Содержание
«Военная Литература»
Военная история

32. «Когда померкнет их слава?»

Конец дня «Д»

Когда примерно в 22.00 в Нормандии наступила полная темнота, выгрузка на побережье прекратилась. Около 175 000 американских, канадских и английских военнослужащих вторглось в Нормандию по воздуху или морем; потери составили 4900 человек. Фронт вторжения протянулся более чем на 90 км между американскими десантниками на правом краю и английскими десантниками — на левом. В нем имелся 18-километровый разрыв между левым флангом побережья «Юта» и правым флангом «Омахи» (внутри которого рейнджеры Раддера удерживали небольшой кусок территории между «Омахой* и «Ютой» близ Пуант-дю-О), 11-километровый — между «Омахой» и «Золотом», и 5-километровый — между «Юноной» и «Мечом». Эти разрывы не имели значения, поскольку в тех местах у немцев не было войск, способных воспользоваться благоприятной возможностью.

Для немцев поле битвы было изолировано. По крайней мере в этом Роммель был прав: авиация союзников сделала почти невозможной для немцев быструю переброску людей, танков и артиллерии к театру военных действий. Что касается союзников, то практически неограниченное число людей, танков, артиллерии и боеприпасов, находившихся недалеко от берега, ожидали выгрузки на рассвете 7 июня, а позади них, в Англии, находилось еще больше людей, танков, артиллерии и запасов, ожидавших переправы через Ла-Манш.

Вторжение имело небольшую глубину, нигде не достигнув более чем 10 км («Юнона»), а на «Омахе» — менее 2 км. Но везде союзники прорвали «Атлантический вал». Немцы все еще располагали преимуществом в оборонительных боях, и живые изгороди, особенно на Котангенс, обеспечивали превосходные естественные позиции. Однако если говорить об их стационарных укреплениях, находившихся на участках вторжения, их дотах и бункерах, сети траншей, системе коммуникаций, позициях [600] для тяжелой артиллерии, то здесь — лишь за некоторыми исключениями — дело было «капут».

Немцы потратили четыре года на возведение «Атлантического вала». Они израсходовали тысячи тонн бетона, укрепленного сотнями тысяч стальных прутьев. Они прорыли тысячи километров траншей. Они заложили миллионы мин и установили тысячи километров колючей проволоки. Они соорудили десятки тысяч береговых заграждений. Это было величайшим инженерным подвигом, который поглотил немалую долю мат териалов, людских ресурсов и строительных мощностей Германии в Западной Европе.

На «Юте» «Атлантический вал» задержал американскую 4-ю дивизию менее чем на час. На «Омахе» американские 29-я и 1-я дивизии были задержаны им менее чем на день. В секторах «Золото», «Юнона» и «Меч» он задержал 50-ю английскую, 3-ю канадскую и 3-ю английскую дивизии примерно на час. Поскольку «Атлантический вал» совершенно не имел второй линии защиты, то, будучи преодолен хотя бы на километр, он становился бесполезным. Более того, войска вермахта, оборонявшие «Атлантический вал» западнее и восточнее территории вторжения, были неподвижны и не могли броситься на звуки пушечных выстрелов.

Таким образом; «Атлантический вал» должен считаться одной из величайших ошибок военной истории{76}.

Но и союзники допускали ошибки. Одной из них был выброс 82-й и 101-й воздушно-десантных дивизий в полночь. Вне всякого сомнения, куда лучше было ввести их в действие на рассвете. Огромные возможности бомбардировочной авиации и морского флота не были использованы с полной отдачей из-за кратковременности и неточности огневой подготовки перед вторжением. Основной упор на высадке и прорыве «Атлантического вала» был, вероятно, неизбежен — настолько грандиозными казались эти укрепления, — но это дорого стоило союзникам, когда штурмовые команды наконец прорвались. Часть солдат стала думать, что, раз они прорвались через вал, [601] их миссия выполнена. Как раз тогда, когда каждому следовало напрячь свои силы и сделать все возможное, чтобы попасть в глубь территории, пока немцы были ошеломлены, солдаты союзников останавливались, чтобы поздравить самих себя, заварить чаю и окопаться.

Неспособность подготовить людей и снаряжения для сложной наступательной операции в стране, где полно живых изгородей, была вопиющей ошибкой. Разведка союзников великолепно выполнила задачу по установлению местонахождения немецких оборонительных укреплений и отлично — если не в совершенстве — справилась с задачей фиксации местонахождения немецких соединений в Нормандии. Однако в том, чтобы осознать трудности боя среди живых изгородей, разведка потерпела полную неудачу.

