Содержание
«Военная Литература»
Военная история

Приложение

В этом разделе книги я и редакция решили представить читателю ряд документов, найденных в разные годы в Центральных каменоломнях, а также интересные воспоминания активного участника обороны Немцова Н. Д. Все они интересно рассказывают о борьбе и жизни подземного гарнизона. Утраченные слова в текстах документов, которые легко угадываются по смыслу, помещены в скобки. Документы №№ 1–2 найдены в каменоломнях в 1943–1944 гг. Они попали в Центральный архив Министерства обороны.

Документ № 1. Сведения о приходе и расходе воды за 21.07.1942 г.

Приход                
Колодец № 1 Колодец резерв Остатки от 20.07 Итого          
70  — 66 136          
 — 252 40 292          
70 252 106 428          
Расход                
Кухня Подразделения Прачечная, баня Склад № 1 Склад № 2 Итого Остатки на 21.07 Наличие на складах Примечание
 — 103    —   103 33 500  
231  — 21  —  — 252 40 810  
231 103 21  —  — 355 73 1310  

Начальник водоснабжения каменоломен старший политрук Горошко Н.

Все эти сведения написаны очень аккуратно, числа в каждый день, естественно, менялись. Всего в ЦАМО РФ сохранилось таких ведомостей за 11 дней с 14 по 31.07.1942 г. Текст сохранился неплохо, кое-где числа утрачены, но таких мест немного. В каких единицах объема учитывалась вода, не сказано, скорее всего, в литрах.

Документ № 2. Акт

1942 г. 8 сентября. Мы, нижеподписавшиеся, начальник госпиталя № 1 Петру/шнов/, комиссар госпиталя Метлов И. /составили/ настоящий акт, что сего числа произвели изъятие ценностей у находившегося в бес сознании военфельдшера Чентимирова. Изъято:
1. Деньги 1 050 р.
2. Часы карманные исправные.
3. Часы ручные двое (немецкие).
4. Бин/окль/ один
5. Бритвы — три.

Такие документы составлялись с целью пресечения мародерства среди личного состава. Данных на Чентимирова найти не удалось. Судя по фамилии, он был с Северного Кавказа.

Документ № 3. Заметка из сохранившегося боевого листка.

§36.
30 июля сего года командир Малуха Е. Е. задержал неизвестного, пытавшегося засыпать выходы. По документам установлено, что им оказался бывший красноармеец 835-го стрелкового батальона Рубан И. Н. За отличное несение службы лейтенанту Малуха объявляю благодарность.
Начальник оборонительного участка каменоломен Бурмин, комиссар штаба...

Это выписка из «книги приказов», которая велась в Центральных каменоломнях. Фашисты использовали пленных советских военнослужащих для рытья шурфов с целью взрывов, а также для засыпания амбразур и выходов из каменоломен. Вот таким и был Рубан И. Н. из 835-го стрелкового батальона. Такого на Крымском фронте не было. В документе ошибка, надо было написать «835-го отдельного строительного батальона», который был и входил в 44-ю армию. О Малухе Е. Е. сведений нет. В приказах при оформлении §§ идут с первого, второго и т. д., а здесь § 36, что говорит о том, что в Центральных каменоломнях велась подробная «книга приказов». Этот документ хранится в экспозиции Областного краеведческого музея в Симферополе, найден в Центральных каменоломнях поисками в 60-х гг.

Документы с № 4 по № 7 найдены в Большом завале Коноваловым С. С. в 1987 г. В настоящее время они хранятся в фондах Керченского музея.

Документ № 4. Аттестационный лист

/На п/рисвоение очередного воинского звания на слу/шателя/
... КУКС (отделения командиров рот) /Лейте/нанта Рогового Ивана Моисеевича...
... времени в РККА с 1 октября 194... присвоения предыдущего воинского... /Социальное по/ложение — служащий. /Парт/ийность — беспартийный /Обра/зование гражданское-высшее.
военное — высшая в нев... товка при Ленингр
...с/х институте... ремя... командир дол...
Краткая служебная характеристика... Рогового И. М. предан делу партии Лени/на-Сталина/...и Соц. Родине. Идеологически устойчив... боев... обороне восточной окраины Керч.... в 1-м /запас, полку/ Крымского фронта. В бояхз... Крым.... должности командира роты мужествен-... немецко-фашистскими оккупантами... /прави/ тельственной награде ордену... ях за К/рым/ был ранен, /находясь/ в окружении в Ад... ноломнях... /достоин /очередного воинского
... старший...
/Коман/дир 2-го б-на 1-го удар/ного п/олка ... М...
Военком 2-го б-на 1... полка политрук Московкин.

Как видим, документ читается только удовлетворительно, но основное содержание понятно. Роговой И. М. числился слушателем КУКС, это курсы усовершенствования командного состава. Во фронтовых документах они, очевидно, проходят как «курсы младших лейтенантов». В составе 1-го запасного полка он воевал на восточных окраинах Керчи в должности командира роты и за героизм, мужество был представлен к ордену (какому точно, мы не знаем, ибо часть текста утрачена). Для новичка, только что попавшего на фронт, эти действия Рогового И. М. особо замечательны. Затем он также хорошо воевал в Аджимушкайских каменоломнях, за что был представлен к званию «старший лейтенант». Для нас интересны подписи начальников. Обратим внимание, что документ подписан командиром 2-го батальона 1-го ударного полка. Из воспоминаний Шайдурова С. С. читатель должен помнить, что этот «полк» состоял из командиров и политработников резерва Крымского фронта и, как боевая единица, существовал всего несколько дней. Значит, и этот документ относится к началу обороны каменоломен. Фамилия командира не сохранилась, но военного комиссара, политрука Московкина, читается хорошо. Соколов В. М. установил, что Московкин Степан Федорович родился в 1916 г. в с. Краснояр Бургинского района Чкаловской обл. (сейчас Оренбургской). На Крымском фронте состоял в распоряжении начальника курсов младших лейтенантов. В г. Орске удалось найти его жену Парамонову Анну Степановну. Она сообщила, что Московкин С. Ф. в 1939 г. закончил Орское зенитно-артиллерийское училище, служил в Баку, пропал без вести в Керчи.

Документ № 5

... тов/арищ П/утин Ма/лахий/ Антипатрович показал себя... как муж/ественный/ и хла/днокр/овный командир в оже/сточенных/ боях с немецкими фашистами в период с 1... по 19 мая 1942 г. по обороне Колонки... Перв/ом — ударном полку Бурмина... в боях по /обороне/ Аджимушкайских каменоломен. Товарищ /Пу/тин, командуя батальоном, им же сформированным в течение нескольких дней, заде/ржал про-движ/ение нескольких фашист... прикрывая переправу / наши/х войск. При наступлении... танков лично под/бил два немецких танка. В момент выхода из окружения тов. Пугин сме/ло вел батальон и вывел его из окружения, соедин/ив-шись с / гарнизоном каменоломен.
В трудные дни жизни в каменоломнях, когда... захватил наружные колодцы и оставил без воды гар/низон/ Путин, командуя ротой, ночью сделал с... поло... занял ротой оборону и в течение... д... наступление немецких фашистов, брать из колодцев воду.
При ночной вылазки для обеспечения ра... смело вывел роту через ам/бразуру/... немецких автоматчиков, обеспечив выход ро... вылазке тов. Путин был ранен.
... При пуске дыма тов. Путин, как верный сы/н/ Социалистической Родины, не оставил камено/ломен/... в плен немецким фашистам, как это сд/елали изменни/ки Родины, сдались в плен.
Тов. Пут/ин, стой/кий и мужественный командир, до конца предан партии Ленина-/Сталина/ и Социа/листической/ Родине — достоин награждения вы/сшей правительст/венной награ/дой Орденом Ленина.

В этом документе почти все понятно. Из содержания видно, что Путин М. А. сражался под командованием подполковника Бурмина Г. М. на заводе Войкова, командуя батальоном, и позже прорвался в Аджимушкайские каменоломни. При обороне подземной крепости показал себя положительно во время боев за колодцы и при этом был ранен. Судя по воспоминаниям Тюлева В. Г. (из д. Ковшово Сусанинского сельсовета Ленинградской обл.), «старший лейтенант Путин из Сибири» в самом начале обороны каменоломен был ранен в ноги, и его пришлось снести в подземный госпиталь. В найденном документе этот факт тоже зафиксирован. Так что, видимо, 5.07 во время вылазки, после которой погиб Ягунов, Путин М. А. был ранен вторично, что и нашло отражение в «книге назначений врача».

Документ № 6. Приказание

Командирам рот Нач. Ш. б-на приказал
3.07.42 свести в одно место группу ст. пу/леме/тчиков, в другую группу ручных пулеметчиков и 3 группу автоматчиков. С целью проведения занятия специалистом с боепитания. Матчастью для занятии обеспечивает командир роты. Начало занятий в 9.30 Н. Ш. б-на Л-т Скрыль.

Этот документ говорит о подготовке операции, после которой погиб Ягунов П. М. Лейтенант Скрыль неизвестен. Здесь, видимо, идет речь о капитане Скрыль И. С., о котором я уже писал. В документе могли просто неправильно прочитать воинское звание.

Документ № 7. Протокол закрытого партийного собрания от 18.07.1942 г.

Укрепленный район. Присутствуют членов ВКП(б) — 10. Кан. в чл. ВКП(б) — 1.
Председатель собрания — т. Лодыгин, секретарь — т. Норбей. Повестка дня:
О задачах продовольствия в условиях вражеского окружения. Докладчик — т. Лазорин.
Слушали: доклад Лазорина. В основном с задачами продснабжения мы справляемся удовлетворительно, особенно в последнее время. В недавнем прошлом были задержки со снабжением водой, по этой причине был случай недодачи 200 гр. воды на человека. Было время, когда на кухне оставались большие остатки. Это происходило из-за отсутствия весов. С установлением на кухне весов и выдачи пищи по весу недоразумения и разговоры о недостаче пищи ликвидированы. Факты подозрения со стороны бойцов, отдельных командиров и политработников (причем необоснованные) все же продолжают иметь место. Если мы иной раз и выдаем двум-трем лицам (при условии наличия остатков), то это с ведома руководства участка. Нужно ликвидировать хождение по кухне работников, которые не заняты на работе. Руководство батальонов и рот допускает задержку в получении пищи и нарушает наш график работы. Сегодня 12 рота задержала получение чая на 2 часа...
Далее текст почти не читается, только разбираются отдельные слова.
Слушали: Колесников (две строки читаются плохо)... стоит вопрос об увеличении количества воды. Вода необходима для стирки белья, ибо надо менять белье личному составу. Многие не меняли белье уже более двух месяцев, завелись вши. Борьба с этим злом — неотложная наша задача. Тов. Горошко, нужно взяться, как следует, за выполнение этой задачи. Второе — обеспечение дровами кухни. Партизаны должны помочь нам в этом деле. Порядок на кухне необходимо еще больше улучшить, это избавит от клеветы.
Лодыгин. Срок пребывания нас не ограничен, не исключена возможность и длительного пребывания еще до 2-х месяцев. Это вызывает необходимость добывания продуктов партизанским способом. Надо отбивать продукты от врага. Во всех подразделениях вопрос обсуждался раньше на партсобраниях и общих собраниях бойцов. Продовольственники, особенно коммунисты, не должны быть в стороне, а стать застрельщиками этого дела. Основное для нас — хлеб. Вопрос о воде с повестки дня не снят. Решение партсобрания по этому вопросу не полностью выполнено. Вопросы сохранения колодцев не решен. Второй колодец врагами завален. Мы не гарантированы от завалов и других колодцев. Имеющаяся тара до сих пор не занята водой. Нужно в течение недели обеспечить водой полностью и прекратить по этому вопросу рассуждения. Серьезный вопрос о дровах. Прекратить приготовление пиши на кухне мы не можем по условиям нашей катакомбы. Товарищ Норбей и Селезнев должны выявить наличие дров в катакомбе, чтобы мы могли знать, на что рассчитывать. В разрешении первых задач партизаны также должны участвовать, зная улицы деревни и складские помещения.
Желтовский. Наша задача почетная, и мы должны ее выполнить. Условия для добывания продуктов у нас очень сложные, но возможные. Всякая трава имеет витамин «С». Щерица и лебеда у нас растет под самыми амбразурами. Нужно заготовлять эти травы, а также зеленой кукурузы и другой зелени неограниченное количество. Это сохранит крупы и вообще все наши продукты... (далее оборвано)...
Лебеда и другая зелень имеет большое значение в увеличении питания и даже лечении. Вопрос с солью у нас очень тяжелый, есть случаи, когда отдельные командиры меняют 50 гр. сахара на мизерную долю соли. Следующий вопрос — замена жиров на свет другими видами освещения. Стирка и замена белья — важное и серьезное дело. Необходимо в наших условиях продумать вопрос дезинфекции белья. Одна стирка не дает того, что даст дезинфекция и стирка. Вся имеющаяся тара должна быть залита и как можно быстрее. Вопрос об использовании лебеды нужно держать в секрете, чтобы коварный враг не узнал раньше, чем мы используем лебеду, и не отравил ее. Поэтому вопрос бдительности — очень большая задача. А тов. Горошко допустил в качестве /работника/ человека, который струсил перед врагом и порвал свой партбилет.
Горошко. В снабжении водой я был новый человек и мне трудно было... (Далее текст оборван.)

В комментариях этот документ особо не нуждается. Все упоминаемые лица известны, за исключением Лазорина. Этот участник до сих пор не раскрыт, а он, похоже, был в этот момент начальником продовольствия, ибо Пирогов А. И. с этой должности был снят за нераспорядительность. Интересно выступление Желтовского В. И., который ориентировал коллектив на добычу «подножного питания». По сообщению Ильясова С. Ф., в последней группе аджимушкайцев велись разговоры, что Желтовский в каменоломнях в конце обороны организовал даже централизованное заготовление крысиного мяса. Это говорилось с некоторым юмором.

С автором нижеследующих воспоминаний Николаем Дмитриевичем Немцовым из пос. Гольма города Горловки Донецкой области на Украине я познакомился в конце мая 1967 г. во время проведения военно-исторической конференции в Керчи. Но от этой короткой встречи у меня о нем не осталось никаких особых впечатлений. Позже, когда мы с ним начали регулярно переписываться, я понял, что Николай Дмитриевич не только активный участник подземной обороны, но и человек, прекрасно владеющий пером, грамотно и даже художественно излагающий свои воспоминания и мысли. Тогда я попросил его «для истории» написать свои воспоминания, что он и сделал, отпечатав свой текст на машинке в нескольких экземплярах.

