ВОЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА --[ Военная история ]-- Зюськин В. К. Истребители танков

Содержание
«Военная Литература»
Военная история

### Глава 4.

По дорогам Румынии

####

За границей Родины

В декабре 1943 года 1848-й полк получил 57-миллиметровые пушки и на время изучения нового оружия, а также с целью пополнения был отведен во второй эшелон.

1844-й и 1846-й полки бригады продолжали наступать — шли на северо-запад. Они форсировали южный Буг, Днестр, прошли с боями Молдавию и вместе с войсками 2-го Украинского фронта вышли на границу нашей Родины с Румынией. С холмов, покрытых виноградником, воины увидели серебряную ленту широко разлившегося Прута. Испытывали чувства, которые выразила газета «Правда» за 27 марта: «Вот она, долгожданная, трижды желанная государственная граница нашей Отчизны, тридцать три месяца назад попранная врагом».

Чувство гордости за свой народ испытывали все бойцы бригады. Комбриг Сапожников сказал: «Мы пойдем по суворовской дороге и будем бить врага по-суворовски!» Заянчковский добавил: «Сначала дадим перцу румынским фашистам, а потом и фрицам. Не все им топтать нашу землю. Пройдемся и мы по их территории. Пусть поймут, что такое война. Если б фашисты пережили хоть часть того горя, которое принесли нашей стране, они быстро бы лапки [237] сложили... Только советский солдат не варвар. Не завоевателями идем — освободителями!»

> «Сначала несколько дней стояли в хуторах Отрошачий, Котнарий, потом обосновались в лесу, — вспоминает И. Иванов. — Здесь мы с гвардии старшим лейтенантом Михаилом Гавриловичем Якушиным жили в одной землянке, которую звали собачьей конурой. Хотели ее вырыть поглубже, да помешали грунтовые воды. Вот и обитали в скрюченном положении, и довольно долго. А когда пришел приказ выдвинуться вперед, к городу Яссы, жалко было бросать конуру. И не только потому, что строили своими руками — здесь мы прочитали и законспектировали много книг, особенно Якушин.

> Сверху течет, потому что дожди идут не переставая. На землю ноги нельзя поставить: по колено воды. А он сидит перед коптилкой, сделанной из гильзы снаряда, и вслух читает историю ВКП (б), том Сталина: готовится к лекции.

> — Ложись, — говорю я ему. — Слышишь: летят. Сейчас сбросят бомбы, и станет конура нашей могилой, не успеешь и применить полученные знания.

> А он:

> — Тебя, может, и убьют, а меня — нет. У меня дочка — Рита. Ей всего три годика. Как же она без папки будет?

> — У других, что ли, детей нет? Война никого не щадит. Ложись, — не сдавался я.

> Как-то вбегает к нам И.Г. Горбачев, ординарец Заянчковского, и кричит:

> — Гитлера убили! По радио говорят. Теперь войне конец! Якушин выскочил из землянки и — к машине, где находился радиоприемник. Вернулся хмурый:

> — Обманул Иван Григорьевич. Не убили Гитлера, только покушались. Отделался фюрер легким увечьем. Но и то дело. Значит, есть в самой ставке трещина...

> На следующий день Якушин читал лекцию, а я записывал ошибки, недостатки, так он велел. Я был постоянным [238] слушателем его лекций и консультантом. Оба мы были учителями, только я закончил педучилище, а он пединститут. Может, потому и сошлись так близко: вместе жили, ели, ездили».

####

В ожидании пушек

1846-й полк обосновался в селе. На пути от села Ровное до Ботошаны его атаковали около сорока танков противника. Двенадцать из них остались на поле боя. Артиллеристы тоже потеряли одиннадцать пушек.

Второго мая полк, влившись в ряды пехоты, предпринял попытку отнять пушки, машины и другую технику у врага. Бой был яростный. Впервые в нем приняли участие наши танки «Иосиф Сталин». Прямыми ударами из своих 122-миллиметровых пушек они легко «прошивали» «тигров». Один «Иосиф Сталин» вышел из боя с пятью болванками, застрявшими в лобовой части. Надежной была наша броня!

