ВОЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА --[ Военная история ]-- Зюськин В. К. Истребители танков

Содержание
«Военная Литература»
Военная история

##

Часть вторая.

Истребители

### Глава 1.

Курская битва

####

Возрождение бригады

Как капля ртути, упав, разбивается на десятки мелких шариков, так раздробилась под Харьковом восьмая истребительная противотанковая бригада. Группы, вышедшие из окружения, стекались в Новом Осколе. Многих своих товарищей не досчитались бойцы: кто погиб, кто пропал без вести, кто влился в другие части. Их места заняли новобранцы — в основном из Курской, Сумской, Харьковской областей.

19 июня 1943 года восьмая истребительная противотанковая была переименована в тридцатую Отдельную противотанковую артиллерийскую бригаду резерва Главного командования. Командиром бригады назначен гвардии подполковник М.Г. Сапожников, начальником штаба — гвардии подполковник Ш.М. Шапиро, начальником политотдела — майор А.С. Заянчковский.

Изменилось не только название, но и структура. Сейчас бригада состояла из трех артиллерийских полков: 1844-го, 1846-го, вооруженных 76-миллиметровыми пушками, и 1848-го — «сорокапятками». Все части и подразделения имели автотранспорт, что сделало бригаду маневренной. [178]

Восьмая истребительная просуществовала сравнительно недолго, но приобрела опыт в сражениях с танками противника. Бригада прошла девятьсот фронтовых километров, четыреста пятьдесят из них — с боями.

Новобранцев предстояло учить военному ремеслу. С этой целью неподалеку от Белгорода, в деревне Купино, была организована краткосрочная школа по подготовке артиллеристов младшего комсостава. Руководить ею назначили старшего лейтенанта Халтурина.

На первых порах занимались строевой подготовкой, изучали тактику. А когда прибыла техника, начались стрельбы по движущимся мишеням — фанерным щитам.

После занятий возвращались в казарму — бывшее здание школы. Доски на стенах, мел, парты, вынесенные в вестибюль, — все напоминало семнадцатилетнему новобранцу Василию Нежурину беззаботное школьное время. Тогда-то, два года назад, оно не казалось беззаботным. Сидеть над домашними заданиями вместо того, чтоб пробежаться по весеннему лесу, скучать на уроках, когда существует футбол, — это было нелегко. Хотелось двигаться, участвовать в рискованных делах. И известие о войне вначале не показалось столь ужасным.

Но вот в его городе Белгороде повелительно зазвучала чужая речь. Немцы начали устанавливать свой порядок с виселиц на базарной площади. Ветер днем и ночью раскачивал мертвецов с досками на груди. Рядом со взрослыми порой висели дети. Позднее, участвуя в боях, Нежурин увидит немало трупов. Но когда позже, уже в мирное время, ему зададут вопрос о самой страшной картине из времен войны, ответит: «Виселицы на Белгородском базаре».

Мысль уйти к своим, к партизанам — возникла с первых дней оккупации. Как это сделать? Вопрос отпал сам собой, когда город был освобожден, но неожиданно враг собрался с силами и вновь вошел в Белгород, как хозяин.

Вместе с другими жителями города отец Василия сохранил от фашистов памятник Ленину, спрятав его в надежном [179] месте. За это, в случае доноса, полагалась виселица. Но больше собственной участи Савелия Нежурина беспокоила судьба сына. Накануне второй оккупации отец сказал Василию:

— Выбирай одно из двух: либо тебе дадут винтовку и заставят стрелять в советских людей, либо уйдешь к нашим, и если умрешь, то за свою землю.

— Мне выбирать нечего, — ответил Василий. — Давай, отец, обнимемся на прощание.

Немало дорог исколесили Нежурин с другом детства, пока попали в восьмую истребительную бригаду. Шли по взорванной земле, вспоминая, как три года назад сидели с приятелями и загадывали всякие невероятные вещи, в том числе — на чью долю выпадет воевать.

Выпало всем троим.

Среди белгородских новобранцев бригады был и девятнадцатилетний Николай Логвинов, который до прихода фашистов работал формовщиком на чугунолитейном заводе. Оккупировав город, немцы создали полицию из местного населения. Бывший товарищ Николая пришел к нему в форме полицейского. Начал хвастать, что получил сытный паек и что отец у него тоже стал стражем «нового порядка».

— Вступай и ты, Колька, не будь дураком!

— Зачем ты сделал это? — спросил Николай так, что новоиспеченный полицай перестал агитировать.

Через два дня за Логвиновым пришел другой полицейский. Он приказал взять с собой белье и харчей на три дня.

— Куда ты ведешь меня? — спросил Николай.

— Потом узнаешь! — был ответ.

Через полчаса его, через переводчика, допрашивал немецкий офицер, а затем арестованного отвели в полуподвальное помещение, где были заперты человек сорок таких же «неблагонадежных». Так Николай Логвинов попал в заложники.

На двадцать девятый день ареста их вывели во двор — всего пятьдесят человек. Комендант города и семь гестаповцев [180] допрашивали каждого: коммунист, комсомолец? Никто не признался. Лишь один человек сказал, что был членом КПСС, но выбыл в 1938 году. Он, видимо, хотел показать свою благонадежность, да переусердствовал. Ночью немцы повесили его на базарной площади.

Об этом арестованные узнали на другой день. А тогда после допроса им зачитали приказ о казни троих заложников за то, что кто-то выстрелил в немецкую машину и ранил офицера. Один из гестаповцев крикнул:

— Юды — на правый фланг! Рус — по своим местам!

В тот день в подвале стало на трех человек меньше, а на базарной площади прибавилось еще три повешенных. Все они были евреями.

На тридцатый день ареста заложников перевели в другой дом, где находились военнопленные. А вторую группу заложников, тоже пятьдесят человек, загнали в здание бывшего завода, облили его со всех сторон бензином и подожгли. Тех, кто, пытаясь спастись, вылезали в окна, гитлеровцы пристреливали.