Однако ошибки союзников бледнеют рядом с ошибками немцев. Пытаясь обороняться повсюду, они в итоги были не в состоянии обороняться нигде. Их командная структура была скорее помехой, нежели помощью. Роммель выдвинул идею остановить вторжение на побережье; ей противостояла идея Рундштедта — контратаки в глубине территории, а Гитлер выдвинул свою — компромисс между двумя первыми. В итоге эти идеи нельзя было эффективно применить. Использование поляков, русских и прочих военнопленных для работы на укреплениях имело смысл; одевать их в форму вермахта и помещать в траншеях, надеясь, что они будут оказывать стойкое сопротивление, было бессмысленно.

У вермахта было много ошибок, но их превзошли ошибки люфтваффе, которых там просто не было. Геринг требовал применения всех сил люфтваффе в день «Д», но фактически не получил ничего. Больше всего союзники боялись массивной бомбардировки с воздуха, направленной на массу судов и скопление на берегу, причем они ждали, что Геринг применит все самолеты, способные лететь в атаку. Но Геринг был в Берхтесгадене, согласившись с самоуверенным, смехотворным утверждением Гитлера, что союзники предпримут вторжение точно в том месте, где он их ожидал, в то время как люфтваффе находились либо в Германии, либо на передислокации, либо [602] на земле для заправки. Единственный раз, 6 июня 1944 г., люфтваффе — ужас всего мира — стали посмешищем{77}.

Немецкий военно-морской флот был не лучше. Его подводные лодки и крейсеры либо находились в укрытиях, либо далеко в Северной Атлантике охотились за торговыми судами. За исключением одной незначительной акции, предпринятой тремя торпедными катерами, немцы не произвели ни одной атаки на величайшую из когда-либо собиравшихся армад.

«Фау-1», на которые Гитлер возлагал столь большие надежды и на создание которых он затратил столько немецких технологических и производственных мощностей, не были готовы. Когда же они были готовы (через неделю после дня «Д»), он пустил их против неверной цели.

Серьезны были тактические и стратегические ошибки немцев, но величайшими оказались их политические провалы. Их оккупационная политика в Польше и России уничтожила весь энтузиазм «восточных» батальонов по отношению к своему делу — даже несмотря на то, что почти все, кто был в них призван, ненавидели коммунистов. Хотя во Франции немцы вели себя несравнимо лучше, чем в Польше и в России, даже там немцам не удалось добиться поддержки. Поэтому немцы не смогли извлечь выгоду из огромного потенциала завоеванной Франции. То, что должно было стать «козырем» Германии — французская молодежь, — стало «козырем» союзников, будь то саботажники на фабриках или члены Сопротивления.

То, что Гитлер рассматривал как величайшие достижения Германии, — принцип собственного лидерства в Третьем рейхе, беспрекословное подчинение, ожидавшееся им от кадров вермахта, от маршала до рядового, — все это работало против немцев в день «Д».

Несмотря на отдельные случаи невероятной храбрости и фанатизма некоторых немецких соединений, высшее командование вермахта, офицеры среднего звена и младший офицерский состав — все вели себя жалким образом. Причина легко установима: они боялись проявить инициативу. Они позволяли себя парализовать глупыми приказами, исходящими издалека и не соответствующими ситуации на поле битвы. Командиры танков, [603] которые знали, где находится враг и как и когда его следует атаковать, просидели весь день в своих штабах, ожидая, что высшее командование в Берхтесгадене сообщит им, что делать. Контраст между такими людьми, как генералы Рузвельт и Кота, полковники Канхем и Отуэй, майор Говард, капитан Доусон, лейтенанты Сполдинг и Уинтерс, между тем, как они приспосабливались к неожиданным ситуациям и реагировали на них, и их немецкими соперниками, не мог быть большим. Люди, сражавшиеся за демократию, могли принимать быстрые решения на месте и соответственно действовать, а люди, сражавшиеся за тоталитарный режим, — нет. За исключением полковника Хейдта и отдельных капитанов и лейтенантов, ни один немецкий офицер не ответил должным образом на вызов, брошенный в день «Д».

Когда наступила темнота, войска союзников, находившиеся на берегу, окопались, в то время как авиация возвратилась в Англию, а флот подготовился к возможному ночному нападению люфтваффе. Оно произошло в 23.00 и стало свидетельством полной небоеспособности люфтваффе.