Немцов Н. Д. после окончания средней школы в августе 1940 г. был направлен учиться в Краснодарскую авиационную школу на штурмана-бомбардировщика. Здесь он учился до мая 1941 г. После этого его эскадрилью перевели в г. Ярославль в военную авиационную школу стрелков-бомбардиров, куда они: выехали 6 мая. В Ярославле курсанты занимались до сентября 1941 г., после чего их учебный аэродром заняло боевое авиационное соединение, а школу перевели на станцию Чердаклы Ульяновской области. Здесь учились до марта 1942 г. и сдали экзамен по специальности. По приказам того времени, курсанты летных школ выпускались сержантами-летчиками для боевых полетов на бомбардировщиках. Приказ о присвоении званий был направлен в Приволжский военный округ, но он был, видимо, не подписан из-за недостатка в нашей армии бомбардировщиков. Всех бывших курсантов направили в г. Грозный для переподготовки на новой материальной части, куда они прибыли в начале апреля. Но и здесь курсанты оказалась лишними. В середине апреля их отправили в военные лагеря г. Прохладное, где они начали подготовку для стрелковых подразделений. Убедившись в хорошей военной подготовке (бывшие курсанты прекрасно знали стрелковое оружие), их срочно стали готовить на Крымский фронт для формирования пулеметных и минометных подразделений. Через Анапу, Тамань в самом конце апреля бывшие курсанты прибыли в Керчь.

Немцов Н. Д. хорошо помнил своих товарищей по Ярославской школе и позже по борьбе в каменоломнях. Это обстоятельство заставило меня искать других курсантов. Но это можно было сделать успешно, опираясь на архивные документы. К сожалению, в Центральном архиве Министерства обороны документальный фонд Ярославской военной авиационной школы стрелков-бомбардиров отсутствовал. Но все же каким-то чудом сохранились денежные ведомости курсантов за январь 1942 г., где отражены звания, фамилии к инициалы. (Оп. 890089, д. 1). Опираясь на воспоминания Немцова Н. Д. и на некоторых других оставшихся в живых его товарищей из курсантов, мне удалось установить фамилии около 700 курсантов-ярославцев. Конечно, далеко не все они попали в каменоломни, но денежные ведомости дали возможность поставить поиск этих людей на вполне научную основу. Они помогли и оставшимся в живых курсантам восстановить свою службу в армии.

Воспоминания Немцова Н. Д.

Часть I

От переправы через Керченский пролив у нас осталась яркая картина: абсолютно тихий, безветренный вечер, очень много света от воды и от голубого неба и. словно купаясь в лучах заходящего солнца, мирно урча в синеве, барражировал над проливом истребитель. На фоне этого, по-мирному сочного красками вечера, на фоне бирюзы пролива и по-детски игрушечного И-16, на горизонте мрачно вырисовывался крымский берег, над которым висела, именно висела, а не двигалась, зловещая черная туча, словно хищная птица распростертым крылом накрывала свою жертву.

В этот момент мы не могли предполагать, что эта черная туча одним крылом зацепит нас, ввернув в пучину кровопролитных сражений, в пучину страшных лишений и жестоких, нечеловеческих испытаний.

Переправа прошла без каких-либо происшествий, и в кромешной темноте наш транспорт пришвартовался у причала завода им. Войкова, как информировал нас замполит, а сейчас, мол, пойдем в Керченские каменоломни. По прошествии 30–40 минут после высадки, через довольно-таки широкий проход мы вошли в ярко освещенное подземелье. Когда нас завели поглубже, перед нашими изумленными взорами предстали: комнаты, комнатищи и целые залы, разгороженные между собой дощатыми перегородками, вдоль которых, копаясь в своих немудреных солдатских пожитках, люди готовились ко сну. Нам отвели пустующее место и приказали располагаться на ночлег. Пища будет завтра утром.

Так состоялось наше первое знакомство с Центральными Аджимушкайскими каменоломнями, ставшими для нас вскорости и родным домом, и нашей крепостью. В этих каменоломнях все для нас было необычным: и их боевая слава прежних сражений, и очень давние, а порой и загадочные, надписи на стенах, выведенные коптящим пламенем, и их необычные размеры — нам рассказывали старожилы каменоломен, что они занимают площадь 4 кв. км, имеют подземные сообщения с дальними поселками и даже с Феодосией.{271} Только для этого где-то за Керчью надо выйти на поверхность, пройти с километр, а затем снова спуститься под землю. Потом уже, будучи солдатами подземного гарнизона, в свободное от вахт и занятий время, мы настойчиво искали этот проход, чтобы в одно прекрасное время увести гарнизон в старокрымские леса.

Так мы, половина 1-й эскадрильи, попали в резерв главного командования Крымского фронта, а вторая половина, на два дня позже прибывшая в Керчь, была направлена на передовую, но по пути, ночью, в районе села Марфовка, напоролась на немецкий десант и была уничтожена, так как никто не имел оружия. Об этом нам рассказал позже наш курсант Володя Волошенюк, чудом вырвавшийся из того котла и прибывший 15 мая в каменоломню грязный и оборванный, но вооружившийся по пути до зубов: автомат наш, автомат немецкий, в кармане «Вальтер», за поясом гранаты и в противогазной сумке гранаты.{272}

Судьба наша, в лице командования резервом фронта, не решаясь нас, авиаспециалистов, использовать по другому назначению, даровала нам недели две абсолютно праздной жизни, которую мы употребили в основном на детальное исследование каменоломен, с перерывами на принятие пищи, просмотр кинокартин и сон. Так что к моменту боевых действий в Аджимушкае мы уже довольно сносно ориентировались в подземелье.

Вечным безделье не могло быть. После прорыва немцами на Керченском перешейке линии фронта наши соединения начали отход к Керчи. Через Аджимушкай к переправам Керченского пролива двигались бойцы, грязные, измученные проливными дождями, непрерывными ожесточенными боями и еще безнаказанным хозяйничанием в небе немецкой авиации.

К 9 мая 1942 г. штаб Крымского фронта перебазировался в Центральные Аджимушкайские каменоломни, располагаясь на центральной галерее со стороны Царева Кургана, недалеко от трактора, который крутил генератор, освещавший каменоломню.

Из нас, бывших курсантов авиаучилища, сделали два взвода: минометный и пулеметный — и влили в состав батальона охраны штаба Крымского фронта, в котором мы и пробыли до 13 мая. Еще находясь в наряде днем 13 мая, мы видели, как штабные работники, спеша, освобождали сейфы от бумаг: часть их сжигали, а часть укладывали в чемоданы и большие портфели. 13 мая вечером мы сменились и, так как сутки не спали, то быстро уснули. Среди ночи были подняты по тревоге и получили приказ двигаться к переправе, а к какой, никто толком не знал. Штаб к тому времени с дежурной ротой переправился на Кубань. Так к утру 14 мая мы были у поселка Опасное, где увидели неприглядную картину: все побережье пролива было забито солдатами, техникой и вывезенным, брошенным военным имуществом. Как авиаторы, чувствуя, чем все это с восходом солнца станет для немецкой авиации, мы отошли назад в место, где во время налета можно будет укрыться. Что здесь началось через полчаса... Под бомбами немецкой авиации горели автомашины, горели люди. Вой пикирующих самолетов, разрывы бомб, крики раненых, изувеченных и горящих заживо людей, ружейная стрельба по самолетам каким-то кошмаром висела над проливом. Предвидя это и своевременно предприняв необходимые меры, мы со стороны наблюдали это массовое избиение людей. Когда первая волна бомбардировщиков отошла, какой-то майор начал организовывать людей хоть для какой-то обороны. Но люди, обуянные животным страхом, в панике бежали к проливу, пытаясь плыть на противоположный берег. Посоветовавшись между собой, мы решили, что наше место не здесь, а в Аджимушкае. Кто-то сказал, что, когда еще сражается Севастополь, уходить нам из Крыма стыдно, а если кто из нас кретин, то пусть лезет в воду пролива, и он из своего миномета поможет ему уйти к своим праотцам. Без лишних разговоров решили возвращаться в Аджимушкай, где и были часов в 11 дня. При подходе к Аджимушкаю попали под бомбежку, но отделались дешево, без потерь.

В каменоломнях, пока часть наших ребят вела торг с работниками военторга о продуктах, нам рассказали, что утром под Аджимушкаем, на аэроклубном аэродроме, был Маршал Буденный С. М., передавший приказ Сталина: «Ни шагу назад из Керчи!» Оборона каменоломен уже готовилась, и мы сходу влились в нее, так как имели и своих командиров, и при себе оружие: станковые пулеметы и ротные минометы. В два часа пополудни со стороны Камыш-Буруна, с горы Митридат в Керчь вошли первые цепи немцев. Наша линия обороны располагалась по окраине села Аджимушкай со стороны Керчи, потому что враг должен был подойти именно с той стороны. В наступивших сумерках вечера под 15 мая 1942 г. на околице Аджимушкая мы вошли в соприкосновение с немецкими автоматчиками. С этого времени начинается период активной наружной обороны каменоломен, а точнее — подступов к переправам Керченского пролива. Начался период борьбы за солнце, за воду, за маленький клочок родной земли.

Начиная с 15 мая и до 24 мая, село по несколько раз в день переходило из рук в руки: то под огнем вражеских танков мы откатывались под землю, то после отхода танков общей атакой из каменоломен снова забирали село, выбивая автоматчиков с чердаков. Но ночью хозяевами в селе всегда были мы. В первые дни обороны мы слышали артиллерийскую канонаду со стороны пролива, и особенно ожесточенные бои шли на заводе им. Войкова и в прилегающем к нему поселку. В первые дни немцы на нашем участке обороны применяли артиллерию, одиночные танки, крупнокалиберные пулеметы и ротные минометы. А после артиллерия перестала по нам бить, по зато во много раз плотнее стал минометный огонь. Бои были настолько непрерывные и ожесточенные, что подумать о еде и отдыхе просто было некогда. Да и кушать, собственно, было нечего: хлеба совсем не было, а была вначале в изобилии керченская сельдь, и копченая и соленая, но очень мало было воды, а после и она кончилась.

Как я сказал выше, в оборону каменоломен мы влились сразу же. Когда после обеда 14 мая мы получили приказ занять линию обороны над каменоломнями и заняли ее, то поняли, что организацией и подготовкой линии обороны руководит какое-то одно лицо, а не стихийно собравшиеся люди. К нашему приходу были уже отрыты окопчики для станковых пулеметов и их расчетов, одиночные окопы для бойцов и целые траншеи. Вначале линия обороны проходила впереди села Аджимушкай и по его сторонам, справа и слева (если смотреть на Керчь с Аджимушкая). Пулеметные огневые точки находились на Царевом Кургане, на церкви{273} и несколько по возвышенностям, недалеко от линии входов в каменоломни. Меня с пулеметом расположили недалеко от центрального выхода из каменоломен, недалеко от лаза, ведущего к трактору, дающему электроосвещение каменоломням. Вторым номером мне определили нашего курсанта Ивана Скибина, высокого веснушчатого и какого-то неуклюжего парня, родом, где-то, из-под Харциска Донецкой области. Потом его почему-то не стало, а были Леша Чернышев и Шевченко (не помню, откуда он родом),{274} были помощники и из других подразделений. Будучи первым номером станкового пулемета, естественно, чаще всего моя огневая точка находилась несколько сзади передних цепей защитников и несколько выше их, чтобы было видно и удобно бить по огневым точкам противника и по его очагам сопротивления. В первый день битвы у Аджимушкая, т. е. 15 мая, я не мог сориентироваться в обстановке боя, резко провести черту между нашими и вражескими позициями. На первый взгляд получался какой-то хаос, неразбериха, наконец, как будто отсутствие единого руководства боем. Но после присмотрелся и прекрасно понял — было и единое руководство, была и единая линия обороны. В первые два дня обороны всеми силами немцы стремились ликвидировать наши огневые точки и очаги сопротивления на Царевом Кургане, на церкви и в их окрестностях. Так что в первые два дня я был в привилегированном положении против других: за это время я ни разу не сменил свою огневую точку. Только и разворачивался то на Царев Курган, то на церковь. Необходимо было автоматчиков отсекать от танков, не давать им возможности просачиваться близко к нашим позициям. А после падения Царева Кургана и церкви немцы начали сжимать кольцо окружения, и к 20 мая каменоломни сражались в окружении, но проволочных заграждений немцы не делали до конца месяца, до времени, когда нас окончательно загнали под землю и 24 мая пустили газ.