Николай Логвинов вырос в бригаде до командира отделения разведки. Тяжелое ранение в Румынии заставило его выбыть из боевого коллектива, ставшего родным. Но выйдя из госпиталя в мае 1944-го инвалидом войны, он отказался от пенсии и в составе 64-й минометной бригады продолжал свой боевой путь до Берлина.

После войны в Курском областном суде шел процесс над изменниками, в числе которых был и тот, кто вначале предал Родину, записавшись вместе с отцом в полицаи, а затем выдал друга, отказавшегося последовать его примеру. Предатель сидел на скамье подсудимых рядом со своим отцом. Загнанный взгляд его остановился на лице Логвинова, сидящего в зале. Предатель слегка опустил глаза и увидел медали на груди Николая — «За отвагу», «За взятие Берлина». Не трудно догадаться о чем тогда подумал этот человек, который считал, что в 1943 году он сделал удачный выбор. [181]

####

Накануне нового похода

Всего пару недель проучились будущие артиллеристы. В один из последних дней учебы старший лейтенант Халтурин построил своих курсантов в саду бывшей средней школы и, вызывая бойцов, стал объявлять о результатах стрельб. Вот выходит из строя новобранец, делает несколько шагов и... падает в неглубокую яму, заросшую крапивой. Раздается смех. Старший лейтенант называет фамилию следующего бойца, и тот тоже падает, оступившись.

Что за чертовщина? Халтурин потребовал объяснения у бойцов и едва добился вразумительного ответа. Оказалось — куриная слепота. Дело было в сумерках, когда эта болезнь словно надевает пелену на глаза. Но почему же молчали раньше?! Выяснилось: не хотели уходить из бригады, рвались на фронт, а не в лазарет.

Об этой болезни позднее писал в своем дневнике сержант третьей батареи 1846-го полка Василий Савельевич Нежурин: «Как-то вечером, когда бригада занимала позиции, я удивился, что вокруг так темно. «Хоть глаз выколи!» — говорю товарищам. А в ответ слышу: «Брось, ерунда! Окапывайся быстрей!» Но тут я запнулся о станину пушки и полетел головой вниз в окоп. Подняли меня ребята, посмотрели в мои оловянные глаза и поняли: куриная слепота».

Его отсылали в тыл, а он перед боем, спотыкаясь, на ощупь, пробрался к орудию: «Подведите меня к панораме — цель я увижу». Но командир усмехнулся: «Ты как Вий: подведите — я вам наработаю. Давай двигай в тыл, без тебя управимся».

Вши, малярия, куриная слепота. Сейчас об этих явлениях знают понаслышке. Они ушли вместе с войной. Походные условия жизни, когда белье не то что раз в неделю — раз в месяц не всегда удавалось сменить; скудная пища, бедная витаминами, — эти трудности действовали [182] заодно со свинцом врага. И хоть в гроб обычно не загоняли — из строя выводили частенько.

Не обошла болезнь и Ивана Иванова: «Лежать больному, да где — на передовой! Вот угораздило! Но мне говорят: малярия скоро пройдет», — писал он в июне 1943-го матери. И далее: «Теперь, когда третьи сутки валяюсь в постели, сгорая от жара, мокрый от пота, когда от прикосновения пищи ко рту начинается рвота, я мысленно обращаюсь к тебе, мама, и мне становится легче».

В другом письме он с беспокойством пишет о том, что, если ему станет хуже, отправят в госпиталь.

Многие не хотели отлеживаться в то время, когда враг топчет родную землю. Лечились в санчасти даже раненые.

А в то далекое время Василий Нежурин был огорчен тем, что его после окончания занятий в школе назначили всего лишь заместителем наводчика. Он завидовал фронтовикам — «пэтээровцам», минометчикам, которых обучали артиллерийскому делу вместе с новичками, но сразу поставили командирами орудий.

Распределили Василия в третью батарею 1846-го полка, где командиром был лейтенант Дробан. Он часто отсылал молодого бойца в помощь старшине Михайлюку, утешая: «Не спеши. На передовой всем места хватит. Успеешь еще навоеваться и накомандоваться».

Много добрых слов о комбате Николае Михайловиче Дробане написал в своем дневнике Нежурин. Вспоминает он и сержантов батареи Костарева, Будько, Деленка, Котова, Визова, рядовых Глухова, Ситмикова, которые влились в батарею вместе с ним.

Прошло десять дней. Крепко подружился Василий со старшиной Михайлюком. Они вдвоем возили для кухни воду, ходили на склад, выполняли другие хозяйственные работы. Старшина тоже утешал молодого парня: «Вот погоди, выйдем на передовую...»

Ждать пришлось недолго. Утром 5 июля с запада налетели стаи самолетов. Бомбы сыпались поблизости от [183] места дислокации 1846-го полка. Завязались воздушные бои. А вечером — боевая тревога.

В этот день началась битва на Курской дуге — одна из крупнейших в Великой Отечественной. На оборонительные рубежи наших войск гитлеровское командование бросило пятьдесят лучших своих дивизий, в том числе шестнадцать — танковых и моторизованных.

1844-й и 1848-й полки заняли оборону на участке Мясоедово — Севрюково, а 1846-й к этому времени не был еще оснащен техникой и вступил в бой позднее. Память Нежурина отчетливо сохранила события, связанные с его боевым крещением.

> «Выдали на сутки сухой паек. Навьючили бойцы на себя оружие, патроны. Единственную на всю батарею пушку подцепили за задок повозки, в которую впряжена лошадь, и двинулись в Корочу. Пятидесятикилометровый путь преодолели за ночь и следующие полдня. Шли через поселки, из домов выходили женщины и смотрели вслед с болью и упреком: «Опять отступаете!»

На пути встречались раненые 1844-го и 1848-го полков, которые вступили в бой 5 июля, в первый день наступления фашистов. Какие же события этого дня остались в памяти бойцов тридцатой противотанковой?