Однако врага сломить не удалось, хотя он и был отброшен на три километра. Фашисты укрылись на высоте, опоясанной дотами, которые были построены здесь еще в восемнадцатом году.

Пушки у врага раздобыть не смогли. Пришлось ждать поступления своих новых орудий. Пока обживались, бойцы третьей батареи в одной из овчарен нашли небольшой котел. На чердаке фермы обнаружили запасы гороха. Даже завели своих уток, а затем и скот: ездовой, прибывший из тыла, привел двух лошадей и корову.

> «Мы сидели в тылу, — вспоминает В. Нежурин, — но чуть ли не каждую ночь работали на передовой: рыли, оборудовали для полкового командования блиндажи, наблюдательные пункты. Выполняли другие работы. А меня направили в распоряжение парторга полка майора Покалева. Вместе с ним в землянке жил комсорг П.Д. Черновол. Друзья дали мне понять, что я должен [239] быть у них ординарцем. И хоть эта роль не прельщала меня, рано утром, по примеру других ординарцев, я принес своим офицерам завтрак. Они поблагодарили. Неловко было сидеть без дела. Предложил командирам почистить обувь. Слышу в ответ: «Сами справимся. Слуг нам не надо».

> — Зачем же тогда меня прислали? Посмеялись они и говорят:

> — Бери лопату и расширь землянку, чтоб нам втроем уместиться... Ты же комсорг батареи? Вот и займись железным сейфом. В нем — партийные и комсомольские документы. Будешь у нас секретариатом.

> Недели две я занимался канцелярскими делами. Ел с офицерами из одного котелка, спал бок о бок. Мы вели задушевные разговоры. В них порой принимал участие очень живой, умный и веселый замполит полка майор Таран, который был у нас частым гостем.

> Я не чувствовал начальственного давления, неловкости, робости. Командиры относились ко мне по-товарищески, и я глубоко уважал их за это.

> Вскоре после того как я вернулся в строй, мы получили новые пушки и приборы, а затем выехали на позицию».

Несколько раньше вернулся на передовую 1848-й полк, которым командовал Герой Советского Союза майор В.А. Шубин. Новые пушки полка впервые ударили по врагу 7 мая 1944 года. Вот что говорят об этом бое скупые строки журнала боевых действий бригады: «После артподготовки немцы в районе Котнария (Румыния) пошли в атаку двадцатью двумя танками. Бой в составе 53-й стрелковой дивизии принял 1848-й полк. Подбито пять «тигров», одна «пантера», три самоходки «фердинанд».

Тяжело раненный Герой Советского Союза командир орудия ефрейтор Константин Герасимович Корзов был отправлен в госпиталь, что находился на территории [240] Молдавии. Врачи не смогли спасти жизнь бойца. Он умер 8 июля и был похоронен на кладбище города Бельцы.

####

Затишье

Район, где занял позиции 1846-й полк, находился от переднего края довольно далеко, но место хорошо просматривалось противником с высоты, на которой он сидел, защищенный тринадцатью дотами.

Ночь. Каждый шорох слышен отчетливо, потому что кругом тишина. Бойцы третьей батареи вполголоса перекидываются фразами, роя огневую позицию.

— Быстрей, ребята! — торопит командир взвода. — Скоро рассвет.

Уже забрезжило. Пора закатывать орудие в укрытие, маскировать его. Но щели вырыли всего на два штыка лопаты глубиной. Не все боеприпасы окопали. А день требует полной маскировки. Ведь главное при занятии огневой позиции — не показать себя противнику. Вот и придется весь день — с рассвета до темноты — лежать полусогнувшись.

> «Так мы и лежим до вечера, — вспоминает Нежурин. — Черт побери, какой долгий день, когда нельзя ни встать, ни повернуться с боку на бок. Лежишь и колупаешь землю, еще сырую, не подсохшую на солнце. Она рядом с глазами: каждый комочек, каждая былинка, каждый корешок.