Первые два-три дня летчиков, как нас здесь называли, судьба хранила — потерь среди нас не было. Пули как бы щадили нас. Первым мы потеряли Колю Корнейчука, родом из-под Бердичева, белоголового, лобастого, удивительно спокойного, душевного и всеми любимого хлопца. Его снял вражеский снайпер. За Колей погиб наш певун и гитарист Всеволод Фомин из Перми или Кирова. Как он пел романсы под аккомпанемент гитары!.. Затем во время очередного отхода под землю у самого входа в каменоломню у «Сладкого» колодца осколок мины настиг Яшу Абрамова, родом из Астрахани. Ночью было относительное затишье, и мы его использовали для поиска своих товарищей. Под утро в одном из подземных госпиталей на носилках нашли Яшу, раненого в надбровье — над глазом был вырван кусок кости. Мы его утащили в расположение своей роты, где он умер числа 22 мая утром. Остальных ребят не нашли. Затем контузило меня, за мною в обе ноги был ранен Миша Серкин, родом со станции Михайловка Сталинградской области.{275}

После первых нескольких дней обороны, в основном с потерей церкви, в рядах защитников каменоломен незаметно появился внутренний, но очень опасный враг — у защитников иссякли запасы воды, а ее источники находились под постоянным огнем противника. В то время в каменоломнях было более 10 тыс. бойцов и командиров, три больших госпиталя из тех, что не успели эвакуироваться, да прибавились наши раненые и плюс все гражданское население Аджимушкая — женщины, дети и старики с домашним скарбом и скотом. Вся эта масса людей просила пить и только пить. К тому времени установились на редкость очень жаркие дни, и нехватка воды становилась с каждым днем ощутимей и опасней. До этого воду мы брали из двух колодцев, расположенных в районе церкви, метрах в 20-и от входов в подземелье, но после 29 мая кольцо окружения сжималось все туже. Церковь мы не могли отбить у немцев, и они на колокольне посадили пулеметчика и снайпера, державших колодцы под постоянным обстрелом, и воду теперь приходилось добывать иногда ценой собственной жизни. Вода добывалась следующим образом: для вытаскивания воды из колодца приспособили длинную веревку, на обоих концах которой было привязано по ведру, а на колодцах в то время были блочки. И вот из каменоломен вырывается боец с ведром на конце веревки, подбегает к колодцу, набрасывает на блочок веревку с ведром и бежит зигзагообразно назад в подземелье. Другой боец, находящийся в каменоломне, распускает веревку, набирает ведро воды в колодце и по блочку подтягивает его к срубу. Следующий боец выскакивает из каменоломни с другим пустым ведром на другом конце веревки, подскакивает к колодцу, выхватывает из колодца ведро с водой, а пустое набрасывает на блочок и с водой бежит в каменоломню. И все начинается сначала. Не у всех счастливо кончалось — много их оставалось лежать у колодца, так и не получив глотка живительной влаги. Когда начинали брать воду из колодцев, немцы открывали бешеный огонь по церкви. Явно, что водой, добытой такой ценой, напоить всех не могли, и бойцы по собственной инициативе обследовали глубинные участки каменоломен в поисках воды. И такой источник внутри каменоломен был найден — это было стоячее озеро воды, просачивающей через толщу потолков и собирающейся в одном месте. Это было в глубине каменоломни между вторым и третьим батальонами. Дня через два эта вода была выпита и выбрана вместе с илом.

Пусть читающие эти строки простят меня, что, не рассказав еще толком о других событиях тех дней обороны Аджимушкая, я сразу приступил к описанию добывания воды. Да! Это так! Отсутствие воды, жажда — это был наш враг № 1, который иссушал, испепелял защитников больше, чем непрерывные бои. Жажда настолько мучила человека, изнуряла его, что он как-то глох, голос становился писклявым и скрипучим, язык разбухал и становился словно войлочный. Но мы все же были ходячие. А что испытывали раненые?! Когда возникла особо острая ситуация с нехваткой воды, когда выяснилось, что централизованно напоить всех невозможно, то раненых распределили между здоровыми и ходячими ранеными. Каждый здоровый обязан был своему раненому товарищу в сутки достать флягу воды. Моим подопечным был Миша Серкин. Теперь в перерывах между атаками, а в основном это ночью, необходимо было позаботиться не только о себе, но и о своем раненом товарище, т. е. надо было добыть почти две фляги воды. Точно не помню, то ли 22, то ли 23 мая, при поддержке танков, немцы загнали нас под землю и забросали колодцы камнями и трупами. Горстка автоматчиков, оставленная наверху, в основном вдоль выходов из каменоломен, не могла, конечно, помешать черному делу врага. Так мы остались без основных источников воды. Но в каменоломнях, в основном в районе второго батальона (это где находился подземный колодец), было много мест, где с потолков капала вода. Вначале бойцы, выделенные по 2–3 человека из подразделений, собирали ее в баночки из-под консервов. Но когда можно было дождаться такой воды?.. Тогда этих собирателей разогнали, и воду со стен начали сосать. Для этого в ракушечнике делалось маленькое отверстие, на рот накладывался кусочек марли, и начиналось сосание, маленькие капли воды попадали в рот. За одним приемом глотаешь воду, за другим — выливаешь во флягу. Но чем дальше, тем ограниченность во времени и страшная жажда заставила отказаться от марли, отчего почти у всех бойцов подбородок, губы, нос и лоб были порезаны об ракушечник. Позже эти порезы мы шутя называли подземными пропусками, по порезам мы безошибочно определяли своих. Между прочим, уже после газовых атак два провокатора и были в основном разоблачены своими чистыми губами. Под конец наружной обороны каменоломен этот способ вододобывания кто-то усовершенствовал: отверстие шомполом делали глубиной сантиметров 5–6, вставляли в это отверстие резиновый шлангчик из телефонного или электрокабеля, обмазывали глиной или грязью, а другой конец опускали во флягу или бутылку. Горлышко фляги со шлангом зажималось большим и указательным пальцем левой руки. Потом, прикладываясь губами, из фляги отсасывался воздух, а в нее короткой струйкой бежала вода или капала — это зависело от силы легких хозяина. Таким способом не более как за 15 минут насасывалась фляга воды, а потом можно было съесть рыбину и пососать воды себе. Таким способом добывание воды просуществовало до того времени, пока под один из колодцев была пробита штольня и воду начали качать пожарным насосом.

Но беда одна не ходит, прибавилась еще — кончились медикаменты. Раненых было нечем перевязывать. На перевязки шли простыни, нательное белье и другие материалы. Наши ребята, рыскавшие вокруг каменоломен, обнаружили в одном карьерчике (большая лощина) брошенную санитарную машину с большим запасом медикаментов. Решено было незаметно подкатить ее к центральному входу, а потом под прикрытием пулеметного и ружейного огня втащить ее в подземелье. Это было с успехом проделано. Раненых поступало так много, да плюс оставшиеся неэвакуированные, что встал серьезный вопрос об их кормежке. На первых порах для раненых было все, кроме хлеба — его не было где испечь. В тот же день бойцы соседнего подразделения в карьере, совсем недалеко от центрального входа, обнаружили брошенную походную пекарскую печь на резиновом ходу. Было приказано любой ценой втащить ее в подземелье. Ко мне подполз парень и вкратце рассказал в чем дело: когда эту злополучную печь с лощины выкатят на бугор перед центральным входом, сразу же необходимо мне сильным огнем накрыть немецкий крупнокалиберный пулемет, расположенный за каменной оградой Царева Кургана, иначе он наделает много беды. Но беда пришла с другой стороны: когда платформу с печью вкатили на бугор, а потом с гиком и свистом спустили ее прямо к центральному входу, поняли, что печка наша не лезет в подземелье по ширине — мешали боковые пристройки для пекарского инструмента. Что же делать? Печь закрыла центральный вход, а немцы в это время взбесились: с чего только могли обрушили огонь на маленький клочок земли. Казалось, еще мгновение — перекаленная земля вспыхнет. Сзади меня, со стороны церкви, подходил немецкий танк и уже прицеливался к моему бугорку. Пока я еще на своем месте мог держаться и огрызаться, кривые подкрылки печи начали чем попало рубить, бить и минут через 20 печь со скрежетом железа о боковые стенки каменоломни втащили в подземелье и торжественно установили в боковой галерее, правее центрального прохода, метрах в 15-и от выхода. На другой день раненые получили по небольшой порции свежего хлеба, испеченного наподобие высоких лепешек. Этот день в шутку называли хозяйственным днем. Перебирая в памяти те 9 или 10 дней боев за село Аджимушкай, я не могу вспомнить в памяти ни одного дня светлым или солнечным, хотя солнце пекло немилосердно, а с левой стороны за Царевым Курганом так соблазнительно выступала синева Керченского залива. Земля, поднятая взрывами мин и снарядов, и тучи газов тротила плотно закрывали небо, создавая впечатление сумерек, как в день затмения солнца. Казалось, что можно разобрать в этом хаосе из пыли, взрывов и криков?.. В общей сумятице и грохоте боя явственно различаю усиливающуюся автоматную трескотню у одного из домов. Вскорости там начали квакать и взрывы мин. Ох, уж эти мины — сколько их было выпущено на нас?.. Оказалось, группа бойцов подползла к крайним домам с целью убрать с чердаков автоматчиков, но были немцами преждевременно обнаружены и кинжальным огнем прижаты к земле у палисадника. Казалось, уже конец, и вырваться из этого огневого смерча нет никакой возможности. Автоматически поворачиваю пулемет, подправляю прицел и начинаю короткими очередями бить по окнам чердаков двух ближних домов. А в это время замечаю, как, прячась в неровностях местности, буквально вжимаясь в землю, к одному из злополучных домов подползает какой-то боец. Он то быстро переползал, то мгновенно затихал на месте. Первое время его никто не видел, а потом обнаружили и немцы, и наши. Противник стрелял по смельчаку со всего, с чего в данный момент мог стрелять, а наши подняли крик о бесполезности его затеи. Я вначале стрелял короткими очередями, а когда заметил фонтанчики пыли от своих очередей, пересекающие чердачные окна, в дикой ярости и злорадстве, крича что-то страшное и дикое, начал бить сплошной очередью. Что значит все сжимающееся и сжимающееся кольцо разрывов мин вокруг по сравнению с азартом дуэли, с общим захватом боя. Стреляла уже и вся каменоломня, и какое-то сплошное «А-а-а-а-а!» сопровождало смельчака, несмотря на сильный огонь быстро приближающего к дому. Еще бросок, и он скрылся в переулке. Миг абсолютной тишины, а потом взрыв на крыше дома и бросок зажатой в кольце огня группы бойцов, которые тоже скрылись в переулке. Оказывается, тот смельчак видел больше, чем видели другие: он видел, с какого чердака больше всего достается окруженцам, и решил их выручить. А дальше выжимание вражеских автоматчиков пошло довольно просто и легко, так как операция осуществлялась с тыла домов. Камрады сами спешат убраться с чердаков, пока Иван не помог.

Под прикрытием нескольких танков вражеские автоматчики очень близко подошли к каменоломне со стороны церкви, и человек 10 проникли в церковь. Сразу же за немцами в церковь вскочило несколько наших бойцов — там завязалась драка. Чтобы не дать немцам возможности помочь своим в церкви, мы всеми силами, огневыми средствами отсекаем их от танков и прижимаем к земле. Минуты через две, не желая лежать, они поднимаются и, дико оглядываясь назад, убегают в ближайший переулочек, а на их месте, как ни в чем не бывало, из-за церкви, хохоча на бегу, вырываются два лохматых черных чудища. Пока немцы опомнились, они скрылись в ближайшем от церкви лазе каменоломни, таща какую-то кастрюлю. Оказывается, эти два чудища, так испугавшие немцев, в пылу боя нечаянно зашли на противоположную окраину села и в одном из дворов нарвались на хозяйственное подразделение немцев, где стояла кухня. Увидевший их повар хотел крикнуть, но от ужаса не успел этого сделать и с открытым ртом был застрелен. На выстрел из соседнего двора выскочило несколько солдат, но также были убиты. Быстро осмотрев двор и ничего не найдя, кроме кастрюли с топленым сливочным маслом, они решили прихватить ее с собой и, давясь от смеха из-за выражения лица незадачливого повара, появились из-за церкви.

Земляной пыли было так много, такой густой пеленой висела она в воздухе, что, казалось, проникала не только в нос, в рот и скрипела не только на зубах, а проникала через кожу и сушила суставы. Облегчение наступало с приходом темноты. Хотя света и не прибавлялось от осветительных ракет, но минометный огонь значительно уменьшался, а следовательно, и воздух делался чище и, конечно, прохладней. В это время можно сбегать в каменоломню, подзапастись водичкой, узнать новости с других участков, узнать, кто ранен, кто убит, и перед утром, повиснув на краю окопчика всем чертям назло, с полчасика подремать.

Только на заводе Войкова и прилегающем к нему поселке бой не утихал ни днем, ни ночью. Мы знаем, что оборону там держат танкисты и остатки каких-то десантных частей. В течение всех суток по заводу немцы бьют из шестиствольных минометов, снаряды которых летят через наши головы где-то из-под села Баксы. Там был настоящий кромешный ад, казалось, что там уже не может быть ничего живого. Немцы пытались с помощью танков сломить сопротивление защитников, но каждый раз они подрывались на гранатах, которыми их забрасывали из подвалов домов. В ту ночь с 18 под 19 мая и на заводе Войкова как будто наступило затишье, в крайнем случае, огонь сократился. Но перед самым рассветом на окраине поселка агрофабрики, а потом и в нашем секторе с другой стороны карьера, что отделял каменоломни от Царева Кургана, внезапно вспыхнула сильная перестрелка. Мне хорошо было видно, куда фрицы били из крупнокалиберного пулемета от Царева Кургана. Обычно ночью мы мало стреляли — не было в том никакого проку, а тут все обрушили свой огонь на Царев Курган и по огневым точкам левее и сзади нас. Через какое-то время через карьер и по его окраине к нам начали вначале одиночно, а потом группами просачиваться бойцы неизвестного подразделения. А когда бой кончился, мы узнали, что перед утром, прорвав свое и наше кольцо окружения, к нам в каменоломни пришли остатки, человек 300, защитников завода Войкова.

Привел их подполковник-танкист. Фамилию его вскорости забыл, а его много раз видел: невысокого роста, плотный, с продолговатым лицом, черный, с покатыми плечами. Одет был в темно-синие брюки-галифе и в серую гимнастерку танкиста. Потом, после гибели нашего полковника, руководство подземным гарнизоном этот подполковник-танкист взял на себя.

После 20 мая положение гражданского населения в каменоломнях очень осложнилось. Большая скученность людей, нехватка, а потом полное отсутствие воды — этот вопрос для командования подземным гарнизоном встал на первый план. И было решено разрешить всем желающим из числа женщин, детей и стариков покинуть каменоломни. К исходу дня 22 мая в каменоломнях осталось только 15 семей — старых партизан, которые остались, видимо, по специальному заданию. В дальнейшем они дали нам много полезных советов: первый колодец начали рыть прямо в газоубежище 1-го батальона, но они отговорили и указали другое место. Да и такой важный вопрос в первые дни, после газовых атак, как вентиляция каменоломни, решали, видимо, также гражданские.