####

Пятое июля

Бывшему химинструктору 1844-го полка Ивану Филипповичу Ламбергу запомнились закатные часы июльского дня. Сколько раз в мирное время он любовался яркими красками вечерней зари. А сейчас «кровавое» небо словно предзнаменовало завтрашний день.

Их батарею «сорокапяток» в сумерки подняли по тревоге. И вот новенькие американские «виллисы» запылили на запад. Из сидящих в них бойцов никто, конечно, не знал, что завтра батарея примет участие в исторической Курской битве, завершившей перелом [184] во всей войне. Однако не было и сомнения, что едут на фронт.

За полночь прибыли на передний край обороны — в район Батрацких дач и тотчас начали оборудовать огневые позиции впереди основных пехотных траншей, рыть окопы.

Ночью никто не спал. Напряженность нарастала с каждым часом. На рассвете тишину оборвала артиллерийская канонада, а затем на горизонте появились вражеские танки, самоходное оружие. Они шли эшелонами.

Когда приблизились на расстояние четырехсот метров, начали стрелять наши пушки. Но их снаряды отскакивали от мощной лобовой брони «тигров» и «фердинандов», не причиняя ущерба. Танки приближались. Вот они уже корежат орудия, подожгли два «виллиса», которые стояли позади пехотных траншей, в лощине...

Грохот, огонь, дым. Трупы убитых и стоны раненых, в числе которых — командир батареи. Ненависть, злость, обида на то, что, по сути дела, оказались безоружными перед такой техникой врага.

> «От батареи осталось одиннадцать человек, — вспоминает Ламберг. — Фашистские танки, прорвавшиеся правее, начали заходить в тыл. Чтоб не оказаться в окружении, мы рванулись на машинах ко второй линии обороны. Танки послали нам вдогонку пару снарядов, но они легли в стороне. Мы проскочили.

> А когда подъехали к опушке леса, увидели радостную картину. Наши «катюши», стоявшие сплошным рядом, огонь вели беспрерывно. Я никогда не видел так много «катюш». Им только успевали снаряды подвозить. Кроме того, часть танков была зарыта в землю, они хорошо пристреляли ориентиры и точно били по наступавшему врагу. Вот они да наши 76– и 120-миллиметровые орудия приняли на себя основной танковый удар противника».

> Вторую линию обороны в районе Батрацких дач занимала четвертая батарея 1844-го полка. Здесь немало было новобранцев из Белгородской области, и среди них — Сергей Остащенко, [185] которому в то время не исполнилось и восемнадцати лет.

> Еще до рассвета расчет, куда Сергей был зачислен наводчиком, установил орудие, тщательно его замаскировав, на танкоопасном направлении. Утро пришло вместе с вражеским артобстрелом. Взрывы оглушили. Земля содрогалась, взлетала в небо. По-утреннему свежий диск солнца застилали клубы дыма и пыли.

> В этом грохоте, визге металла казалось, что вся планета разрывается на части. Но вот взрывы стали удаляться. Бывалые фронтовики вышли из укрытий, заняли места у орудий. За ними потянулись новички. И вовремя. На позиции 1844-го полка пошли вражеские танки, за которыми прятались немецкие автоматчики.

> К этому времени Сергей Осташенко уже пришел в себя после первого в жизни артобстрела. Быстро вращая маховички горизонтальной и вертикальной наводки, он прильнул к прицелу и доложил:

> — В перекрестке — вражеские танки!

> — Огонь! — крикнул командир орудия.

> Первый снаряд — недолет. Второй — перелет. Третий — цель! Танк остановился. По его черной броне заплясали желтые языки пламени.

> Через некоторое время был уничтожен второй танк, и автоматчики остались без прикрытия. Сергей попросил осколочные снаряды.

> С нетерпением глянул он на товарища, который отворачивал у фугасного наряда колпачок, оголяя мембрану взрывателя. Еще момент, и на команду «Огонь!» дернулась пушка, изрыгнув металл, что вот-вот разорвется на мелкие осколки, наткнувшись на любую преграду, даже на такую слабую, как ветка дерева.

> Взрыв. Еще и еще! Падают бегущие фашисты. Что могут их автоматы против осколочных снарядов! Артиллеристы бригады уничтожили в этот день десятки гитлеровцев. За первый в жизни бой, когда пришлось оборонять [186] родную белгородскую землю, наводчик Остащенко был награжден медалью «За отвагу».

> Этой награды за бой 5 июля удостоен и Иван Петрашов, который также родился на Белгородчине. В то время ему было 25 лет. Он пришел на войну на седьмой ее день. Боевое крещение принял под Смоленском.

> Грозное утро 5 июля Петрашов встретил командиром орудия 1848-го полка. Батарея, в составе которой он сражался, заняла позиции во втором эшелоне обороны. «К 11 часам гитлеровцам удалось прорвать первую линию, — вспоминает Иван Павлович. — «Тигры» и «фердинанды» двинулись на наши позиции. Слышу команду: «Батарея — к бою!» Прямо на орудие шли три танка. Залп — и один загорелся, встал. Вскоре запылал другой. Но третий шел как заколдованный. Прямым попаданием он вывел из строя нашу пушку, убил одного и ранил двух солдат. Из всего расчета в строю остался только я, да и то — оглушенный.

> Пришел в себя — вижу: над головой гусеницы танка, который утюжит мой окоп. Танк засыпал меня землей, но не повредил. Когда вновь открылось небо, я метнул вслед бронированной махине бутылку с зажигательной смесью. Костер, который от нее возник, обрадовал меня больше, чем все костры детства».