> Вылез какой-то жучок. Пробежал торопливо муравей. Над головой стрекочут кузнечики. Шевелится от ветерка трава. Все фиксируешь, каждую малость. И в каком-то полубреду думаешь о жизни в ее бесконечных проявлениях.

> Невыносимо затекла рука под головой. Хорошо, что день уже на исходе. Тускнеет небо. Сгущается воздух. Высоты противника превращаются в темные силуэты. [241]

> Наконец можно встать. Окоп — ниже колен, а ведь в нем целый день укрывался!

> — Ну-ка, ребята, — за лопаты! — слышен голос старшины Сизова. — Надо повкалывать, пока ужин не привезли!

> И так — до середины августа.

> С каждой ночью наша позиция становится безопасней и удобней. Сизов принес из деревни зерно конопли. Посеял его по брустверу, впереди орудия. Через несколько дней конопля взошла, вытянулась. Получилась естественная маскировка. Много дней понадобилось нам, чтоб вырыть стопятидесятиметровую траншею глубиной два метра, с перекрытием в два наката бревен. Отделали блиндажи — для себя, для командира взвода. Соорудили умывальник, туалет, пулеметные гнезда и прочее. Посмотришь со стороны — сам удивляешься: словно рота саперов поработала. А всего-то четыре человека!

> На этом строительные работы не закончились. Наступление в ближайшее время не предполагалось, а раз так — решили укрепляться и дальше. Стройматериалы — доски, железо, бревна — заготавливали в нейтральной деревне. Основными «заготовителями» в нашем расчете были Кокарев и Белых. Приходилось и мне, сгибаясь под тяжестью и спотыкаясь в ночной тьме, таскать бревна, доски. Идешь, а вокруг — пули. Научился понимать их по звуку. Если мимо летит: жжиик! Если рядом в землю впилась: чак! Если разрывная: трах-тах!

> Чаще всего слышалось: чак! В нашем районе пули из вражеского пулемета вонзались в землю. Днем видно, как пыль словно подскакивает. А ночью услышишь: жжиик — голова сама пригибается. Только пустое это дело, потому что пуля давно пролетела мимо. Тот кусочек свинца, который летит в тебя, услышать невозможно...

> Спали мы обычно с полпятого до десяти утра. Потом завтракали и — за чистку оружия. Часто занимались политической подготовкой. Дела хватало, особенно мне, комсоргу. [242]

> Помню, политотдел бригады организовал трехдневный семинар комсоргов. Ночью землю роешь, а утром, вместо сна, отправляешься за восемь километров в штаб бригады.

> Возвращаешься вечером, дремлешь на ходу. А дойдешь — упасть на постель совесть не позволяет: ребята работают. Становишься рядом.

> Днем нередко появлялся у нас заместитель командира полка по строевой службе майор Николаев. Ходит открыто, демаскируя позиции, и пальцем тычет: это не так, то не эдак. Бывало, набрасывался с ходу: «Почему люди не работают? Где командир взвода? Может, все уже сделали?» — «Не все, — отвечает старший лейтенант. — Устали люди — ночью работали, чтобы днем противник не заметил». — «Здесь не санаторий, — обрывает майор. — Что же, сейчас и носа не высовывать? Ждать, когда враг подойдет? Сейчас же приступайте к работе!»

> Невдалеке разрывается мина, и майора — будто ветром сдуло. «Убежал, — недовольно ворчит Кокарев. — Болтается, как... в проруби!»

> Мы уже принялись за работу, но младший лейтенант приказал составить лопаты и идти в блиндаж.

> Впоследствии майор Николаев попал в штрафной батальон. Стремясь выслужиться, он переусердствовал и погубил людей».