После того как гражданские покинули каменоломню, я еще находился с пулеметом и Лешей Чернышевым в секрете по охране заброшенного лаза в каменоломню со стороны церкви. Задача была: блокировать проникновение в подземелье немецких солдат и всякой нашей мерзости: провокаторов, шпионов и другой сволочи. После напряженных дневных боев ночью лежать за пулеметом, обложенным камнями, и смотреть в провал лаза — очень утомительно. Зажигать свет и курить категорически запрещено. Много раз я лбом бился о ручки «Максима», но голова все равно падала. И вот Леше показалось, что кто-то пробегал перед лазом и, крикнув «Немцы!», он бросил гранату. Но она ударилась о край потолка лаза и разорвалась впереди нас. Меня спас щиток пулемета, а Лешу осколок фанаты зацепил за роговицу левого глаза. Так больше Леша левым глазом уже не видел. К концу дня с этого поста нас сняли и перебросили к центральному проходу. Вместо Леши вторым номером дали Шевченко (ни имени, ни домашнего адреса его не помню). Пулемет я расположил у выемки против центрального входа. Сектор обстрела уже был невелик: Царев Курган и часть поселка впереди справа от меня. Рано утром сзади подошел танк и прямой наводкой посшибал нас и загнал под землю. К обеду общим рывком из-под земли мы снова заняли полосу на поверхности вдоль выходов. Снова подошел танк, стал против центрального входа и начал его методически обстреливать. Между танком и центральным входом был бугорок. Если танк орудие опускал чуть ниже, то попадал в вершину бугорка, поднимал чуть ниже — попадал в пачку ракушечника над самым входом. Прямого попадания в проход у него никак не получалось. При старом положении ходов, когда по центральному ходу зайдешь под землю, то сразу же метра через два центральная галерея заворачивает вправо и так с небольшим уклоном идет вниз. Этот поворот у нас много сил забрал, когда тащили пекарню... Так вот за этим поворотом собралось много начальников, больших и малых, и начали судить и рядить, пойдут ли немцы под землю или нет и как уничтожить немецкий танк. Позиция у танка, между прочим, была очень удобная — хороший круговой обзор и хорошее прикрытие со стороны автоматчиков. Подползти незамеченным нельзя было, надо было бить его только с расстояния. В это время подходит какой-то лейтенант в каске, плащ-палатке, с вещмешком за спиной под плащ-палаткой, с ПТР в руках и говорит, что он попробует подбить танк — есть один патрон. Сняв плащ-палатку, после очередного выстрела танка, он выскочил и быстро пополз на вершину бугорка, и только он его достиг, в это время — удар снаряда: одна нога лейтенанта высоко, высоко подлетела вверх, а лейтенант остался лежать ничком на бугорке. И долго еще на его спине дымился вещмешок.

Меня с пулеметом снова хотели определить наверх, но какой-то майор велел не делать глупостей: и так оружия остается мало. По его указанию, отойдя от входа вниз метров на 5–7, прямо на центральной галерее я установил «Максим», бока обложил большими кусками ракушечника и так остался лежать до утра на случай проникновения немцев под землю.

Утром ко всем выходам подошло очень много бойцов ~ готовилась очередная атака. Но она успеха не имела. Выскакивающие из каменоломен солдаты тут же в упор расстреливались немецкими автоматчиками и из пулеметов. Атака захлебнулась. Было еще две попытки рывком овладеть хоть небольшим плацдармом наверху. Но этому не суждено было осуществиться. Силы были уже неравные, да и сказывалось нечеловеческое напряжение сил последних 5–6 дней, без воды, без пищи, без сна. По боковым проходам от центральной галереи на носилках и просто на земле лежала масса раненых, и все чаше залетавшие в каменоломни связки гранат взрывной волной очень тревожили их. Они просили и умоляли унести их вглубь каменоломни, подальше от выходов. Но сделать это было пока некому. У меня всегда был для пулемета неприкосновенный запас воды — две фляги. Но, чувствуя, что наверху стрелять уже не придется, тайком я отдал воду раненым.

После обеда 24 мая (но мне все время почему-то кажется, что это было 25 мая) мне велено было с пулеметом опуститься еще ниже, т. е. в глубь каменоломни по центральному проходу. Если по центральному ходу зайти в каменоломню, то метров через 15–20 справа в галерее стояла пекарня, а еще чуть ниже и вправо — расположение штаба обороны каменоломен. В этих местах я не был уже несколько дней и, когда, перетащил своего «Максимку» ниже и осмотрелся, то был очень удивлен, что штаба на старом месте не было. Значит, он перебазировался куда-то глубже. Рота наша так и осталась по центральному проходу внизу слева. Не успел я еще как следует устроиться на новом месте, как у выходов прозвучала серия мощнейших взрывов, которые в глубине каменоломен отозвались сильной взрывной волной, сшибающей с ног зазевавшихся бойцов. Позже пробегающие солдаты сообщили, что немцы взрывают и заваливают выходы. Ходячие раненые начали покидать свои места и уходить вглубь каменоломен, лежачие остались на месте, ожидая своей участи. Взрывы все ближе и ближе приближались к центральному входу. Мой второй номер Шевченко еще на поверхности осколком был ранен в позвоночник, и его втащили под землю. Последний день с пулеметом я занимался один, а потом помочь устроиться на новом месте мне прислали Лешу Чернышева. Через какое-то время взрывы прекратились, и установилась гнетущая душу подозрительная тишина. Оставив Лешу обкладывать наши позиции камнями, я побежал вверх по центральному проходу с целью забрать Мишу Серкина и унести его вглубь каменоломни в расположение нашей роты. Когда я уже шел с Мишей вниз по каменоломне, где-то справа, а потом и сзади раздались жуткие вопли и крики «Газы, газы, газы!», «Где выходы?», «Ой, помогите!». Это кричали раненые. Трактор еще работал, и свет на центральной галерее еще был. Когда я остановился перевести дух и огляделся, от ужаса дыхание мне совсем перехватило: по центральному проходу вниз, вслед за нами, двигалось светло-серое облако, такое плотное, что где оно проходило лампочку, света уже не было видно. Дыхания совсем не стало — это, оказывается, Миша, повиснув у меня на шее за спиной и боясь, что я его сейчас брошу, так сдавил мне горло, что у меня в глазах зеленые круги пошли. Надо было очень срочно что-то предпринять. В каком-то угаре кладу Мишу под стену, вытаскиваю свой противогазный шлем со шлангом (коробки фильтров мы давно позакидывали, а в сумках носили фанаты и свои немудреные вещички). Надеваю на Мишу маску, шланг запихиваю под гимнастерку, голову заматываю шинелью и оставляю его лежать под стеной. Потом себе на лицо натянул пилотку, голову замотал плащ-палаткой и, прижавшись к Мише, лег рядом, дав ему слово ни при каких обстоятельствах его не бросить, а если суждено умереть, то умрем вместе. Еще когда я пеленал Мишу, вверху по центральному проходу раздался огромной силы взрыв — и свет погас. Значит и трактор взорвали. Еще больший ужас сковал члены и парализовал волю, а инстинкт самосохранения заматывал голову. Снова послышались взрывы, но уже меньшей силы. Что творилось в каменоломне?! Страшная паника и нечеловеческий ужас перед неизвестностью бросал людей по каменоломне в поисках спасательных выходов. Изрыгая слова проклятий, взывая о помощи, здоровые в кромешной темноте подземелья спотыкались о ползущих тяжелораненых, падали, снова схватывались, но падали через другого раненого. И многие уже никогда не смогли подняться. Какой-то дикий вопль: «А-а-а-а!» удалялся в сторону выходов и там пропадал. Чтобы себе представить каменоломню во время первой газовой атаки, надо обойти ее и осмотреть всю на другой день рано утром, пока немцы еще не предприняли второй газовой атаки: каменоломня была усеяна трупами задохнувшихся, а во многих местах они лежали друг на друге — снизу, безусловно, были тяжелораненые с широко разбросанными руками и растопыренными пальцами. Это с помощью своих рук они подтягивали свое непослушное тело, стягивая с себя о встречающиеся камни кальсоны. В таком нечеловеческом напряжении сил, полуоголенные, они и застыли, а сверху на них остались лежать, видимо, те, что бежали через них. Каменоломня постепенно затихала и со временем погрузилась в какую-то липкую, могильную тишину. Помощи уже никто не просил. В горле першило, и во рту чувствовался какой-то незнакомый сладковатый вкус, язык, словно распарившись, не умещался во рту, а сырость пола и ужас положения сковал члены. Сколько веков лежали мы с Мишей, трудно сказать. Почувствовали только, что дышать стало легче. Понемножку разматываю свои «противогазы». Да, воздух почти чист... С трудом уговариваю Мишу полежать, а я ощупью проберусь вглубь каменоломни и, может, встречу кого-нибудь живого и тогда вернусь за ним. Нужен был свет, хоть маленькая лучина, а правду сказать — нужна была хоть какая-нибудь живая душа, нужен был человеческий голос. Ощупью двигаюсь вглубь каменоломни. Спешить нельзя — можно размозжить лицо при падении.

Правду говорят, что на небе есть Бог, а на земле добрые люди. Впереди забрезжил огонек. Я вышел в расположение нашей роты. В нише галереи горят две стеариновые свечи и вокруг сидят командир роты, Павел Антропов, Федор Байкин, Володя Волошенюк, Леша Чернышев, Петр Калиниченко, Петр Попов, Федоренко, Смолин и кто-то еще.{276} Все грязные, лохматые, с устало повисшими головами, со взглядом отчужденным, с полным безразличием. Со света меня не видно. Стою, смотрю на них, и страшное рыдание перехватило мне горло. Но плакать нечем — внутри сухо, в горле сухо, и, кажется, мозги тоже высохли и под волосами шелестят. Из темноты я вышел на свет и своим звериным рыком, вместо плача, их пугаю. Вид у меня, видимо, тоже очень «красивый».

Я окружен своими товарищами, они меня терзают — «откуда я?». Но, сотрясаясь в беззвучном плаче, я ничего не могу сказать. Рука поднялась и показала в сторону прохода, а из себя я выдавил, что там Миша. Когда мы пришли немного в себя, взяли свечку, и Антропов помог мне перенести Мишу. Он, грешник, меня уже и не ожидал. Сколько радости и благодарности было в его взгляде! Но были мы еще под впечатлением случившегося, мы были душевно опустошены, мы были парализованы, и все хорошее и человеческое до нашего сознания еще не доходило. Ужас первых минут газовой атаки, видение беспомощных, погибающих в страшных мучениях людей, крики о помощи и «Где выходы!. Где выходы!» еще страшной картиной, кошмаром стояло перед глазами. В довершение ко всему дурманящая жажда огненным потоком растекалась по всем членам и уголкам организма и иссушала, испепеляла все внутренности. Иногда казалось, что кровь испарилась и настолько загустела, что прекратила свое движение по жилам. Мысль притупилась, все желания отпали, кроме одного, завязшего в каком-то уголке иссушенного мозга — «воды!», «пить!». Хоть маленький глоточек, хоть каплю, чтобы смочить эти шершавины во рту, о которые постоянно спотыкается язык, как уставший путник на неровной дороге. Как мы мысленно ругали людей, тех, кто на свободе, за их расточительство, за их варварское обращение с самым дорогим что есть на земле — с водой. Ведь, наверное, до сих пор на станции Туннельная под Новороссийском у входа в туннель из трубы, вбитой в скалу, бежит прозрачная струя воды, своей прохладой и живительной силой способная заменить нашу загустевшую кровь, способную вернуть нам силы, зажечь надежды и простые человеческие желания. Один глоток, только одни глоток!.. А ведь он сбегает в грязный кювет железнодорожного полотна и, бесполезно истратив свою целебную силу, бесследно исчезает в хаотически набросанных камнях.

До фронта и во время полетов и так, купаясь, мы видели мутно-грязную, кипящую в бурунах Кубань, мы видели широкую гладь Волги и Костромы, мы видели стремительный в своем беге, как лихой конь чеченца, Терек и много других речек и речушек. Но никакое другое видение водных источников не мутило так наше сознание как видение этой хрустально-чистой струи на станции Тоннельная, бьющей со скалы. Настолько реально ее представляешь, что хватаешь котелок и подставляешь его под нее. Еще миг — и будешь пить, нет не пить, а просто лить в горло, в жилы. Но струя мгновенно отодвигалась, и ты снова остаешься с глазу на глаз со страшной действительностью. Читающий эти строки, не суди нас слишком сурово и не удивляйся нашим видениям. Последние два дня были такими горячими во всех отношениях, что воды мы почти не видели и не было времени пососать потолка. Пришибленные случившимися событиями и мучимые страшной жаждой, все прилегли. Разговаривать не хотелось, и о чем в этот момент можно было говорить? Как и что совершилось, никто из нас еще не знал. Жизнь многократно доказала, что весь коллектив гениальным быть не может, но один гений среди массы всегда найдется. У нас таким гением оказался Антропов, хотя и раньше за Пашкой мы наблюдали, что просветленные мысли к нему приходили всегда раньше, чем к другим. В данный момент молчание нарушил именно он, как бы между прочим спросил, кто хорошо знает дорогу к трактору. Каждый подумал про себя, не собирается ли Паша вновь осветить каменоломню, но вслух никто ничего не сказал.

Эту злополучную дорогу лучше меня никто не знал, о чем я и сказал. Антропов велел мне взять одну свечку, спички и идти за ним. Дорогой он мне сказал, что если трактор в удовлетворительном состоянии, то почему же должна пропадать вода в его радиаторе. Теперь все понял и я. Чем ближе мы подвигались к выходу, тем больше на нашем пути попадалось трупов. Обходить их было некуда, а только переступать. Трактор оказался в лучшем состоянии, чем мы ожидали его найти: передом, т. е. радиатором, он стоял к стене и во время взрыва выхода недалеко от него обрушившая с потолка пачка ракушечника одним концом придавила зад трактора, а другим уперлась в стену, так что наш милый трактор остался стоять, как бы под шатром с совершенно свободным подходом к радиатору. Я светил, а Паша подполз под радиатор и налил ведро отличнейшей воды, если не считать части керосина. Возвратившись с водой, мы оделили каждого солдатской кружкой воды (300 г), а Мише еще налили и флягу. Ходили мы еще два раза к трактору, но воды той не стали трогать, а оставили ее на следующий день. Смолин был оставлен дневальным на посту, а мы легли заснуть. Неизвестно было, что нам принесет день грядущий. Да и неизвестно, есть ли кто в каменоломне еще, кроме нас? Каменоломня молчала. Утихли и мы, забывшись коротким, но тревожным солдатским сном.