На другой день на позиции, занятые полками бригады, враг двинул около сотни танков. Кучами металла на поле боя замерли восемнадцать из них, в том числе шесть «тигров». Этим успехом бригада во многом обязана Герою Советского Союза, командиру 1848-го полка майору В.А. Шубину, который постоянно был на переднем крае, в гуще сражений и принимал молниеносные решения. В журнале боевых действий в этот день был отмечен также замполит 1848-го полка майор В.А. Юрков. [187]

####

1846-й полк

1846-й полк вступил в бой через несколько дней, когда получил орудия и автомашины. За это время два раза для практики окапывались в районе Корочи, занимались боевой учебой. На горизонте полыхало фронтовое зарево, небо прошивали трассы пулеметного огня. «Вот мы и приехали», — говорили бойцы, и эти простые слова наполнялись тревожным смыслом.

Однако ехать еще пришлось. Бойцы третьей батареи оборону заняли западнее, на кукурузном поле. Ночью рядом с ними начали взрываться бомбы. На головы падали комья земли, клочья кукурузных стеблей.

Днем выкатили орудия на ровное место, подготовились для ведения огня с закрытых позиций. Командир полка майор Морозов сам руководил построением веера. Как ни торопились, а подготовка заняла целых полчаса, да и огонь вели неумело: наводчики-новички еще боялись подойти близко к прицельным установкам и дергали спусковые механизмы шнуром. Хмуро смотрел на них майор, стоявший рядом с буссолью{1}. Он сказал всего одно слово: «Плохо».

Неся огромные потери, враг все же наступал. Он уже не летел вперед, пожирая километры, а полз медленно и тяжело. Когда фашисты продвинулись от Белгорода на двадцать пять километров, перед бойцами третьей батареи выступил заместитель командира полка по политчасти майор В.Ф. Таран. Коренастый, веселый, он в часы отдыха задорно танцевал, шутил, пел. Его любили за легкий нрав. Но сейчас глаза майора смотрели напряженно, в густом голосе звучали суровые ноты:

— Настал час, когда и мы должны показать врагу свою силу. Мы впервые встретимся с ним лицом к лицу, и пусть [188] фашисты не ждут пощады. У нас хорошая техника. Среди нас немало бойцов, у которых там, на земле, занятой варварами, остались отцы, матери, жены и дети...

Неподалеку разорвался снаряд. Затем — второй, третий. С каждым разом взрывы все ближе, все оглушительнее.

— Что тут много говорить, — словно самому себе сказал майор и крикнул: — За Родину! За Сталина! Вперед! И если потребуется, отдадим жизнь!

Прозвучал приказ: «По машинам!» Грузовики, стоявшие наготове с прицепленными орудиями, тотчас двинулись на запад. Выгрузились в селе Ново-Хмелевое. Здесь было много орудий, и среди них царили, радуя глаз, «катюши».

Грохот, взрывы. Это передовая. Командир батареи, приказав окопаться, замаскироваться и быть готовыми к бою, пошел с разведчиками за бугор, куда связисты тянули провода связи. Там словно был другой мир, где ходили пригнувшись. Оттуда шли раненые, окровавленные. Бугор беспрерывно озарялся огнем вражеских разрывов.

В этот день одну из машин, везущих снаряды и орудие на передовую, вел шофер 1846-го полка А.Я. Лукьяненко. В небе шныряли самолеты противника. Два из них обстреляли машину. Андрей Яковлевич тотчас свернул в небольшую рощицу и остановился. Самолеты, словно псы, потерявшие добычу, пронеслись мимо, надсадно воя.

Когда прибыли на позиции первой батареи, бойцы обрадовались снарядам: «Гостинцы фрицам привезли!» Лейтенант Костин собрал шоферов в блиндаже и объявил, что машины останутся на огневой позиции. Вскоре полку пришлось перемещаться со второго эшелона обороны в первый. Как назло, пошел сильный дождь. Автомобили забуксовали под минометным огнем врага. Два расчета вместе с орудиями вышли из строя.

— Лукьяненко, разворачивайся! — крикнул лейтенант Костин. Он скрепил две пушки станинами, и Андрей Яковлевич вывез их в тыл вместе с ранеными. [189]

Оказалось, что ремонтировать нужно не только орудия, но и машину. К вечеру артмастера и шоферы управились с этой работой. Лукьяненко снова двинулся на передовую.

А третья батарея жила ожиданием главных событий. Жутко было поначалу новичкам. Смерть носилась в воздухе и могла найти в любую минуту. Но понемногу обвыклись, потихоньку забыли о страхе. В затишье собирались в блиндаже, и оттуда звучали трогательные украинские песни. Затягивали их Фетисов и Кайдалов, подхватывал Нежурин, а за ним — все, кто знал слова.

Новички попривыкли настолько, что ночью рыли картошку в огородах, брошенных хозяевами. Как-то отошел Нежурин от окопа метров на пятьдесят, только начал обирать с ботвы тяжелые клубни — вокруг рванули мины. Одна из них грохнула, судя по звуку, рядом с окопом. Сразу бросился туда. И завертелась карусель! Свист. Грохот. Земля вздрагивает, комьями взлетает в небо. А в висках стучит: неужели накроет окоп?

Тому, кто не бывал в подобной переделке, не передать всех ощущений. Да и чувствует новичок далеко не то, что бывалый боец. Нежурин, в первый раз попав под обстрел, не испытал большого страха. Все происходящее он не воспринимал как реальность, словно все было во сне. Ну, а сон, даже самый страшный, кончается. Надо переждать, и все встанет на место.

Когда наступил вечер, прозвучал приказ: занять открытые позиции! Выдали продукты на три дня: хлеб, сахар, колбасу. За ужином шофер пошутил: «Ешь, ребята, вволю. Убьют — останется». Не смешная вышла шутка.

Как стемнело, выехали на бугор и — дальше. Машины шли на малой скорости. Когда прибыли на место, комбат приказал к двум часам ночи тщательно окопаться. Сибиряк Котов, здоровый парень, наводчик орудия, заработал, как экскаватор. И других подгоняет: «Шевелись, ребята! А то мы здесь — как на ладони». [190]

Сержант Деленок велел Нежурину заняться маскировкой, и тот принялся рвать тугой бурьян, остро пахнущую мяту. По недооборудованным позициям прошелся шквальный огонь: заговорил шестиствольный немецкий миномет, прозванный «Ванюшей». Пришлось бойцам жаться в одном пехотном окопе. Едва утихло — снова бросились копать.