####

«У нас тут тоже театр»

Еще до того, как перешли границу Румынии, получил Василий письмо от друга. Вскрыл и начал читать под бомбежкой: «Здравствуйте, тов. Нежурин...» Что за ерунда? Контузило, что ли, Ивана Перцухова: обращается к другу так официально. Стал читать дальше и понял, что Иван в командировке, отвечает за него сестра Валя. Она рассказывает о жизни в Белгороде, сообщает, что кончает десятый класс, и предлагает переписываться. [243]

В то время многие девушки писали письма на фронт незнакомым бойцам. Валя была не первой, кто предлагал Василию переписку. Дело в том, что он неожиданно прославился. В «Белгородской правде» было опубликовано письмо от земляков с фронта. В числе десяти его авторов был и Нежурин.

Тотчас пошли письма из Белгорода, одни — написанные изящным почерком, другие — как курица лапой. Без ошибок и с такими ошибками, что не сразу смысл поймешь. Каждая девушка восторгалась воином-земляком, каждая просила писать ей. Василий отвечал всем. Писал как товарищ, как земляк. Однако девушки, похоже, ожидали большего: признаний, клятв, обещаний.

Неожиданно получив письмо от сестры друга, Василий вспомнил Валю и ответил ей тепло, с симпатией. Завязалась переписка.

В очередном письме Валентина писала, что в Белгороде отремонтировали гортеатр. Она уже была там. Слушала концерт, смотрела спектакль.

Нежурин читал письмо во время вахты. Наблюдая за передним краем противника, обдумывал ответ.

«У нас, Валя, тут — тоже театр. Недаром ведь называется «театр военных действий». Здесь на арену выходят «тигры», «пантеры». Показывают они свои неуклюжие номера и под громкие аплодисменты нашей артиллерии, занимающей передние и задние места, уходят за кулисы.

Здесь можно услышать арии «катюш» и «ванюш», соло мин и джаз артналета. Увидеть акробатику под куполом истребителей и еще много чего. В общем, тоже не скучно».

Написал, отправил. А вскоре Василий оказался действующим лицом трагикомического спектакля «Потоп», который поставила природа. Дело было так. Одну из пушек повезли на ремонт в тыл. Старшим на позиции оставили Нежурина. Он отнесся к этому спокойно: укрепились на славу, жизнь наладилась. Правда, погода начала [244] портиться: откуда ни возьмись ветер пригнал тучи. Но разве испугает обычный дождь людей, побывавших не раз под свинцовым ливнем? Однако дело обернулось неожиданно.

Позиции были разбиты на скате холма. Когда хлынул дождь, а это был настоящий ливень, — вода ручьем побежала в блиндаж, заполнила его. Бойцы были вынуждены перебежать в блиндаж лейтенанта. Они сидели там, сгрудившись на нарах, поджав ноги, когда раздалось быстрое шлепанье по воде: вошел старший лейтенант Шевчук. Он исполнял обязанности командира батареи.

— Вы чего сидите? Ждете, пока затопит? А ну вылазь быстро! Перекрывайте траншеи завалами. Не допускайте воду в блиндаж!

Но вода хлынула так сильно, словно блиндаж был кораблем с пробитым днищем. Бойцы едва успели выскочить. И открылась им невероятная картина. Наша пехота, артиллеристы и враги наши — румыны — сидят друг против друга, словно мыши, выгнанные из нор наводнением. Сидят и смотрят друг на друга. Ни одна из сторон не стреляет.

Это продолжалось до тех пор, пока из наблюдательного пункта не выскочил командир полка Василий Михайлович Морозов. Он схватил лопату и начал яростно делать запруду. Одет комполка был в брюки и голубую майку. Она-то и сыграла роль. Поняли румыны, что командир, и обрушили снаряды. «Мы ответили тем же. После чего и наши бойцы, и румыны, как лягушки, поплюхались в залитые до половины траншеи. Необъявленное перемирие кончилось. Полковые разведчики рассказывали, что добровольцы доставали имущество командиров, как водолазы», — вспоминал В. Нежурин.