Джош Онан вспоминает и описывает его: «Вдруг все загрохотало, и мы все вышли посмотреть, в чем дело. Это оказался немецкий разведсамолет. Он летел не слишком высоко и не на полной скорости. Он сделал над заливом полный круг. Все корабли стреляли из всех орудий. Вы никогда в жизни не видели такой стены трассирующих пуль, зенитного огня и цветных вспышек. А немец пролетел себе спокойно вокруг всего залива, сделал еще круг и отправился домой»{78}.

Рядовой Джон Слотер из 116-го полка 299-й дивизии США также описывает эту сцену: «Когда стемнело, вражеский истребитель «Me-109» пролетел над всем флотом союзников справа налево, прямо над аэростатами заграждения. Все корабли в Ла-Манше открыли огонь по этому одинокому аэроплану, осветив небо миллионом трассирующих пуль. Героический пилот люфтваффе [604] избежал всех — даже не пытаясь уклониться. Хотелось бы мне знать, как это он прошел через эту завесу огня».

Люди окапывались по всему фронту. Капитан Джон Рааен 5-го батальона рейнджеров находился подле Вьервиля за пределами побережья «Омаха». «К этому времени стемнело, и нужно было организоваться против ночных контратак и проникновения немцев, — рассказывает он в своем устном сообщении. — Штаб роты находился во дворе маленькой фермы, расположенной к югу от дороги. Тут я понял, что совершил ошибку — не взял с собой инструмента, чтобы выкопать траншею.

Двор французской фермы больше напоминает кирпичи, чем землю. В течение столетий животные утаптывали его. Солнце высушило его. Выкопать яму, чтобы защитить себя, было просто невозможно. У солдат были инструменты для рытья окопов. И двое предложили выкопать для меня яму, но я сказал: «Нет. Позаботьтесь о себе. Выкопайте ямы для себя. А когда окажетесь в безопасности, дадите мне свою лопату, и я выкопаю себе яму».

Когда стемнело, стало холодно. Я имею в виду, по-настоящему холодно. Во дворе фермы был стог». Рааён решил зарыться в него. «Я ведь городской мальчик. О стогах во дворах французских ферм в ту ночь я узнал немного, потому что это был не стог, а навозная куча. Я с трудом улегся в тепле этой кучи и был покрыт всеми насекомыми, какие только можно вообразить. Я вылез оттуда, шлепая себя, вертясь и щипаясь, изо всех сил пытаясь освободиться от всех этих вредных кусачих жуков.

Я пошел в дом. Там пожилая француженка подкладывала в огонь пучки прутьев. Огонь был малюсенький». В доме находился лейтенант Ван Райпер, командир взвода в роте Рааена. «Ван Райпер и я провели остаток ночи, грея руки над этим крошечным огоньком от горящих прутьев подле маленькой старушки-француженки. Постыдный конец столь волнующего дня!»

Рядовой Гарри Парли (116-й полк, 299-я дивизия) рассказывал в интервью, что «последние часы 6 июня весьма живы в моей памяти. Когда стемнело, мы оказались в поле, по краям которого росли живые изгороди. Грязные, голодные и усталые, как собаки, не имея представления о своем местонахождении, мы решили [605] окопаться на ночь. Мы слышали далекие залпы артиллерии и видели далеко в небе следы трассирующих пуль.

Когда мы разошлись по полю, я оказался в паре с сержантом. Мы начали копать окоп, но земля была твердой, как камень, и к тому моменту, как вырыли яму глубиной в три дюйма, мы были полностью измучены. Наконец, стоя во тьме и сознавая, что продолжать бесполезно, сержант сказал:

— К черту это, Парли. Давай просто сядем и отдохнем. Так и закончился день «Д», а мы сидели спиной к спине, укрывшись в траншее, всю ночь».

На мосту Пегас «Бык и олени» передали свои позиции Уоррвикширскому полку. Джон Говард повел своих людей сквозь темноту к Ранвилю. Джеку Бейли тяжело было уходить. «Знаете, — объяснил он, — мы там провели целый день и ночь. Мы до некоторой степени ощущали, что это наша частица территории».

Лейтенант Джон Ревилль из роты «Эф» (5-й батальон рейнджеров) находился на утесе на участке «Омаха». Когда стемнело, он позвал своего связного, рядового Рекса Лоу, указал на 6000 судов, стоявших в Ла-Манше, и произнес:

— Рекс, взгляни на это. Ты никогда в жизни больше не увидишь такого зрелища.