Под утро впереди вспыхнул костер. Раздались крики: «С ума съехали!» Понеслась ругань. В ответ: «Молчать!» Оказалось, что костер — это сигнал. Сразу заговорили «катюши», заухали пушки, завыли снаряды, засвистели пули.

Артиллеристы услышали команду: все в окопы! А впереди раздалось: «Первый взвод! Вперед!» Пехота, окопавшаяся впереди, пошла в наступление.

Стало потише. Артиллеристы заняли места у орудий. Ждали команду, но ее все не было, и кое-кто из бойцов взялся крутить цигарки. Небо серело на глазах. Начался рассвет. Местность уже выплывала из ночной мглы, когда командир орудия взобрался на бруствер и, всмотревшись, сказал:

— Там, за балкой, ползают танки! Высунул голову из-за щита и Котов:

— Эх, хоть бы какой плохонький — для пробы!

— Какие твои годы! Попробуешь и хорошенькую, — пошутил Деленок.

Только он договорил — орудие накрыло снарядом.

Очнулся Нежурин — в ушах звон, воняет порохом. Когда вернулся слух, донеслись стоны. Ползет Котов: «Ребята, помогайте!» — еле выговорил и закрыл лицо руками.

Нежурин отдал ему на перевязку свой индивидуальный пакет. И почувствовал, что рука обвисла, как плеть, стала деревенеть. Достал бинт, припасенный в дорогу матерью, сам себе перевязал рану.

На другом конце огневой позиции — ужасный стон: осколок попал в патронташ, где лежали запалы к гранатам, и они разорвали Кайдалову живот. В предсмертной агонии бился сержант Деленок. [191]

На горизонте появились десять вражеских танков. Они шли быстро, вот уже движутся по дну балки. «Нежурин, за панораму!» — раздалась команда. Василий взялся за наводку, но рука не действовала. Комбат с досадой отстранил его: «Иди в санчасть да помоги санинструктору донести Кайдалова».

В санитарной части у Нежурина обнаружился еще один небольшой осколок. Он застрял в мякоти ноги, выше колена. Однополчанин, поступивший позднее, рассказал Нежурину, что комбату Н.М. Дробану оторвало ногу, к тому же он получил ранение в голову, но успел уничтожить «тигра». Еще три танка подбили, благодаря наводчику Глухову, который тоже с Белгородчины.

Враг отступил — батарея пошла вперед. Следом за ней двинулась и санчасть. Раны Василия заживали быстро. Вскоре старшина Михайлюк, приехавший в тыл за продуктами, забрал его с собой в батарею.

####

Кладбище танков

Фашисты очень скоро поняли, что через Обоянь им к Курску не прорваться. Решили взять восточнее — через Прохоровку. Это была последняя ставка гитлеровского командования в осуществлении операции «Цитадель». Оно сосредоточило под Прохоровкой огромные силы: сто танков и самоходных орудий на один километр. Такой плотности не было ни на одном из фронтов. Кризис Курской битвы назревал. Советское командование решило не ждать наступления, а нанести в этом районе мощный контрудар.

12 июля началось знаменитое Прохоровское сражение. «Земля тряслась, как наши груди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой», — писал о Бородинском сражении Михаил Лермонтов. Через сто тридцать лет в сражении под Прохоровкой участвовали с обеих сторон одна тысяча двести танков и самоходных орудий да еще артиллерия. [192]

Земля не только тряслась, она вставала от взрывов на дыбы.

В этом аду, в числе других подразделений, была батарея старшего лейтенанта Халтурина. На Прохоровском участке фронта его бойцы впервые «познакомились» с новыми мощными танками противника. Не только «сорокапятки» — даже 76-миллиметровые пушки, которыми была вооружена вторая батарея 1844-го полка, не могли пробить мощную лобовую броню новых немецких машин. И когда наблюдатель крикнул: «Танки!» — необстрелянные бойцы обеспокоено заерзали. Георгий Алексеевич поднял бинокль к глазам:

— «Тигры», «пантеры» — целый зоопарк... Лбы у этих зверюг крепкие... Целиться по гусеницам!

Первый снаряд, который поразил вражеский танк в гусеницу, был выпущен из пушки, наведенной уральцем Шутовым.

— Есть! — процедил он сквозь зубы, глядя на тяжелую машину, что завертелась на месте как зверь с перебитой лапой.

Следующий снаряд угодил «тигру» в бок, где броня была тоньше. Полосатый танк вспыхнул желто-красным пламенем с черной копотью. Бойцы ликовали. Теперь все наводчики орудий ловили на прицел гусеницы.

Нелегко было воевать 76-миллиметровыми пушками с тяжелыми танками противника, но миф о неуязвимости этих машин был развеян. Впрочем, артиллеристы, вооруженные подкалиберными снарядами, расправлялись с тяжелым танком одним метким выстрелом. «Тигр» вспыхивал, по выражению И. Иванова, «как солома, облитая керосином».

Ивану Дмитриевичу повезло. В числе немногих он видел все поле сражения, когда битва машин под Прохоровкой была окончена. Вместе с командирами бригады Иванов объехал место боя, и в его дневнике появилась такая запись: «Это было кладбище бронированных слонов, еще истекающих кровью-бензином, дышащих огнем и дымом. С вывернутыми головами-башнями, согнутыми [193] хоботами-пушками, они стояли, лежали на боку, вверх гусеницами. «Смотри-смотри! — говорил Михаил Григорьевич Сапожников. — Пять танков внизу, а шестой лежит на них. Как его угораздило?!» Скопище стали, нагромождение, свалка. Жуткое зрелище! Предсмертная агония фашизма!»