Это подтверждает и В.И. Стрельников: «Когда мы стояли в обороне, в Карпатах прошел сильный ливень. Затопило все траншеи, блиндажи, а также командный пункт полка. В.М. Морозов, спеша сделать заслон воде, выскочил без гимнастерки, в которой были документ, ордена. Но [245] начавшийся внезапно бой помешал борьбе с водой. После мне пришлось нырять в блиндаж. Достал я тогда гимнастерку командиру».

Балагуры изощрялись в остротах по поводу потопа. Нежурин, ощущая ответственность, беспомощно топтался возле двух затопленных блиндажей своего расчета. Ниши со снарядами — под водой. Подмытые траншеи пообвалило. Огневая — как озеро. За что первым делом браться?

Решил прежде всего спасти снаряды. Только приспособились с помощью орудийных лямок вытаскивать ящики наверх — связист кричит: «Нежурин, к телефону!» Взял Василий трубку, представился. Слышит голос незнакомый: «Ну, что там у вас?!» Доложил Нежурин обстановку. Сказал, какие меры принимают. В ответ услышал: «С вами говорит ваш новый комбат капитан Дончук. Крепитесь, ребятки! Сейчас прибуду». Этот теплый тон, это «ребятки» сразу расположили к командиру.

Первое впечатление о Дончуке оказалось верным. «Среднего роста, стройный, красивый, веселый, он был требователен и в то же время человечен», — вспоминает В. Нежурин.

####

О страхе и чести

Нежурина представили к ордену Красной Звезды.

Вышло так, что в штаб за наградой он шел вместе с майором Морозовым. Над головами просвистел снаряд. Василий инстинктивно пригнулся.

— Боишься? — спросил командир полка.

— Да нет. Само собой как-то... — смутился боец. Комполка улыбнулся:

— Не стесняйся. Все боятся. Это мне при тебе неудобно гнуться. А умирать никому не хочется. Просто одни паникуют, цепляются за любую возможность уцелеть — даже на подлость готовы. Другие встречают смерть достойно, не выбирая между собой и Родиной. Вернее, давно сделали [246] выбор в пользу Отечества. Разве Матросову и другим погибшим героям не хотелось жить? Инстинкт самосохранения — он сильнее всех остальных. Однако побороли страх ради того, чтобы спасти товарищей... А бывает и так, что о смерти думать некогда. Но не верь тому, кто скажет: умереть не боюсь.

Кроме Нежурина в тот день получали награды еще пять бойцов. Все шестеро выстроились на опушке леса. И враг, словно почувствовал, — начал артобстрел. Но бойцы стояли не шелохнувшись. Комполка не спешил, не хотел суетой ломать торжественную минуту. Прикрепив последний орден, приказал: «Всем в укрытие!» И когда солдаты бросились исполнять, добавил: «От греха!»

...Родина, честь, жизнь и смерть — эти понятия на фронте словно обретали плоть и кровь. О них не могли не думать солдаты. Еще в письме от 12 декабря 1943 года И. Иванов писал матери: «У нас не было в семье уродов, которые бы не ценили свою Родину и не отдавали бы ей все, что могли». 9 марта 1944-го он пишет: «Я сам пошел на фронт, чтоб защищать честь Родины и свою собственную честь».

Эти простые слова наполнены большей силой, чем те, что порой звучат с высоких трибун, усиленные мощными микрофонами.

####

Огневой вал

В начале августа пожелтели поля от созревших хлебов. Выспели фрукты в уцелевших садах. Настоящая уборочная страда закипела по всему переднему краю. Пехотинцы, танкисты, минометчики, артиллеристы — все убирали хлеб. Хоть и не своими руками сеян, а наш — советский. Косили спелое жито вручную.

Увлекутся косари, забудут об осторожности, унесясь памятью в мирные трудовые дни. Напряженно зазвенят косы в истосковавшихся руках — и летят на звон пули, мины, снаряды, возвращая солдат в военную круговерть. [247]

Не прекращались работы и на позициях. «Убежденные, что придется нам здесь зимовать, мы обшили стены и потолки блиндажей досками, — вспоминает Нежу-рин, — вставили окно, навесили двери. Стол газетой застелили и букет цветов поставили. Смотришь — не налюбуешься.