Рядовой Роберт Заффт, 20-летний пехотинец из 115-го полка 29-й дивизии на побережье «Омаха», выразил свои ощущения и переживания следующим образом: «Я взобрался на холм, до того места, где немцы остановили нас на ночь. Думаю, что это было знаком моего возмужания».

Рядовой Феликс Бранхем был в составе роты «К» 116-го пехотного полка, который понес самые тяжелые потери из всех соединений союзников в день «Д». «В день «Д» я прошел через множество трагедий, — завершает он свой рассказ. — Но что касается меня, то день «Д» будет жить вместе со мной до дня моей смерти, и я возьму его с собой на небеса. Это был самый длинный, самый ужасный, полный несчастий день в моей жизни.

Я бы не продал свой опыт и за миллион долларов, но, несомненно, не захотел бы пройти через все это снова и за миллион долларов».

Сержант Джон Эллери (16-й полк, 1-я дивизия, сектор «Изи-Ред» на побережье «Омаха») вспоминает: «Первую ночь во Франции [606] я провел в траншее возле живой изгороди, закутавшись в сырую плащ-палатку, полностью изможденный. Но я был в приподнятом настроении. Это был величайший опыт в моей жизни. Я чувствовал себя так, как будто во мне десять футов роста. Что бы там ни было, я преодолел побережье и достиг возвышенности. На мгновение я стал королем холма (по крайней мере в собственном воображении). Быть может, мой вклад в героические традиции армии Соединенных Штатов был наименьшим достижением в истории мужественных деяний, но по крайней мере некоторое время я входил в компанию храбрецов».

Адмирал Рамсей закончил 6 июня свой дневник следующей записью: «Нам по-прежнему необходимо упрочить свое положение на суше. Флот хорошо выполнил свою часть действий. В течение дня продолжали поступать удовлетворительные новости от Восточной оперативной группы (Eastern Task Force — силы, выполняющие задачи на востоке, то есть побережья, на которых действовали англичане. — Примеч. авт.); продвижение было значительным. Очень мало новостей было получ[ено] от Западной оперативной группы (побережья, где действовали американцы. — Примеч. авт.), и вызывает беспокойство их позиция на побережье.

Все же в целом мы должны быть очень благодарны Господу за этот день».

Одним из тех солдат, кто не забыл поблагодарить Господа, был лейтенант Ричард Уинтерс (506-й полк, 101-я дивизия ВДВ). В 00.01 6 июня он находился в «С-47», направлявшемся в Нормандию. Он молился всю дорогу, молился весь день, чтобы остаться в живых, молил о том, чтобы не потерпеть неудачи.

Он не потерпел неудачу. В то утро он заслужил крест «За боевые заслуги».

В 24.00 6 июня, перед тем как лечь в постель в Сен-Мари-дю-Мон, Уинтерс (как позже он записал в своем дневнике) «не забыл встать на колени и поблагодарить Господа за то, что он помог мне выжить в тот день, и просил его помочь мне завтра». Он обещал сам себе: если он выживет в течение войны, то найдет где-нибудь уединенную ферму и проведет остаток своей жизни в мире и покое. В 1951 г. он купил ферму в южной части центральной Пенсильвании, где живет и поныне. [607]

«Когда померкнет их слава?» — вопрошал Теннисом в своих стихах. Тот же вопрос я могу задать, имея в виду людей, участвовавших в дне «Д»:

Тяжкое бремя несли они! Весь мир был изумлен. Славное бремя несли он»!

Генерал Эйзенхауэр положил начало всему словами «О'кей, пошли». Пусть его слова будут и последними. В 1964 г., через 20 лет после дня «Д», Уолтер Кронкайт взял у него интервью на побережье «Омаха».

Глядя на Ла-Манш, Эйзенхауэр сказал:

— Вы видите этих людей, они плавают и катаются на своих маленьких яхтах, наслаждаясь хорошей погодой и красотой побережья, Уолтер. Это почти нереально — глядеть на это сегодня и вспоминать, что было тогда.

Но это замечательно — вспомнить, за что эти ребята сражались и приносили себя в жертву 20 лет назад, что они сделали, чтобы сохранить наши жизненные устои. Не для захвата территории, не из-за наших амбиций. Но для того, чтобы свобода во всем мире не была уничтожена Гитлером.

Я считаю, что это просто ошеломляет. Подумайте о жизнях, отданных за этот принцип. Ведь цена была страшной — мы потеряли на одном этом побережье 2000 человек за один день. Но они поступили так, чтобы мир был свободен. И это показывает, что готовы сделать свободные люди, чтобы не быть рабами. [608]

Дальше