В послевоенных воспоминаниях Иванов писал об этом сражении: «Мне все время хотелось увидеть в кино или на картине эту битву. Но сколько я ни смотрел фильмов, художественных полотен на тему войны — подобного не видел. Похоже, но очень отдаленно. Жаль, что я не сделал фотографий. Фотографировал Силин: у него, наверное, остались снимки. Посмотреть бы их».

Все, кто видел поле сражения после боя, долго жили под впечатлением этого зрелища. «Я даже как-то пересмотрел свои фронтовые дела, — вспоминал Иванов. — Они, да и вся моя жизнь, показались ничтожными по сравнению с Прохоровским танковым сражением».

####

На Белгород

После танкового сражения немцам стало не до наступления. Они понесли большие потери, и хотя еще огрызались южнее Прохоровки, в наступление пошли советские войска.

> «...24.07.43. Бригада получила задание наступать в боевых порядках 27-й танковой бригады» (из журнала боевых действий).

> И вновь потекли фронтовые будни, скрашиваемые осознанием того, что враг отступает. Наши части в наступлении нередко применяли тактику, которую переняли у врага: вместе с танками в атаку шли сплошной стеной трактора, автомобили — все, что имело мотор и колеса. Это скопище техники, гремящее, гудящее, поднимающее тучи пыли, приводило в ужас, парализовывало волю противника. [194]

> «Мы выскочили на Северский Донец, — вспоминает Георгий Алексеевич Халтурин, — но так как переправы через реку не было, то батарею поставили на закрытые позиции. Сам я с разведчиками и связистами пошел на берег Донца. Занял наблюдательный пункт, пристрелял ориентиры и стал ждать немцев. Они, полагая, что мы с ходу будем форсировать реку, драпанули, а когда пришли в себя, начали на противоположном от нас берегу подтягивать силы. Тут мы и встретили их огоньком из пушек. Уничтожили несколько машин с орудиями, загнали пехоту в лес».

Но немцы просидели там недолго. Халтурин видел в бинокль, как чуть ли не целое отделение, крадучись, двинулось в разведку.

— Открыть огонь! — приказал он.

Раздалось несколько залпов. Когда пыль рассеялась, увидели бегущего гитлеровца.

— Огонь! — снова скомандовал Халтурин.

По удирающему фашисту пальнула одна из пушек. Затем еще, еще... Продолжалось это довольно долго, за что Георгий Алексеевич получил в штабе нагоняй:

— Сколько снарядов израсходовал на одного врага! Тоже, охотник выискался!

Халтурин хмуро молчал. В 1941 году за ним одним гонялся «мессершмитт», позднее — танк. На открытом пригорке его, лейтенанта, расстреливал пулемет.

1846-й полк, продвигаясь с боями к Белгороду, освобождал Беленихино, Сажное, Гостищево. Первой на марше, оправдывая свой номер, шла батарея номер один. Одним из ее бойцов был девятнадцатилетний уроженец Белгорода Анатолий Панкевич. Он вспоминает: «На подходе к Гостищево путь нам преградил шестиствольный немецкий миномет «Ванюша». Он вывел из строя целый орудийный расчет, смертельно ранил командира батареи. В конце концов миномет сковырнули».

В церкви села Вислое засели немецкие автоматчики. Они хорошо просматривали местность и выстроили перед [195] пехотой стену огня. Первый расчет первой батареи 1846-го полка, где заряжающим — Анатолий Панкевич, получил задание снести церковь. Ночью, увязая в болоте и подминая кустарник, бойцы подтянули для прямой наводки пушку. Чуть рассвело, дуло орудия повернулось в сторону церкви. Раздались выстрелы. Они были точны. Старое здание храма сослужило русской земле последнюю службу, погребя под своими обломками алчных пришельцев.

Вторая батарея 1846-го полка освобождала села Ржавец, Стрельникове, Кривцово, Сабылино, Киселеве. Под Ржавецем командир взвода управления батареи и старший разведчик В.И. Стрельников искали место для наблюдательного пункта. Облюбовали высотку, с которой было видно далеко во все стороны. Только сказал комвзвода: «Здесь будет НП!» — раздалась пулеметная очередь. Стрельников увидел, как командир упал на землю, тяжело простонав. Одна пуля пробила ему грудь, другая раздробила бедро.

Медлить было нельзя. Не поднимаясь, разведчик взвалил командира на себя, сполз в балку и перевязал кровоточащие раны. А потом двинулся с раненым на спине к месту расположения батареи.

За спасение офицера В.И. Стрельников был награжден медалью «За боевые заслуги». А вскоре батарея освобождала его родное село Кривцово. Беспокойно расспрашивал Виктор Иосифович жителей о судьбе своей матери. Наконец узнал: забрав корову, мать ушла вместе с нашими войсками. «Эх, мама, поспешила ты, — с досадой думал разведчик. — Не привелось обняться. Но главное — жива!»

Под Сабылино Стрельников снова ушел в разведку. А когда вернулся и доложил командиру батареи, что немцев на пути следования нет, комбат положил ему руку на плечо:

— Спасибо. А теперь беги на кухню, там тебя мать ждет. [196]

С сердцем, готовым от радости выскочить из груди, прибежал на кухню и увидел «свою родненькую», обнял ее со слезами на глазах.

Пятого августа, в 8 часов утра, пехота, а затем 1846-й полк с боями вошли в Белгород. Бои в городе велись целый день. Только к вечеру смолкли взрывы и стрельба на улицах.

Вскоре в столице нашей Родины раздались другие — победные залпы: салют в честь освобождения Орла и Белгорода. Это был в истории Великой Отечественной войны первый артиллерийский салют, который услышала вся страна.

А.П. Поляков слушал сообщение о салюте на командном пункте бригады — в районе железной дороги Белгород — Волчанск: «Мы все ликовали, не стесняясь слез радости. Это был поистине праздник для всего советского народа».

####

В освобожденном городе

Боевые товарищи Нежурина уже видели из окопов улицы Белгорода, а Василий трудился на кухне. Таков порядок. Прибывший из санчасти должен пройти своеобразный карантин.