Всем хорош блиндаж. Вчера порядочный «поросенок» шлепнулся рядом, а потолок не дрогнул. Но когда пришло известие, что снимаемся, уныния не было. Наоборот, весть о том, что едем воевать, подействовала, как вино. Засиделись бойцы, потому и ликовали всю ночь накануне похода. Кругом — песни, шутки, громкий и веселый разговор.

Через сутки мы были на месте назначения. Остановились северо-западнее города Яссы. Стояли знойные дни и душные ночи. На поле и в балке, где расположилась наша батарея, днем и ночью не прекращался шум: то соседи вели пристрелку площадей, то лязгали лопаты, то скрежетали танки, выезжавшие на исходный рубеж, то гудели в небе бомбардировщики.

Вот уже готовы огневые позиции, замерли в них под маскировочной сеткой орудия, окопаны боеприпасы, вырыты щели. Позиции противника просматриваются из наблюдательных пунктов через стереотрубы. За линиями артиллерии притаились танки. Стоят наготове «катюши» — им открывать артподготовку.

До начала знаменитого Яссо-Кишиневского наступления остались считанные минуты. Орудия уже заряжены, и заряжающие держат наготове второй снаряд. По правому склону балки противник изладил небольшой артналет. Шалишь? Сейчас угомоним!

Секундная стрелка пошла на последний круг. Поднятые над головой руки наших командиров упали вниз. От «катюш» отделились огненные стрелы. Вокруг загремело, загрохотало, засвистело. Звучат шифрованные команды: «Лев!», «Тигр!», «Слон!», «Волк!». Местность, занятая противником, застлана черным дымом. [248]

Огневой вал переносится все дальше и дальше. Проходит час. В небе появляются «Илы», прозванные немцами «черной смертью». Двинулись танки, самоходки, бронетранспортеры с десантниками. Ведут пленного румына. Еще пятерых, семерых, целую роту. И пошли пленные нескончаемой вереницей. «Ну, как, — спрашиваем их, — жарко?» А они обхватывают головы руками и качают их. «Хуже ада!» — ответил один румын. «То-то! Знайте, — говорят ребята. — А что же немцы не сдаются?» — «Они еще вчера удрали!» — отвечают.

После двух часов жаркой работы затихла артподготовка. Артиллеристы снимаются с позиций. Пехота уже давно ушла вперед, не встречая на пути сопротивления».

Из дневника Иванова

> 25 июля 44 г. Якушин прочел лекцию «Ленин и Сталин — вожди и организаторы большевистской партии». Читал без бумажки. Наизусть назвал даты проведения всех съездов партии.

> 27 июля. Это первый день в истории Великой Отечественной войны, когда в честь освобожденных городов пять салютов расцветили небо Москвы.

> Ночами читаем поочередно вслух, но чаще — Якушин. Прочли о Наполеоне, Талейране, светлейшем князе Потемкине Таврическом, Екатерине Великой, генералиссимусе Суворове, историю XIV века, сибирские рассказы Мамина-Сибиряка. И конечно же — книги фронтовых писателей.

> 14 августа. Выдвинулись вперед, к городу Яссы.

> 17, 18 августа. Пришли силы неисчислимые. Идут и идут день и ночь танки, орудия, воины. То-то будет перец румыну!

> 19 августа. Произвели разведку боем. Захвачены 30 пленных. Румынские войска не хотят воевать. Будуг сдаваться в плен.

> 20 августа. Осколком снаряда в правый висок убит мой лучший друг гвардии старший лейтенант Михаил Гаврилович Якушин. Рано утром, еще до открытия сплошного [249] огня, он, Чеклецов и связной переходили от одного орудия к другому, проверяя готовность солдат к бою. Враги огрызались, изредка постреливая. Внезапно Миша упал.