Часть 2

Короткий и очень чуткий был наш сон в ту ночь. Неутоленная жажда, кошмарные видения дня не могли способствовать спокойному сну. Так что, когда мы услышали разговор с дневальным какого-то командира, сразу же все вскочили. Он говорил, что уже 5 часов утра. Необходимо поднимать людей и собирать их по каменоломне, так как времени у нас очень мало, а работы очень много. Из-под пенсне на нас смотрели запавшие усталые глаза. Видимо, этот полковник уже давно не ложился отдыхать. Этого человека я видел впервые и не знал, кто он. Когда он ушел, командир роты сказал, что этот полковник является начальником обороны каменоломни. Фамилия не была сказана, и я ее не знал. Так и было: «Полковник был», «Полковник сказал», «Полковник приказал». Как-то мы не вникали в то, чтобы знать фамилии старших командиров. Сказывалось то, что здесь мы были новенькие, мы были чужие, а потому и старались держаться друг дружки. Это было первое знакомство с командиром подземного гарнизона.{277} Первую побудку он делал сам. Ему надо было знать, сколько людей и где они располагаются.

Подъем ни для кого из нас не был неожиданным или неприятным, наоборот, он для нас был избавлением от кошмарных видений, от гнетущих мыслей, от головных болей (видимо, от газа), от судорог, сводящих скулы, от жажды. Когда мы двигались, когда мы что-то делали, ничего этого мы не замечали. А в момент кратковременного бездействия все наши беды сразу же на нас ополчались. Поэтому понятна была наша радость этому первому подъему в необычайной обстановке. После побудки были определены задачи каждого бойца. Первое — это были выставлены посты у оставшихся невзорванных выходов. Все остальные брошены были на строительство газоубежищ. Надо было очень спешить, так как немец мог еще раз повторить газовую атаку, место для устройства газоубежища было уже выбрано — это была большая ниша в ракушечнике с уже готовыми тремя стенами, а четвертую надо было возвести из камней и устроить в ней дверь. По специальностям распределялись сами по ходу работы: кто умел хоть немного класть, клал стены, а мы, несмышленые, носили плитки ракушечника, постельное и нательное белье, одеяла, обмундирование и другой хлам. Так как какого-нибудь раствора для кладки стен не было, то камни перекладывали этим тряпьем. Помню, притащили мы два красных тулупа. Как жаль было их закладывать, но надо было спешить. После мы узнали, что такие газоубежища строили еще в двух местах, т. е. в каждом батальоне.

С самого начала боевых действий в этом районе каменоломни я не был. Это был район каменоломни между центральной галереей и карьером, что идет до Царева Кургана. Эта часть каменоломни была двухэтажной,{278} до эвакуации на Кубань здесь располагался штаб Крымского фронта. После, во время боев с 15 до 24 мая, со стороны Царева Кургана немецкие танки обстреливали верхние этажи и со временем их обрушили. Но это нисколько не влияло на нижний этаж, и до самой газовой атаки там располагались раненые. Вот здесь мы и лазали, собирая всякий хлам для кладки стен. Чего только здесь не было: после штаба остались новенькие сейфы-сундучки, полно набитые деньгами банковской упаковки — красные тридцатки, дорогие кожаные чемоданы с дорогими личными вещами, горы первосортного красного и черного хрома, какие-то тюки белой мануфактуры. Но все это переворачивалось и смотрелось безо всякого интереса. То, что мы искали, нам не попадалось, а нам нужно было личное оружие — наше отечественное или трофейное. В наших условиях иметь при себе пару пистолетов было намного удобнее, чем всегда таскать винтовку или карабин. Автоматов у нас было очень мало. Так что пистолет — это была мечта каждого.

Мы вспомнили вчерашние события и решили, что около выходов то, что мы ищем, обязательно найдем. И только было направились к выходам, как навстречу бегут часовые и кричат: «Газы!» Все бросились к строящимся убежищам. Было около 9 часов утра. Кладку немного не успели окончить — осталось заложить верхний ряд и завесить двери одеялами. Недоложенную стену запихали всяким тряпьем, а двери снаружи и изнутри завесили смоченными в воде одеялами. На мой пулемет теперь было два расчета — я и один с другого подразделения. В центральной галерее выставили моего «Максима» с расчетом в противогазах и с большими ватными тампонами, приложенными к вдыхательному клапану коробок. Все свободные от наряда зашли в газоубежище — оно сейчас держало испытание на прочность. Сюда были снесены и все оставшиеся раненые. Людей в газоубежище было полно — все сидели на полу, тесно прижавшись друг к другу. Тут же командиры стали держать совет, где нужно рыть колодец, так как после газоубежища это был вопрос первостепенный важности. После рассмотрения нескольких предложений колодец решили делать здесь же, в газоубежище. Чтобы не откладывать дела в долгий ящик, немедленно приступили к работе: обчертили круг диаметром в два метра и по очереди начали обдалбливать контуры будущего колодца, а потом начали выдалбливать и середину. Долбить надо было сухой, плотный ракушечник, но все так хотели пить, что даже самые малосильные бойцы, в причитавшееся им время отработки, вкладывали всю свою силу и энергию. Долбили и штыками, и тесаками с СВТ{279}, и саперными лопаточками — всем, что было в данный момент под рукой. Ведь к этой работе еще не готовились. Но работать пришлось недолго — чувствовалась нехватка воздуха. У каждого пот катился градом и дыхание было прерывистым. Коптилку оставили только одну и то с чуть мерцающим огоньком. Часам к 11 наружный патруль дал отбой, и все покинули убежище.

Отсиживаясь в убежище, мы узнали все подробности вчерашней трагедии. После обеда с русского аэродрома, что у железнодорожной станции Керчь, немцы начали завозить авиабомбы крупного калибра (до 250 кг) и взрывать их у выходов или над ними, отчего они обваливались. А потом в оставшиеся дыры забрасывали баллоны с каким-то газом и дымовые шашки. А так как газ в каменоломни не шел, ток воздуха был обратным (с каменоломни к выходам) — то сзади этих баллонов и шашек они бросали гранаты с толовыми шашками и взрывной волной загоняли газ в подземелье. Только взрывы гранат прекращались — и газ поворачивал назад. Так что, кто был в глубине каменоломен, или совсем не пострадал, или пострадал мало. Те, что были ближе к выходам, в панике выбрасывали документы, бросали оружие, срывали знаки различия и, выскакивая из каменоломни, сдавались в плен.

После отбоя одни остались доделывать убежище, другие пошли пососать водицы, а третьим было дано задание у выходов собрать все личные документы и оружие сдавшихся в плен. Мы, конечно, пошли к выходам. Метров за 10 от входов трупов уже не было — было чистое место, а в метрах в 5-и, что можно было увидеть!.. Какие хочешь документы, фотографии, блокнотики, альбомчики, всякие знаки различия и, конечно, то, что мы искали — пистолеты. Я взял «ТТ», так как еще с училища был с ним знаком, а «Наган» припрятал. Если «ТТ» отберут, то у меня будет замена.

В нашем секторе от центральной галереи до 2-го батальона оставались невзорванными всего 3 выхода. Здесь-то мы и собрали все, а собирать было что — ведь нас оставалось только 1/5 состава, а 4/5 задохнулись и сдались в плен. Так что сейчас, если находят в каменоломне документы, трудно судить: то ли он погиб в каменоломне, то ли в первую газовую атаку попал в плен. Но все собранные тогда документы мы сдали в штаб. Собирая документы, мы слушали, как где-то наверху сидит немей и канючит: «Русь, русь! Иван, ком гер! Вода, вода пить». И все с начала начинает. Кто-то неосторожно оступился — и тут же в проход полетела граната. Вреда она нам никакого не сделала, так как бросать гранату сверху вниз под себя очень неудобно, и она взорвалась у самого входа.

Пока мы возились у входа в штаб, приходили 3 человека гражданских и отговорили наших командиров рыть колодец в газоубежище. Они разъяснили, что работы сделать здесь надо очень много, а воды почти не будет. Они указали новое место в районе 2-го батальона, там где он и есть сейчас. На новом месте решили работу организовать по-другому: была выделена специальная команда — человек 15 здоровых хлопцев, и создали им все необходимые условия: достали несколько ломов, кирок и лопат, доставляли воду в флягах. Работали они днем и ночью (хотя у нас было одинаково, что день, что ночь), приостанавливали работу только во время пуска газа.

А газ немцы пускали регулярно с немецкой пунктуальностью в одно и то же время три раза в сутки: мы называли завтрак, обед и ужин. Так длилось до 1 июня, а потом пускали по два раза, потом по разу, а потом, наверное, числу к 5-му совсем прекратили. Каменоломня затаивалась, словно сплошь вымершая, но стоило только фрицу мельком показаться у не-заваленного выхода, как он тут же падал сраженный. И еще в другом случае каменоломня ощетинивалась, извергая из темноты подземелья фонтаны ружейного и автоматного огня. Подлости немецкой нет границ — они пошли на другую провокацию: к выходам пригнали пленных и заставили кричать, что им в плену хорошо, чтобы мы не боялись и выходили наружу, нас ожидает наверху чуть ли не райская жизнь. А мы, стреляя, кричали, что это у них, наверное, от хорошей жизни и холодной воды такие слабые и дрожащие голоса. Был случаи, когда один пленный вскочил в каменоломню крича: «Братцы, не верьте! Не выходите!» Но тут же был срезан автоматной очередью. После этого немцы завалили оставшиеся выходы. Подземный гарнизон был блокирован. От Царева Кургана, над бровкой карьера, между селом и выходами и до церкви каменоломня в 2 кола была окружена колючей проволокой с огневыми точками, так метров через 50, а ночью вокруг проволоки выставлялись дополнительные посты. Карьер был минирован, особенно насыпь узкоколейки.

После строительства газоубежища нас разбили на батальоны: 1, 2, 3-й. Мы оставались в 1-м батальоне и располагались у штаба обороны. У нас же был и продуктовый склад. 2-й батальон был за нами. Там рыли колодец и находился склад боеприпасов. Мы туда ходили на дежурства по его охране и всегда приносили немного пушечного сала для каганца. Так что свет у нас всегда был, и «фрица бить» вшей обычно собирались на наших нарах.

3-й батальон находился в районе колодцев (в сторону церкви). Там была кухня. И там же, у нас тайком поговаривали, делается подземный подход под одним из колодцев для водоснабжения подземного гарнизона. Пока шло рытье колодца, по всей каменоломне был объявлен аврал: надо было убрать трупы, похоронить их в каменоломнях и навести армейский порядок. Когда начали хоронить первые трупы, мы поняли, что у нас ничего не получится: ракушечник был крепкий, и с помощью наших инструментов вырыть несколько братских могил просто не в наших силах. Надо было придумать что-то другое. Заметили, что прошло уже почти две недели, а трупы не разлагаются и не издают неприятного запаха. Решили тогда поглубже в каменоломне выбрать место и там погибших складывать один на другого штабелем, а когда освободимся, то перехоронить их. Место для кладбища выбрали в глубине каменоломни между 1 и 2-м батальонами и складывали там умерших до последнего дня. Когда убрали задохнувшихся, каменоломню подмели и к этому вопросу больше не возвращались.

Кроме перечисленных работ у нас были другие работы, о выполнении которых не все знали. Так 3-й батальон, как я сказал, делал подходы под один из колодцев. 2-й батальон в нескольких местах по старым заваленным выходам разбирал обвалы, чтобы дать возможность дыму из кухни 3-го батальона выходить из каменоломни, а одну из этих лазеек вскорости использовали во время вылазки для выхода на поверхность. Наш взвод 1-го батальона работал совершенно секретно. Через обвал первого этажа каменоломен делали три секретных выхода наружу, так называемые амбразуры: северная, южная и средняя, обращенные в сторону Царева Кургана. С этих амбразур впоследствии мы вели наблюдение за передвижением немцев, за их работой по изоляции каменоломни от села, тайком выслеживали зазевавшегося фрица или румына и под общий шум перестрелки снимали его, засекали место, где немцы ликвидировали подходы к каменоломне, чтобы мы не могли ночью выходить за село. И много другой полезной работы выполнялось через эти амбразуры. Через них же впоследствии выпускали «двойки», уходящие на связь с Большой землей.

Колодцы не были еще готовы и воды не прибавилось, но чем больше мы оставались под землей, тем больше пропадала жажда и начал проявляться голод. Во время наружной обороны продукты можно было найти в любом конце каменоломни. У нас кто-то из ребят спал на мешках с табаком «Красная Кубань». После строительства газоубежищ все продукты взяли на строгий учет и снесли в одно место. Табака получали на десять закруток, сельди выдавали, если небольшая, по две штуки, а если большая — одну на двоих. Кроме всего мы получали по 20 штук конфет «подушечки» и по куску топленого масла. Больше ничего не могли дать, так как не было воды. Кроме того, был строгий приказ, запрещающий разводить костры, вплоть до расстрела, так как вентиляция каменоломни была плохой. Но первое время мы, грешники, все равно нарушали этот приказ. Еще когда мы возвратились с переправы 14 мая, у военторговцев разжились кое-какими продуктами, том числе двумя ящиками коньяка и полмешком риса. Один ящик коньяка сразу раздали и распили перед занятием позиций, продукты постепенно съели, а рис остался, так как без воды применение ему не могли найти.

А о судьбе второго ящика коньяка я так и не знаю, мотаясь с пулеметом.

И на поверхности я о нем просто забыл. Так вот, когда в каменоломне навели образцовый порядок, то свободного времени стало больше, и в этот период несколько дней мы шкоду и делали: насосешь вдвоем по фляге воды, берешь стакан рису (солдатскую кружку), с досок наколешь лучинок и незаметно вдвоем идешь по каменоломне далеко вглубь от кладбища.

В одном месте переползали на животах, проходили в какие-то проломы в искусственных стеночках. Потом там разводили костер, немного распаривали рис, заталкивали маслом и засыпали сахаром-песком. Половину котелка съедали, а половину воровски несли в газоубежище. Там теперь был госпиталь и тоже по-воровски кормили своих раненых. Но это было нечестно по отношению к раненым, которым никто ничего не приносил.

И от большого соблазна этот злополучный рис через несколько дней мы сдали на склад, заявив, что нашли его.

А вскорости нам объявили, чтобы брали ведра и шли в 3 батальон получать воду. Дали нам по кружке воды, а через несколько часов принесли чай. Говорят, что заработала штольня, пробитая под колодец. Правда, на другой день я ходил на кухню, так, не доходя ее, справа под стеной, видел ручной пожарный насос и около него бочки с водой. Это была первая победа.