Вместе с белгородским парнем Семерниным он ходил за водой к колодцу и терял в нем ведра, а потом доставал их крючком. Надоело до чертиков. Но вот карантин кончился, и его зачислили в расчет наводчиком.

Только было воспрянул духом — привязалась куриная слепота. Опять с передовой — в тыл. Таким, не совсем здоровым, и вошел в свой родной город. Вот они знакомые огороды, где копали картошку и срезали подсолнухи с братом. Вот стадион, куда часто попадали через забор. Машина, на которой ехал Василий, шла по улице Ново-Московской. Пересекающие ее улицы в восточной части были перегорожены немцами для того, видимо, чтоб наши артиллеристы не видели главную магистраль Харьков — Москва. [197]

Мост через Везелку разбит. Но его уже восстанавливали саперы. А вот и скелет массивной, когда-то четырехэтажной мельницы «Волга». Машина сворачивает вправо — в объезд через Кошарово, — но мотор внезапно глохнет возле дома художника — учителя Василия.

Нежурин выпрыгнул из кузова, подошел к выбитому окну. Пустая комната. Разбросаны бумаги. На стене криво-косо висят картины.

Федора Григорьевича нет. Его жена Екатерина Васильевна кинулась к Василию со слезами. Расцеловала и других бойцов, которые тоже вошли в дом.

Поломка машины Нежурину на руку. Попросился домой хоть на полчасика. Командир взвода управления Данилкин махнул рукой:

— Беги. Только быстро!

Еще не веря в такую удачу, рванулся Василий через проломанный мост, через заросший бурьяном и изрытый взрывами луг, где играл в детстве. Мелькнула мысль: может, луг заминирован? Но даже опасность не остановила.

Вот и родная улица, заросшая бурьяном. Она изрыта траншеями, перегорожена вдоль колючей проволокой. Большинство домов покалечены взрывами. А вот и родной дом. Он с отшибленным углом.

Вбежал во двор и не узнал его: весь в земляных щелях. Из одной выскакивает взъерошенная мама.

— Ой, сынок! — бросилась обнимать, чуть не упала.

Пока обнимались — вокруг зашумели соседи. Все повылезали. Полный двор людей! И среди них — отец. Перед тем как обнять его, Василий вытер глаза.

Еще свистят над головой вражеские снаряды, еще гремит канонада наших орудий, а у белгородцев уже праздничное настроение. Соседи дергают Василия, обнимают. Расспросы. Возгласы удивления. На Нежурина-младшего смотрели так, словно это он один принес избавление всему городу.

— Где же ты, сынок, служишь?! — кричит отец. [198]

— Я, папа, артиллерист, наводчик. Сегодня утром наше орудие стреляло по городу из села Ячнево.

Посыпались шутки:

— Так это ты сарай наш разбил и Тузика ранил?.. Маленький пушистый пес, старый и умный, стоял тут же на трех лапах. Василий кинулся к нему, поднял и прижал к груди. Тузик узнал его. Стал ласкаться, жалобно повизгивая.

Однако полчаса на исходе.

— Пора мне, отец, возвращаться...

Перемахнув мост, Василий увидел машину, своих товарищей. Командиры уже хмурились в ожидании его.

Поехали в село Красное и вдруг повернули назад, в Белгород: изменилась обстановка. Еще раз повезло Нежурину: он ночевал дома. Но до того как лечь в погребе, рядом с матерью (она боялась спать наверху и упросила сына побыть возле себя: «Может, больше не свидимся»), он зашел к Толику Водокачникову и увидел там своего товарища, который ушел из города на фронт на полдня раньше, чем Василий. Сейчас же он сидел в штатском:

— Ты что же это, а? — напустился на него Нежурин. — Решил отсидеться дома? Струсил?

А тот покраснел и неловко, неестественно рассмеялся. Встал Василий и вышел, хлопнув дверью.

Утром его провожали мать и отец. Они потянулись за ним на улицу. Увидев, прибежали соседские женщины.

— До свидания, Вася, — говорила одна из них. — Встречала тебя и провожаю, как своего сына Бориса... Гоните извергов с нашей земли!

С трудом вырвавшись из объятий матери, облившей его слезами, Василий побежал. Но отец не отстал. Он поцеловал сына возле заведенной машины, и Василий впервые увидел на его глазах слезы. Невольно всхлипнув, Нежурин-младший залез в кузов. Машина тронулась. А отец кричал вслед.

— Громи врага! Отомсти за наше горе! [199]

Город уходил из поля зрения, словно тонул. Вот уже видны только крыши домов. Вот уже маячит одна колокольня. Долго был виден ее крест, наконец пропал и он.

«Прощай, любимый город», — негромко затянул Василий. Песню подхватили белгородцы Съедин и Котляров.

####

Бои за Харьков

Бригада занимала позиции под Харьковом. Настроение у людей боевое. Новички уже чувствовали себя бывалыми бойцами. «Старички» шутили: «Хватит с вражиной ходить, как в танце: вперед-назад. Пора «даму» отвести на место».

Но фашисты отступать не хотели. «Немец на каждый выстрел отвечал десятью. Рама — двухфюзеляжный самолет-разведчик — не переставала следить за нами... Убит посыльный. Выведено орудие из строя. Засыпало в окопе Абрамовича», — писал в своих мемуарах Нежурин.

Однако никакие потери не могли сломить дух бойцов. Его крепило мужество командиров. Так, А.С. Кавтаськин, командир 1844-го противотанкового истребительного полка, в бою за Харьков был ранен в голову, однако остался в строю и продолжал руководить боевыми действиями.

