервистов и испытывают недостаток в боеприпасах и артиллерии. Связавшись со Сталиным, Жуков попросил отложить наступление на неделю. Сталин согласился, но соединение корпуса Вейдлица с 4-й танковой армией и продвижение немцев в западную часть города сильно его встревожило. 4 сентября Сталин позвонил начальнику Генерального штаба генералу Василевскому и потребовал доложить реальную дислокацию войск. Узнав от Василевского, что немцы уже в городе, Сталин обрушился на Жукова и остальных генералов. "Да что с вами такое! - то и дело восклицал он. - Неужели непонятно, что, сдав Сталинград, мы отрежем юг страны от центра и уже не в силах будем его защитить. Неужели вы не понимаете, что это катастрофа не только для Сталинграда? Потеряв этот город, мы лишимся главной водной артерии, а вскоре и доступа к нефти". Василевский предложил перебросить войска в наиболее уязвимые места и выразил надежду, что для Сталинграда еще не все потеряно. Сталин ничего не ответил на это предложение, но позже велел соединить его с Жуковым. Он приказал немедленно начать наступление, независимо от того, все ли дивизии имеют артиллерийскую поддержку и заняли намеченные места дислокации. "Промедление сейчас подобно гибели! - настаивал Сталин. - Ведь уже завтра Сталинград может пасть!" После долгого спора Жукову все же удалось уговорить Верховного Главнокомандующего подождать еще два дня. Трудно сказать, кто из них был прав, а кто нет. Тем временем Паулюс усилил свой 14-й танковый корпус, а самолеты Люфтваффе успели уничтожить множество целей в открытой степи. 12-я гвардейская армия русских смогла продвинуться вперед всего на несколько километров, а 24-я армия даже была вынуждена вернуться на прежние позиции. Пусть это наступление не имело [138] успеха, но оно, по крайней мере, отвлекло на себя резервы Паулюса в самый критический момент.

В то лето немцы понесли самые жестокие потери. Не меньше шести батальонных командиров было убито за один только день, а некоторые роты потеряли до половины своего состава. (Общие потери немцев на Восточном фронте к тому моменту уже превысили полтора миллиона человек.) Допросы советских военнопленных лишь подтверждали немцам, что враг настроен решительно. От одной роты русских осталось всего пять человек, так как они получили приказ держать оборону до последнего. Красноармейцы яростно защищали свою землю. Вот отрывок из письма одного рядового: "С 23 августа мы постоянно ведем бои с жестоким и злобным врагом. Командир взвода и комиссар тяжело ранены, так что мне пришлось взять командование на себя. На нас двигалось не меньше семидесяти танков. Мы с товарищами обсудили обстановку и решили сражаться до последней капли крови. Пока танки "утюжили" траншеи, мы кидали в них гранаты и бутылки с зажигательной смесью".

Русские гордились тем, что защищают Сталинград. Они понимали, что мысленно с ними сейчас вся страна. Однако солдаты не питали иллюзий, зная, какая отчаянная борьба ждет их впереди. Войска, защищающие Сталинград, насчитывали всего 40 000 человек, которые и должны были сдержать 6-ю и 4-ю танковые армии. Ни один командир не забывал, что Волга - это последняя линия обороны перед Уралом.

Немцы, напротив, были чрезвычайно самоуверенны. Немецкий солдат писал домой следующее: "Бьемся отчаянно, но Сталинград неминуемо падет в самые ближайшие дни". Войска вермахта охватило предчувствие близкого триумфа. В большой степени этому способствовало воссоединение 6-го армейского корпуса с левым флангом 4-й танковой армии. Кольцо вокруг Сталинграда на западном берегу Волги замкнулось! Паулюс получил письмо от одного из своих штабных офицеров, находившегося в Германии в отпуске по ранению. Офицер горько сожалел о том, что находится в тылу в такой исторический момент. "Здесь [140] все ждут падения Сталинграда, - писал он своему главнокомандующему. - Надеемся, что победа вермахта под Сталинградом станет поворотной точкой в войне".

А ночи тем временем становились все холоднее, по утрам листья и траву покрывал иней. Приближалась русская зима. [140]

Дальше