Спали мы на нарах, сбитых из досок, которые мы поснимали с перегородок. Нары были сплошные, и они для нас были все: и место отдыха, и клуб, где велись беседы на самые разнообразные темы, и площадь, где по утрам зачитывались сводки Совинформбюро, и столовая, и красный утолок, где проходило что-то вроде комсомольских собраний. Там у нас и патефон играл, и пели. Как мы хорошо пели! И всегда начинали с «Черного ворона», что из кинофильма «Чапаев», только мы ее пели немного на свой мотив. А сколько шло бесед и на какие темы: как мы построим свою жизнь после войны, что мы будем кушать, как лучше приготовить то или другое блюдо. Кроме патрульных, которые несли службу у наиболее опасных, наиболее уязвимых мест каменоломен, откуда немцы могли проникнуть в каменоломни или заслать своих лазутчиков, был еще один вид патрулей, так называемые «слухачи». В то время, когда мы приступили к рытью колодца, стали наводить порядок в каменоломне и заниматься другими хозяйственными делами, мы заметили, что во многих местах каменоломни в потолках немцы что-то долбят. Когда тишина и хорошо прислушиваешься, то явственно слышно, как будто где дятел долбит дерево. Вначале этому почти не придали никакого значения. Но после все разъяснилось; над теми местами, где мы располагались раньше, немцы производили ряд взрывов, и так как кровля в тех местах была тонкая, то она обрушалась, и заваливало подходы к лазам, которые мы проделали. После этого случая и стали назначать специальный наряд «слухачей», которые ходили по каменоломне и засекали места, где был слышен стук. Если в этом районе находились люди или какое-нибудь имущество, то все это перебазировалось в более безопасное место, которое нам указывали опять те же гражданские лица. Организация и руководство у них было свое, но действовали мы вместе. И часто, охраняя штаб, мы видели, как они с полковником и старшим батальонным комиссаром о чем-то совещались.

Кроме таких ничем не примечательных будничных дней, наступил день большого праздника, вернее, такого торжества, которое не часто увидишь в самые большие праздники уже в мирное время. Не могу припомнить, в какой из дней июня месяца наши шахтопроходцы дошли до воды, и приток ее был настолько значительный, что она не давала работать. Глубина колодца была уже более 10 метров. На этом работу решили прекратить. Когда воды собралось уже около метра, тогда только все узнали, что мы победили — вода есть и прибывает еще. Все свободные бойцы бросились к колодцу.

Полковник был уже там. После краткой, но торжественной поздравительной речи к защитникам каменоломни полковник лично благодарил бойцов, участвовавших в сооружении колодца, и сказал, что их обязательно внесут в список на представление к наградам. И тут радость прорвала людей: 15 землепроходцев были подхвачены на руки и с криком «ура» шествие двинулось со 2-го батальона к штабу обороны к центральному проходу. От ликования каменоломня гудела и дрожала, люди обнимались, целовались и плакали. Наша организованность и упорство победили. Врагу не удалось удушить нас газами и жаждой. Много мне в жизни приходилось видеть торжеств и праздничных салютов, но ничего похожего я больше не видел и сам не испытывал.

Когда две бочки были наполнены водой, го велели приходить и получать ее для подразделений: на первый случай кружку воды для питья и кружку для умывания. Это был верх счастья, можно сказать, уже обреченных людей. Это была настоящая победа! И мы ей радовались, и мы ею гордились. На другой день в штаб пришли все те же гражданские и посоветовали полковнику: воду выбрать и колодец копать до тех пор, пока не кончится ракушечник и не появится песчаник. Потом воды будет много, и будет она постоянно. Их совета послушались и прорыли еще свыше двух метров. Воды действительно стало много и очень хорошей. С этого дня в каменоломне начинает нормально работать кухня на всех, а не только для госпиталей. На завтрак нам готовили чай, на обед хоть и очень, очень редкий суп — или с рисом, или с вермишелью, или с пшеном. А на ужин снова чай. Хотя и скудная пища, но горячая и три раза в день. Только одно нас стало беспокоить — это отсутствие соли. У нас ее не было совершенно. Раньше нас спасало изобилие сельди, но ее стало очень мало. На неделю нам давали по две маленьких рыбешки, которые утром вытаскивали с тряпочки, легонько натирали ими десны и снова прятали. Голод нас так не страшил, как отсутствие воды. Севастополь еще сражался, и помощь ему обязательно будет или с Керчи, или из Феодосии, или из того и другого места сразу. Моральный дух наш был еще очень высок. Когда воды стало в изобилии, нам устроили баню. Было нагрето немного воды, и в боковой галерее мы раздевались и, стоя на досках, обмывались. Старое белье не надевали, нам дали новое, которое пошили там же в каменоломне из той бязи, что в свое время мы находили тюками. Это очень подняло дух солдат.

Наша кухня состояла из нескольких различной величины чугунных котлов, установленных на камнях. Подогревали котлы, спаливая различные деревянные предметы, которых в каменоломни было изобилие: доски с перегородок, кузова с автомашин, которые были загнаны в подземелье во время сдачи Керчи. Когда окончили сооружение колодца и кухня заработала на полную мощность, «слухачи» доложили о большой активности немцев в районе между штабом и колодцем, над вторым батальоном и в районе кухни. В течение многих дней над этим местом был слышен стук. Командованием были приняты меры безопасности: сменили стоянку кухни, часть второго батальона перевели за склад боеприпасов, укрыли колодец. От первого батальона немцы стучали немного в стороне. Прошло несколько дней — и через равные промежутки времени три огромнейшей силы взрыва потрясли каменоломню. Такой силы взрыва мы еще не испытывали. Взрывы были настолько сильны, что мы думали, потолки обрушились и камни давят нас. Так тяжело было дышать. Но это сильная взрывная волна сдавила дыхание и погасила в каменоломне все светильники. Когда после взрыва смятение улеглось и начали обследовать каменоломню, то в районе каждого батальона, где немцы долбили потолки, зияли три огромных дыры, пробитые в потолках насквозь. Метрах в 20-и от расположения 1-го батальона зияла дыра, но ни обвалов вблизи, ни жертв не было. Наш участок каменоломни выдержал испытание с большим запасом прочности. Второй батальон пострадал больше всех, видимо, потому, что тот участок каменоломни сырее других. Над тем местом, где спали люди, обвалилась с потолка плита ракушечника и накрыла спящих, было привалено часть склада боеприпасов, а у колодца с потолка обрушилось несколько глыб, но сам колодец не зацепило.

В 3-м батальоне, над тем местом, где располагалась кухня до переноса ее, зияла такая дыра, как и над 1 и 2-м батальонами. Все прекрасно поняли, что среди нас был человек, хорошо знающий расположение каменоломни, и что эта сволочь нас предала врагу. Были приняты срочные меры по строжайшей охране имеющихся ходов и по обнаружению других, что мы не знали. Подозрительно шатающихся по каменоломне личностей задерживали и препровождали в особый отдел штаба обороны. Усилили охрану самого штаба, колодца, склада боеприпасов и кухни. Продовольственный склад находился при штабе. Думая этими взрывами нанести нам чувствительный удар, враг просчитался. Вместо радости он получил много хлопот. Грунт со взорванного потолка осел в каменоломню конусом, и через время мы поняли и опробовали на практике, что этот конус можно использовать для вылезания наружу. По договоренности с постом какой-либо амбразуры, дежуривший там боец давал знать, что вблизи провала немцев нет. Тогда по обрушенному конусу один из бойцов с автоматом выбирался наружу и занимал оборону. В это время внутри каменоломни к провалу подбегали два бойца с ротными минометами и ящиком мин и под корректировку первого через дыру начинался обстрел Аджимушкая. Это длилось недолго — не более 5 минут, а какой эффект получался! Сверху со всеми деталями передавали, как под обстрелом миномета по селу начинали метаться фрицы. Долго потом это событие, со всеми более обрастающими подробностями, обсуждалось в подразделениях и особенно в госпиталях. Люди как-то встряхивались, живо изображали мечущихся немцев и от души весело смеялись.

Представьте себе, что после этих событий с тремя взрывами в каменоломне ликвидировался такой пост как «слухачи».Немцы уже больше нигде не долбили и ничего не взрывали. К каменоломне каждое утро пригонялась партия русских военнопленных, которые разбирали разбитые дома, сарайчики, каменные заборы и бричками таскали весь материал к трем дырам и засыпали их. А другая часть пленных была занята установкой третьего ряда проволочных заграждений вокруг каменоломни. Немцы рассчитали правильно, что по своим мы стрелять не будем. Да и как можно было поднять оружие на эти ходячие, золотушные и часоточные скелеты, человек по 10 вцепившись в бричку. Этой работе мы не препятствовали, так как, во-первых, они нам делали полезное дело (выше насыпали конус, по которому легче было выбираться наружу), а во-вторых, сам вид пленных был лучшим дополнением к листовкам, которые немцы забрасывали в эти дыры с приглашением сдаваться в плен и с описанием райской жизни в плену. Да еще иногда зазевавшийся фриц попадал на мушку нашим ребятам. Видя бесполезность своих усилий засыпать провалы, немцы бросили работу, а у нас после этого добавилось три новых поста охраны. После в эти провалы немцы изредка бросали гранаты или гранаты с привязанными толовыми шашками, жертвами которых стали два наших часовых, брошенные взрывной волной об стену и убитые, полковник — командир подземного гарнизона каменоломни — и старший батальонный комиссар, разрядившие невзорвавшуюся гранату или какой-то другой взрывоопасный предмет. Но об этом будет идти речь ниже.

Немцы так замуровали нас, так окутали колючей проволокой, что были уверены, что вылезти за пределы каменоломни у нас нет никакой возможности, ведь вдобавок к огневым точкам, секретным постам и минным полям в течение ночи над каменоломней не гасли осветительные ракеты. Но мы все же за пределы проволоки уходили, и неоценимую услугу в этом нам оказывали секретные амбразуры, через которые мы получали полнейшую информацию об окружающей нас обстановке. Например, мы видели, как немцы ставили мины в карьере на полотне узкоколейки, а потом ночью смогли их снять, не трогая их сбоку насыпи. Самоуверенные фрицы даже не допускали мысли, что при таком освещении ночью по минированному участку да еще на возвышенности можно проползать незаметно. А оказывается, накрывшись плащ-палаткой, это очень легко делать. И именно по полотну этой узкоколейки мы доползали до Царева Кургана, где были их огневые точки, выползали с карьера, подпирали колючую проволоку колышками, проползали ее и рядом с немцами, вдоль каменного заборчика, уползали в огороды и уходили в село. Это нелегкий был путь, но менее опасный, так как немцы считали, что по нему мы не могли ползти, притом по минному полю.

Двухсторонней связи с Большой землей мы не имели. Правда, был у нас в штабе и приемник, и передатчик, но последний с самого начала обороны не работал — говорили, что нет питания, а приемник работал, и ребята ходили в штаб крутить динамку для питания этого приемника во время приема сводок Совинформбюро, которые после завтрака зачитывались бойцам. Это было священное время, и без надобности в это время никто никуда не отлучался. Однажды «добрая ласточка» с Большой земли посетила нас. Самым лучшим постом (нарядом на пост) были ранее упоминающиеся мною амбразуры: с них была видна Керчь в обрамлении зелени акаций, синева Керченского залива и порт, по которому последнее время с Тамани бьет наша артиллерия, видны были все подступы к Аджимушкаю со стороны аглофабрики. и просматривалась часть села. Но это видно, если чуть-чуть подняться на бровку возвышенности — амбразуры располагались как бы в выемках. А если уставал наблюдать, то можно было около амбразуры вытянуться и, не замеченным противником, полежать на солнышке — ведь нас двое на посту. После сырости и прохлады подземелья, лучшего блаженства и не придумаешь. Даже голод забывается. Стрелять с амбразуры строжайше запрещено: о существовании этих лазов противник не должен знать. В наряд заступали рано утром, когда солнце готовилось показаться из-за горизонта, а фриц дремлет, а менялись, когда солнце заходило. Это мы сами придумали так, мол, чтобы около лазов было меньше движения. А на самом деле, чтобы растянуть удовольствие пребывания на свежем воздухе. Мне кажется, командование нашу заботу раскусило, но не стало перечить, и такой порядок укоренился.

Мы заметили такую вещь: почти каждое утро после восхода солнца из-за горы Митридат выскакивало одно-два звена истребителей и обрушивало огонь на станцию Керчь. Выходя из атаки через Аджимушкай, они улетали на Кубань. Знаете, как приятно было наблюдать такую картину. Желая дать о себе знать на Большую землю одерживало верх, и своими соображениями мы поделились в штабе обороны. Мы предлагали: после очередного вылета, когда самолеты будут идти через Аджимушкай, с места в стороне от амбразур выпустить несколько красных ракет. Нас выслушали и согласились. На следующее утро, еще до рассвета, кажется, Антропов уже спрятался в одной из выемок и стал ждать наших птичек. В это утро в налете на станции участвовало два звена, и после выполнения задания одно звено прошло севернее Аджимушкая, а одно летело примерно через церковь, и в это время было дано 2 выстрела красной ракетой. Самолеты как будто не заметили их и пошли своим курсом. Как вдруг один из них отделился и, сделав разворот, низко прошел над каменоломнями, но ракет у нас больше не было. И сделав еще разворота два, самолет ушел за пролив.

На следующее утро мы их поджидали снова, но со станции самолеты летели стороной, и снова один самолет изменил курс и пролетел над каменоломней и, ложась то на одно крыло, то на другое, внимательно осматривал под собою местность. Потом вернулся еще раз и, помахав крыльями, ушел на Тамань. Что тут после делалось: немцы открыли такой сильный огонь по каменоломне, что можно было подумать, будто на них напало не менее 2-х армий. А мы ликовали — наш собрат нас заметил и нас приветствовал. После этого с неделю, каждое утро, краснозвездные птицы, помахивая крыльями, приветствовали нас. А потом, хотя налеты на Керчь продолжались, наша ласточка к нам ни разу не прилетала.