Когда брали Харьков первый раз, весной 1943 года, Фазлутдинов был еще наводчиком. Но обстоятельства сложились так, что ему пришлось командовать взводом. 13 марта, когда внезапно в атаку пошли вражеские танки и мотопехота, он принял смелое решение: взвод выкатил на открытую огневую позицию два орудия. У одного из них встал Лутфей Сафиевич и сам расстрелял четыре автомашины с пехотой противника, подавил огонь трех станковых пулеметов, за что был награжден орденом Красной Звезды. Об этом бое писал в дивизионной газете И. Иванов. [200]

Иван Дмитриевич вместе с командиром отделения разведки штаба бригады В. Окороковым и фотографом Л. Силиным начал составлять краткую историю бригады.

> «На отдельных листах, — вспоминает он, — я рассказывал о повседневных боевых действиях бойцов, расчетов, батарей и полков. Силин давал фотографии героев. Окороков снабжал разведданными и рассказывал о боях на позициях бригады. Набралось уже несколько десятков листов.

> Заянчковский показал их Сапожникову. Тот перелистал, посмотрел, одобрил начинание и подозвал меня: «Текст на машинке ты печатал? Вот, смотри на «Правду», «Суворовский натиск», «За Родину». Видишь: колонки все ровные и недлинные? Красиво и читать удобно. А у тебя то строка заходит за черту, то место пустое остается. Надо делать аккуратно. Это очень нужная работа. Нас, может, не будет, а книга останется и сохранит потомству наши фронтовые дела... И пиши обо всем: как воюют, чем питаются, как живут. Про дождь, про снег — про все, что солдату приходится переносить. Помещай письма бойцов домой, из дома — к ним. Как там без мужиков управляются наши жены, матери, старики, дети... Пиши и о том населении, которое освобождаем. Сейчас многое кажется обыденным. Но пройдут годы, и это, привычное для нас, будет вызывать у молодежи высокие чувства».

> Я было возразил: надо много бумаги и времени. Но Сапожников улыбнулся и обратился к Заянчковскому: «Артем Савельевич, выдай ему столько бумаги, сколько потребуется. А времени у нас хоть отбавляй: сиди — пиши, лежи — пиши, стоя пиши и во время движения — как Маяковский. Он не расставался с карандашом».

Стоял август. Жара такая, что дышать нечем. А тут еще преследовал трупный запах: на дорогах валялись мертвые лошади, убитые враги. Душил запах гари. Под Харьковом Нежурину запомнились светлые от пожаров ночи. «Отобьем [201] село, входим в него, а на месте домов — угли да разбитые печи...»

Горели не только строения, но и поля. 22 августа, когда фашисты начали выводить из Харькова силы, город полыхал морем огня. Не было сил смотреть, как сгорает труд тысяч советских людей. И когда был отдан приказ идти в атаку, бойцы, полные ярости и ненависти, приняли его с радостью.

При свете зловещего зарева шли бои за улицы, за дома. Орудийный огонь на фоне огня, охватившего здания. Разрывы снарядов, грохот падающих перекрытий.

Утром 23 августа город был очищен от захватчиков. Большая часть немецкой группировки, засевшая в Харькове, была уничтожена. Но глазам освободителей предстали дымящиеся развалины. Казалось, что израненный город испытывает состояние предсмертной агонии и нет такой силы, которая смогла бы вернуть ему жизнь...

В журнале боевых действий бригады сделана запись, помеченная 23 августа:

> «Противник выбит из Харькова и отошел на западный берег реки Уды. Бригада в составе 1844-го и 1848-го полков поддерживает 73-ю гвардейскую дивизию 7-й гвардейской армии. 1846-й полк — в подчинении 53-й армии».

####

На прицеле — труба

Враг, выбитый из Харькова, отступал на запад неохотно. Откатится на несколько километров — закрепится. И отгородится стеной огня. На очередном таком этапе комбат Халтурин ушел в рядах наступающей пехоты (он часто так делал, чтобы корректировать огонь с передней линии). Вместо себя оставил командира второго огневого взвода Л.С. Фазлутдинова. Батарея двигалась за пехотой на расстоянии твух-трех километров. Все было спокойно. Вдруг радист получает приказ от комбата: сообщить свои координаты и приготовиться к стрельбе. [202]

Осмотрелся Фазлутдинов: кругом лес, стоят высокие сосны, а пушки — длинноствольные, противотанковые. Чтобы стрелять по закрытой цели, нужно найти открытое пространство. Вспомнил: сзади осталась лесосека. Развернул свой взвод и занял восточный конец вырубки. Первый взвод под командованием лейтенанта Гребенюка послал на помощь комбату, а сам стал готовиться к стрельбе. Халтурин торопит, ибо противник, почувствовав, что пехота идет без поддержки артиллерии, осмелел, пошел в атаку.

Когда выпустили пару снарядов для пристрелки и получили от комбата поправки к стрельбе, наводчик Музыченко доложил: труба мешает. И действительно: впереди — дом лесника, на нем — высокая труба, из которой к тому же идет дым. Что делать? А комбат торопит крепким словом.

— Труба не дает пристреляться! — докладывает ему Лутфей Сафиевич.

— Какая там труба?! Снести бронебойным! И поторопитесь! А то «труба» будет нашей пехоте.

Зарядили бронебойным. Огонь! Полетели кирпичи. Пыль. Дым. Из домика лесника выскочили трое советских офицеров с пистолетами в руках и бросились к пушке.

— Не пускать их на огневую позицию! — приказал Фазлутдинов.

Стоя под дулом автомата, офицеры угрожают, кричат:

— Не умеете стрелять! По своим палите! Объяснять им некогда. Пушка ведет огонь, согласно указаний комбата.

Так и простояли офицеры, пока не закончилась стрельба. Только тогда Фазлутдинов подпустил одного из них и объяснил обстановку.

Лишь потом понял Лутфей Сафиевич, что решение снести трубу, было единственно верным. Разведчики, находившиеся рядом с лейтенантом Халтуриным, рассказали, что, если б комбат не сумел так быстро сориентироваться в критической [203] ситуации и вызвать огонь на себя, этот бой был бы проигран. Огневой вал спас жизнь не одному нашему бойцу.

Дальше