Активизация нашей артиллерии и авиации под Керчью вселяла в нас надежду на то, что, несмотря на неутешительные сводки с фронтов, время работает на нас и высадка десанта уже не за горами — ведь Севастополь еще сражается. Каменоломня снова зашевелилась, заволновалась, ведь если будет десант, то работы и нам будет. В связи с этим на случай высадки десанта командование каменоломни разработало план действия каждого подразделения. Настолько мы уверовали в реальность десанта, что спать ложились с оружием, чтобы по сигналу оказаться как можно быстрее в бою. Попутно с этим разрабатывался план, как наладить связь с Большой землей. В нашей роте было проведено комсомольское собрание в присутствии одного лейтенанта из штаба. Как его фамилия, не знаю. Запомнилось, что он был молод и был в новой гимнастерке, и на нем была новая скрипучая портупея. Он к нам часто ходил: то ли ему нравилось у нас, то ли это был комсорг подразделения. На собрании стоял вопрос о необходимости наладить связь с Большой землей, чтобы иметь лучшее взаимодействие с высаживаемым десантом. Рекомендовалось из числа наших курсантов отобрать 2 человека лучших из лучших. Выбор пал на астраханцев Байкина Федю и Антропова Павла — парни еще крепкие, отличные пловцы и, основное, надежные. Они без колебания согласились идти на связь. План был таков: как только стемнеет, часов в 10 вечера, группа покидает каменоломню и через заводской поселок выходит на берег залива, накачивает автомобильные камеры, которыми их снабдили, и добираются до полузатопленного в бухте корабля и остаются на нем на день, чтобы можно было осмотреться. С наступлением сумерек следующего вечера с помощью тех же камер вдоль вышек, выставленных в бухте и уходящих в пролив, выйти из бухты и за ночь постараться подальше отойти от берега. В проливе должны присутствовать советские корабли, а нет, значит, добираться к Таманскому берегу, рассчитывая на свои силы. Это был очень длинный, но менее охраняемый путь. Со стороны Чушки, как доложили наши разведчики, Крымский берег был очень укреплен и, несмотря на небольшую ширину пролива, выйти в него очень и очень трудно. В один из вечеров мы тихо распрощались со своими дорогими товарищами, пожелав им счастливого пути. При удаче через несколько дней они должны быть на берегу Керченского пролива. После, будучи уже в плену в Керченском лагере, что находился в средней школе им. Горького, от нашего курсанта Фридмана Натана{280} (родом из г. Енакиево, Донецкой области) узнал, что Байкина и Антропова он видел в этом лагере. Они были захвачены на берегу залива, брошены в этот лагерь, а вскорости куда-то вывезены. Больше их я не встречал. Я помню, что еще несколько групп мы выпускали через амбразуры на связь с Большой землей, но кто они, не могу вспомнить.

Июнь месяц у нас был очень кипучий и деятельный: мы строили газоубежища, сооружали колодцы. Мне все время почему-то кажется, что колодцев у нас было два: один из них располагался в том месте, где в самом начале обороны был штаб подземного гарнизона, и что во время одного взрыва обвалившимся потолком был похоронен. Сколько я ни вспоминаю свою жизнь в Больших Аджимушкайских каменоломнях, видение этого колодца меня никогда не покидает.{281} Также мы хоронили мертвых и наводили порядок в каменоломне, ходили в разведку и охотились за немцами, слушали сводки Совинформбюро и пели песни, а на первом плане всегда были разговоры о десанте: когда он будет и откуда, как дружно мы его поддержим и насколько у нас хватит сил преследовать врага, чтобы не дать ему опомниться и закрепиться. И каких замысловатых вариантов помощи не предлагалось! И все это решалось не в каких-то штабах армий, а представьте, у нас на нарах. Керченский полуостров у нас был разбит на квадратные метры, и каждому солдату определено, что на нем делать.

И мы все же дождались — командование подземного гарнизона решило организовать так называемую «массовую вылазку» из каменоломни. Уж слишком тихо мы себя ведем. Основная цель была: отработка в максимально сжатые сроки выхода подземного гарнизона на поверхность и включение его в боевые операции по оказанию помощи десанту. А попутно ставилась задача по выявлению огневых точек противника вокруг каменоломни и, при удаче, запастись продуктами. Весь расчет делался на внезапность и организованность. К 10 часам вечера каменоломня ожила и загудела, как развороченный улей. Накопление участников вылазки началось у заготовленных ранее лазов. Но их было мало и очень узкие. Я выходил через лаз во втором батальоне недалеко от колодца. С собранным «Максимкой» вылезти я не мог, из-за малой ширины лаза тело пулемета снимал от катков, а на поверхности снова собирал. Ночь была темная, но ясная. На небе ни облачка. Земля была так нагрета и так пахла полынью, что казалось, если упадешь, то подниматься уже не захочется. С залива чуть-чуть потягивал прохладный ветерок.

Первыми вышли автоматчики — и словно растаяли в темноте. За ними вылезли мы с разобранными станковыми пулеметами и быстро начали их собирать и занимать позиции. За нами вышли минометчики, а за ними остальные стрелки. Время было выбрано удачно: после дневной жары немцы благодушничали, ракеты пускали очень редко, и дополнительные посты вдоль проволоки не были еще выставлены. За какие-нибудь 10 минут мы подготовились к бою, и по команде (сверчком, как у футболистов) пулеметы и минометы накрыли немецкие огневые точки вдоль проволоки, а автоматчики гранатами начали крушить проволочные заграждения. Весь удар нацеливался на село и промежуток между селом и Царевым Курганом, потому что мы знали, что здесь не было минных полей.

Нападение для немцев было настолько неожиданным, а наш порыв таким стремительным, что ближние огневые точки были сразу же смяты, и кто из немцев остался жив, драпанул в сторону Керчи и завода, а наши уже хозяйничали в селе. Все шло очень хорошо, но оказалось, мы очень плохо знали расположение немецких огневых точек со стороны Малых каменоломен, а в данной вылазке это оказался наш тыл. Когда я довольно добросовестно обрабатывал своего «старого друга» — Царев Курган, вдруг сзади и чуть слева от меня над землей вырывается осветительная ракета и с шипением закружилась около ящика с лентой, за который держался второй номер. Это было так неожиданно. Я только успел крикнуть: «Отбрось от ящика...», а второй номер, как поддерживал ленту во время стрельбы, так вгорячах с нею и подхватился, а в это время очередь с крупнокалиберного пулемета. Моего помощника ранило в спину, а кожух тела пулемета в двух местах пробивало. Второго номера втащили в каменоломню, а мне примерно через час выдали наверх второе тело пулемета (было у нас запасное), и, поменяв позицию, я снова включился в общий бой. Таким образом был ликвидирован один наш минометный расчет (так в тексте, прим. А. В. В.). Но уже чувствовалось, что к утру немцы опомнились, собрались с духом и оказывают нашим упорное сопротивление. В три часа утра также, свистками, был дан отбой. Кто с чем только не возвращался. Но основное: немецкий гарнизон охраны каменоломен был разгромлен, часть оружия и боеприпасов унесены, а также и продукты. Все быстро было сплавлено под землю. Правда, было некоторое замешательство, когда четверо товарищей прискакали на лошадях и не могли придумать, как их опустить под землю — лазы не позволяли. Но управились: лошадей постреляли, тесаками разрубили на куски и утащили в каменоломню. Надо было спешить, так как прибывшие немцы с Керчи и завода начали сильный минометный обстрел. Сколько смеха было и шуток. Потери во время вылазки были очень незначительные, но как она взбодрила людей, встряхнула их и как-то по-особенному сплотила. Каждый участник понял, что он еще представляет силу, а в момент внезапности еще очень грозную силу. Долго потом вели разговор об этой вылазке, смакуя во всех подробностях, как от них убегали полураздетые фрицы. Много было шуток и смеха. Вспоминали о моем втором номере, который после ранения в спину бежал с коробкой от ленты и кричал: «Ой, бл-ди, убили! Ой, бл-ди, убили!» Но постепенно возбуждение той ночи проходило, и жизнь снова входила в старую колею.

Меня часто спрашивают: чем мы в каменоломне занимались, был ли какой-нибудь распорядок дня, занятия или собрания? Поверьте мне, все было, жизнь была построена в каменоломне, как в любой боевой части или в воинском подразделении, кроме, конечно, строевой подготовки. Все по строгому распорядку дня — без него это уже не воинское подразделение, тем более подразделение, всегда находившееся в боевой готовности. Как я уже говорил выше, вся жизнь наша вне наряда проходила на нарах — это для нас был и учебный плац, и красный уголок, и комната для занятий, и спальный корпус. Вся работа проводилась там. Утром, точно не помню (кажется, в 8-м часу), был подъем. Несколько минут давалось на разминку и для приведения себя в надлежащий вид, своего рода туалет. В нашем взводе был патефон и несколько штук пластинок. Патефон этот ребята нашли где-то в заброшенной каменоломне, где располагался штаб Крымского фронта. После подъема всегда заводили патефон, и после не весьма приятного сна в сырости и холоде музыка так взбадривала, что даже забывалось, где ты в данный момент находишься. Потом, в ожидании завтрака и сводки Совинформбюро, одна часть бойцов начинала уборку в расположении своего подразделения, другая часть шла в госпиталь, чтобы там навести порядок и помочь медперсоналу, а часть шла в 3-й батальон за чаем для нас, здоровых, и за супом для госпиталя и получали еще продукты на целый день: сахар или конфеты, селедочку, табак. Каждый боец знал свою очередность, куда ему идти сегодня. А чтобы случайно кто не забыл, что ему завтра делать, то вечером перед сном командир подразделения всегда напоминал, куда кому завтра идти. Только в госпиталь вынести умершего или что-то помочь всегда шли бойцы, свободные от других нарядов, т. е. кто находился под рукой. Раньше всех вставали те, кому нужно идти в штаб крутить динамку, те, кому идти на посты к амбразурам, к колодцу, складу боепитания, к штабу и дыре, что немцы пробили в потолке. Потом приносили продукты и чай! Все это старательно, но без жадности, делилось и определялось. Подменялись люди на постах, чтобы они получили продукты и попили чаю. Потом приносили сводку Совинформбюро, зачитывалась она и во всех подробностях обсуждалась с предположением развития событий на фронтах на сутки и более вперед. Особенно внимательно следили за событиями на фронте под Севастополем. Потом, если могли организовать хороший свет, с полчасика упражнялись в разборке и сборке оружия с закрытыми глазами, а потом чистили его и смазывали. В другие дни, вместо ухода за оружием, время занималось на повторение армейских уставов, на обсуждение вопросов: как лучше и быстрее выбрать место для пулемета или миномета, как правильно окопаться и многие другие вопросы. А перед обедом оставалось часа 3 свободного времени. Это было самое интересное, самое заполненное время. Так как всегда, в любое время суток, хотелось есть, то и разговор начинался с еды: кто что ел дома на гражданке, как лучше приготовить то или другое блюдо. Притом каждый имел такие познания в кулинарии, что можно было подумать, все работали поварами, а не учились на авиаштурманов. С какой теплотой, с каким жаром каждый из нас вспоминал свой родной дом, родные поля и леса, горы и реки! Попробуйте доказать Федоренко, что кроме Сумщины, кроме его Кролевецкого района, на земном шаре есть места куда красивее и богаче, заикнитесь только Володе Волошенюку о том, что и Астрахань, и Краснодарский край, и Украина, хоть и без Черного моря, но прекрасные во всех отношениях места нашей Родины. Рассказами о красоте и богатстве города Сочи с морем, горами и лесами, его окружающими, Володя большинство нас уговорил, когда мы освободимся (когда освободят), то для того, чтобы мы пришли в норму, нам обязательно дадут неделю отдыха, и мы все поедем к нему на родину в г. Сочи. Большую часть времени проведем в лесу, в горах, а закрепим свой отдых на море. Володя немного шепелявил, а потому его страстные рассказы о неповторимой красоте сочинских гор и лесов, о душевной красоте и доброте людей делались еще более убедительными и привлекательными. Взволнованные рассказы о прекрасной довоенной жизни, о чудесном времени, которое наступит после окончания войны, заканчивались, а затем вначале тихонько, потом громче, кто-нибудь затягивал песню. И не было человека, который бы остался равнодушным к ней, который бы не подтянул. Ведь мы были очень молоды, очень мало видели и еще меньше познали жизнь. У каждого из нас дома остались любимые, которых мы недолюбили, недоцеловали и о которых в данный момент мы ничего не знали. У каждого из нас за плечами было по 20 прекрасных лет, а впереди еще более прекрасных. Естественно, такой взрыв чувств и мыслей находил себе выход только в песне, в душевных предвоенных песнях. И как результат всего этого, под конец мы запевали или «Ревела буря...», а чаще всего:

Ты не вейся, черный ворон,
Не маши бойцу крылом.
Ты добычи не добьешься,
Черный ворон, я не твой.

Эту песню мы любили как-то по-особенному и пели немного на свой мотив, не так, как в кинофильме «Чапаев». У нас получалось более напевней, душевней и раздольней. Когда мы начинали петь, около нас всегда собирались бойцы. Да и мы сами чувствовали себя как-то роднее, ближе друг к другу, несмотря на уже заметную слабость, не было такого задания или такого дела, оказавшегося бы нам не по плечу. У Федоренко был хороший волнистый голос, немного с хрипотцой. Он душевно исполнял украинские народные песни, и больше всего ему удавались две песни: «Пов?й в?тре на Вкра?ну» и «Запрягайте кон? в шори». Но когда в июле он затягивал «Запрягайте кон? в шори», на него цыкали и приказывали прекратить.

В один из таких дней июля месяца, в предобеденное время, расчувствованные песней, молчаливые, взволнованные, я бы сказал торжественные, сидели мы на своих нарах. В это время на корточки поднялся Володя Волошенюк и попросил минуту молчания, хотя и так была абсолютная тишина. У него был вид человека, которого давно уже мучает какое-то невысказанное чувство или мысль. Волнуясь и часто сбиваясь, он заговорил: «Ребята! Уже несколько дней, а может, недель, я вынашиваю одну мысль, но все не решаюсь ею поделиться с вами. Каждый из нас прекрасно понимает, в каком положении сейчас мы находимся: продуктов уже никаких нет, кроме конфет и сахара. А ячмень, что мы добываем в поле, тоже скоро кончится. Почти у каждого из нас цинга, раненые умирают не от ран, а больше от истощения. И мы, здесь самые молодые, и мне кажется, самые выносливые, тоже понемногу начинаем сдавать. Иногда сядешь, и уже, кажется, никакая сила не может тебя поднять. Лишь сознание и долг перед товарищами и Родиной заставляет нас двигаться и выполнять ту работу, что от нас требуется, как от солдат. Мне кажется, что если в ближайшее время с Большой земли не будет помощи, то мы долго не протянем». На поднявшийся шум и крик он продолжал говорить немного громче: «Подождите же, баламуты бешеные! Не кидайтесь на меня прежде времени. Не заупокойную собрался я вам читать. Одно дело хочу вам предложить. И не думайте, что я вам буду предлагать самый позорный, самый низкий выход из создавшего положения. Нет! Чтоб мне никогда не увидеть солнечного Сочи, если у меня хотя бы была какая-нибудь подленькая мысль! Лучше я здесь сгнию, но совесть оставлю чистой! Хлопцы, я предлагаю так, на всякий случай, дать коллективное обещание, что если кто из нас останется жив, то чтоб о нас написал. Хоть немного, неумело, но знаете, такими хорошими, черт возьми, теплыми словами.

Пусть родные и знакомые знают, где мы сложили свои головы, пусть узнают, о чем мы думали и мечтали, и пусть простят, если мы что делали не так, но мы были верными сынами до конца жизни своей». Володя умолк и, взволнованный своей речью, ждал решения своих товарищей. После минутного молчания или замешательства от неожиданного предложения все задумались, замахали руками, бурно выражая свое согласие с Володей — этим человеком с неожиданностями.{282}

Мы все, курсанты, были комсомольцами, и я помню, что раз пять к нам приходил все тот же лейтенант в новой портупее и вел с нами беседы или это были комсомольские собрания. Но всякий раз он говорил, что сегодня на повестке дня такой-то очень важный вопрос и продолжал вести беседу. Беседы более походили на собрания, поэтому, кроме нашего выступления, требовалось еще и решение по этому вопросу. Первое такое собрание проходило перед отправкой бойцов на связь с Большой землей. На нем отбирались кандидатуры связных. Второе собрание проходило в период подготовки первой вылазки, где разговор шел об организованности и примере комсомольца в подготовке и проведении вылазки.

Когда немцам не удалась попытка одним махом расправиться с защитниками Аджимушкая, т. е. задавить газом, и после серии крупных взрывов над каменоломней, когда ставка делалась на уничтожение жизненноважных объектов защитников — склада боеприпасов, колодца, кухни — и ликвидацию штаба обороны, а каменоломня продолжала жить и бороться, тогда они начали засылать в подземелье к нам провокаторов и шпионов, которые должны были сеять среди защитников панику и неверие в возможность помощи нам с Большой земли. Им ставилась задача узнавания расположения подразделений в каменоломне и объектов. После того, как немцам не удалось засыпать проделанные взрывом отверстия над батальонами, через некоторое время они в них начали забрасывать очень большое количество листовок вначале розоватого цвета, а потом желтого. В этих листовках они расписывали райскую жизнь в лагерях, но только просили, когда кто будет сдаваться в плен, чтобы не забыл захватить котелок и ложку. Видите, какая о нас проявлялась забота со стороны врага. Вот в это время и было одно собрание еще с вопросом о бдительности и уничтожении вражеских листовок. Иметь дело со шпионами мне не приходилось, слышал только, что другие подразделения таких лазутчиков приводили в штаб. А уж листовок мы перебрали... Вначале собирали их в противогазные сумки и относили в штаб обороны, а потом их было так много, что собирали в мешок. К концу июля и эта «духовная пища» врага прекратилась. Потом на повестке дня стоял вопрос о второй вылазке, которую мы провели на высшем уровне. Потом стоял вопрос о товариществе и взаимопомощи в сложившихся условиях. А сколько еще было неофициальных бесед!

В начале июля месяца нам был нанесен такой удар, какого мы не ожидали никогда: около 12 часов ночи, не помню какого числа, приняли сводку Совинформбюро, в которой говорилось, что после кровопролитных боев наши войска оставили город Севастополь. Когда пришел со штаба наш парень, который принимал участие в обеспечении работы рации, и рассказал нам, то мы не поверили и решили до утра никому ничего не говорить, пока не получим подтверждения — возможно, это была ошибка. Но утром сообщения были те же. Тогда только об этом сообщили по подразделениям. Нас страшило не то, что основные силы советской армии оставили Крым. Мы знали и верили, что Крым снова будет наш. Но когда, на сколько времени рассчитывать продукты питания и боеприпасы? Когда все продукты в каменоломне были взяты на учет, паек бойцам рассчитали с таким расчетом, чтобы этих продуктов хватало месяца на 3–4. Но со сдачей Севастополя положение менялось, рассчитывать надо было на другой срок, а рассчитывать уже почти нечего не было. И все же наш очень скудный паек решили уменьшить пополам. Перед этим на сутки мы получали грамм 100 сладостей — сахара и конфет — и на неделю две маленькие тощие селедочки. К тому времени у многих началась цинга, и селедочки в течение недели держали как огромную ценность и в день несколько раз натирали десны, но не кушали. А когда получали следующие две, то первые за несколько секунд съедали — ведь с самого начала обороны соли у нас не было. После сдачи Севастополя обстоятельства сложились так, что и этот паек, чтобы растянуть дольше, разделили пополам. Раненые были в очень плохом состоянии: раны гнили, в них были черви, но помочь им мы не могли ничем — медикаментов не было и негде их было взять. Несмотря на лучший паек для раненых, в июле они начали очень много умирать. Умирали и слабенькие. Стоит человек — и вдруг упал. Приносим в лазарет, а через день-два выносим назад.

Пока у нас еще были силы и мы могли драться, командование решило сделать еще одну вылазку с целью добычи продуктов. 9 или 10 июля группа человек 300, созданная из самых ходячих, как нас тогда называли, под покровом очень темной ночи напала на огневые точки румын (к тому времени охрану каменоломен несли румыны), смела их и, разорвав проволочные заграждения со стороны села, растеклась по нему. Нападение было настолько неожиданным и стремительным, что гарнизон охраны каменоломен практически не оказал нам никакого сопротивления и в панике бежал. После полуторамесячного перерыва, не считая первой вылазки, хозяевами Аджимушкая были снова мы. На случай появления немцев со стороны завода Войкова меня с «Максимом» определили за Царевым Курганом сбоку от дороги в кукурузном поле. Обследование села и его окрестностей до утра продолжалось, но трофеи наши были невелики. Своих союзников немцы держали тоже на очень слабеньком пайке. Перед рассветом немцы, прибывшие с Керчи и завода Войкова, минометным огнем оттеснили нас в каменоломню. Польза от вылазки все же была: некоторые из участи и ков вылазки из 3-го батальона ушли далеко за село и наткнулись на поле с поспевшим ячменем. И этим впоследствии воспользовались.

Для меня эта вылазка осталась в памяти еще и потому, что, когда мы возвратились в каменоломню, нас выстроили, и полковник{283} поблагодарил всех участников за выполнение задания и лично каждому из нас вручил по кубику (что-то около 50 гр.) дорожного шоколада, который был мною отдан Мише Серкину.

Сразу же после вылазки, чтобы подольше растянуть свои продукты, командование организовало добычу ячменя в поле. Для этого организовывались группы по 4 человека (четверки)... и каждую ночь выпускали из каменоломни по 4–5 четверок. Каждый участник четверки брал с собой два вещевых мешка, флягу с водой и вместо винтовки — карабин. С наступлением темноты каждая четверка уходила своим маршрутом для проникновения за проволочные заграждения. Опасен был не огонь охраны, а эти проклятые осветительные ракеты, которые они со страха со всех сторон каменоломни запускали буквально через каждую минуту. И часто свет ракеты заставал ползущего как раз под проволокой. Процедура прохода проволоки была довольно проста: направление избиралось днем с амбразур, потом первый идущий (очередность, кому каким идти, соблюдалась в четверке строго) подползал к проволоке, подставлял под проволоку колышки высотой 30–40 см и уходил вперед: за первым двигался следующий, а последний эти колышки снимал. Добравшись в поле, остаток ночи досыпали в ячмене, а когда припекало солнце и вши нас будили, приступали к работе — к вечеру надо было нашелушить каждому по два вещевых мешка ячменя. А с наступлением темноты тем же путем возвращались назад, только под проволокой вещмешки каждый протаскивал по-своему: некоторые один мешок надевали на спину, а другой держали в руках и так ползли под проволокой, а мы первый мешок толкали впереди себя, а когда выбирались из-под колючки, то второй подтягивали уже шпагатом, конец которого находился в руках. При таком способе колышки нужны ниже и меньше вероятность зацепиться спиной за колючки. Много их, из числа четверок, осталось навечно лежать под проволокой, и по их позам мы изучали лучшие варианты проникновения. Основной причиной неудач все же была слабость, а как результат — малая подвижность. Ячневый суп варили в основном раненым. Ослабевших, не способных уже ходить, становилось все больше и больше. Их уже не относили в госпиталь, а, зная причину недомогания, оставляли у себя в подразделении на нарах, где они и засыпали навечно: тихо, с чувством выполненного долга. Нашим курсантам теперь приходилось туговато: надо было три раза на день принести чай не только себе, но и охранять штаб, склад боеприпасов, амбразуры, участвовать в четверках, убирать из госпиталя умерших, приносить в госпиталь продукты, а также выполнять другие мелкие поручения. Мы очень много двигались, видимо, поэтому мы дольше других и держались.

После второй вылазки нас постигло очень большое несчастье: погибли командир подземного гарнизона (полковник) и старший батальонный комиссар. Точных подробностей этой трагедии не знаю, но рассказывали следующее: в каменоломню через дыры немцы бросали фанаты и фанаты с привязанными толовыми шашками. На тот день в каменоломню был брошен какой-то другой взрывоопасный предмет, который не взорвался. Когда его принесли в штаб, полковник взялся его разрядить. Последовал взрыв — и полковник был убит наповал, а старшему батальонному комиссару,{284} сидящему рядом, оторвало ногу, и через некоторое время он умер. Подземный гарнизон возглавил подполковник-танкист, что пришел к нам из завода Войкова. Чуть раньше этих событий, не перенеся мучений раненых, а может, и наших условий подземной жизни, застрелилась женщина-военврач.

18 или 26 июля (тут у нас с Поповым Л. И. идет спор) пошел я в четвертый раз за ячменем, были убиты под проволокой до этого несколько бойцов с вещмешками, наполненными ячменем. А в день нашего выхода в поле немцы устроили облаву, в которой после короткой стычки всех оставшихся в живых пленили. Допрос в комендатуре — и нас сдали в лагерь военнопленных, который находился в средней школе № 25 г. Керчи.

О дальнейшей судьбе участников обороны Больших Аджимушкайских каменоломен ничего не знаю. Но в сентябре месяце в лагерь были привезены два человека из Аджимушкая, рассказавшие нам, что большинство бойцов подземного гарнизона ослабли и лежат, что каменоломня постепенно затихает. А мы из Керчи, особенно ночью, видели, что Аджимушкай живет. Аджимушкай сражается, свидетельством чего были частые автоматные и пулеметные очереди и незатухающее над каменоломней зарево осветительных ракет.

Через 20 лет, в апреле 1962 г., для встречи с керченским журналистом В. В. Биршертом, занимающимся историей обороны Аджимушкайских каменоломен, я заехал в Керчь. По обоюдному согласию на другой день рано утром мы были уже в районе Аджимушкая. С каким трепетом и волнением я поднимался на Царев Курган. Прежде чем попасть в подземелье каменоломен, мне хотелось с высоты (а в моей памяти почему-то Курган запечатлелся как большая высота) этого древнего памятника старины окинуть взором ту территорию крымской земли, которую мы в течение нескольких месяцев ценой неимоверных усилий и больших потерь удерживали в своих руках. Представьте мое разочарование, когда моему взору вместо площади в несколько квадратных километров предстал в бугорках и оспинах воронок невзрачный клочок земли, покрытый сухим прошлогодним и зеленеющим этого года полынком. Только в тот момент до моего сознания начало доходить, почему, меняя позиции, я так быстро, притом с пулеметом и под сильным минометным огнем, из конца в конец преодолевал свой плацдарм; только теперь я начал понимать, почему по нам не била вражеская артиллерия — немцы боялись в той неразберихе схваток поразить своих. Еще будучи в каменоломне, лежа на нарах, мы часто давали себе зарок или клятву, что после всего пережитого, если останемся живы, в каких бы условиях мы бы ни жили, никогда не позволим себе выйти из дома без фляги с водой и еще никогда не приходить сюда, в это проклятое место, ставшее для многих из нас могилой.

С высоты птичьего полета я смотрю на противоположную сторону карьера. В морщинах и ссадинах, в суровом величии и мудром спокойствии, как сказочные богатыри, возвышаются седые камни Аджимушкая. Инстинктивно я чувствую их добрую улыбку и хитроватое подмигивание: «Что, блудный сын, явился! Не мог ты не прийти к нам, кому во время испепеляющей жажды отдавал столько ласки и горячих поцелуев, не мог не прийти и еще хотя бы раз не прикоснуться к нам, к кому прижимал свое беспомощное тело, ища зашиты от вражеских пуль и осколков». В это мгновение я понял, что этот маленький клочок крымской земли, много раз проутюженный моим телом и густо политый кровью моих друзей, отныне будет для меня и всех оставшихся в живых самым дорогим и священным местом на земле. Отныне я не смогу не приходить сюда для встречи со своими боевыми друзьями, навечно оставшимися здесь. Наконец, я не смогу не приходить с сюда на встречу со своей опаленной взрывами, душимой жаждой, голодом и газами, но победившей смерть, юностью. Отныне Аджимушкай будет для нас живым Иерусалимом и Меккой, и храмом, и местом свиданий. Живые люди разучились верить друг другу на слово, а мертвые не умеют говорить. Нужна бумага, нужно много бумажек того времени, могущих рассказать и подтвердить слова живых. Но их пока нет.

Дорогой товарищ! Молодой и старый! Если у тебя чистая совесть и доброе сердце, если ты с добрыми побуждениями и бескорыстным чувством захочешь узнать правду о людях и о событиях тех далеких дней 1942 г., доверься священным камням Аджимушкая, прислонись к их могучим и добрым с шершавинкой стенам, и они поведают тебе о боевой юности, верной дружбе и беспредельной преданности Родине и воинскому долгу.{285}

Примечания