> Горе охватило всех, кто знал этого человека! Плач навзрыд не облегчил мою душу. Как он верил, что будет жить несмотря ни на что. И вот теперь лежит рослый, русый... Сколько раз ходил он в штыковую атаку под Сталинградом, прикладом винтовки выбивал оружие у немцев на правом берегу Днепра и был невредим! А тут от маленького осколка погиб великан, богатырь русский...

> Многие из работников политотдела, прощаясь с ним, не могли сдержать слез, говорили сердечные слова, клялись отомстить врагу. Комбриг Сапожников долго стоял над телом Якушина. Он сказал: «Михаил Гаврилович был честным, правдивым, непосредственным. Как жаль, что мы не уберегли этого большого ребенка, настоящего советского человека, истинного коммуниста, учителя. До конца дней своих он был горячим патриотом Родины и погиб на посту, вдохновляя артиллеристов на самоотверженную борьбу с врагом. Его светлый образ навсегда сохранится в наших сердцах».

> Комбриг низко склонился над гробом, вытер слезу и вышел. Когда мы пошли его проводить, распорядился: «Запомните могилу, сообщите семье...»

> Заянчковский плакал и рыдал. Всегда веселый, жизнерадостный, зачинала, заводила, сегодня выглядел осунувшимся, постаревшим. Он встал на колени перед телом Якушина, гладил ему волосы, выбирал бинтом вытекающую из виска кровь и причитал: «Что наделали... Кого вы, изверги, отняли у нас! Ведь это наша совесть. У него все на лице было написано... Кого мы лишились! Миша! Миша! Что с тобой сделали! Да как же это? Да что же это такое? А ведь утром сказал: «Мы ненадолго, а ушел навсегда... Мы ненадолго!..»

> Суслопаров, Силин и Колесников с трудом увели Заянчковского от тела Якушина. [250]

> 21 августа. Тело М.Г. Якушина обмыли, одели и отвезли за реку Прут — на территорию СССР. Похоронили на кладбище в городе Бельцы.

> С женой и дочерью погибшего товарища мы переписывались до 1949 года.

####

Нравы, обычаи

Началось стремительное наступление. Бригада двигалась по незнакомой румынской земле. Дорога то спускалась в лощину, то круто поднималась вверх, и тогда бойцам приходилось идти за машинами, держа наготове деревянные чурки, чтобы в критический момент успеть подложить их под колеса.

Навстречу попадались пленные румыны. Они шли одиночками и группами, уже без конвоя, держа белый флажок, и, взмахивая руками, что-то кричали в знак приветствия. «Проезжаем мимо пяти хаток, стоящих на отшибе вдоль дороги, — вспоминает Нежурин. — Они крыты дранкой, труб нет. Оказывается, за вывод дымохода на верх крыши накладывался непосильный для бедняка налог. А потому дым выводился на чердак. Залезли мы как-то на один из чердаков и вымазались сажей, как черти. Чудно нам это казалось.

Еще удивляло поначалу, что крестьяне часто просили у нас табаку. Вроде, живут в деревне — почему же не сеют табак? Потом узнали, что и на него существует большой налог.

Вот стоит с мотыгой крестьянин и смотрит на нас вопросительным взглядом. Словно спрашивает: с чем вы пришли на нашу землю, что несете нам? На нем залатанная одежда из самотканого полотна. На голове шляпа. Одет в рубаху навыпуск. Поверх — жилет из невыделанной овчины. Штаны в обтяжку, на ногах меховые чувяки, стянутые шнурочками.

Живет этот крестьянин в горах. Кроме овец, ничего не видит. И наверно, не знает даже, что рядом с его угнетенным [251] народом живет народ, который сверг власть капитала и стал свободным».

После Ясско-Кишиневского разгрома враг бежал, но смерть сеял по-прежнему. Батарею, в составе которой воевал Нежурин, бомбила группа немецких самолетов. «Неожиданно раздалась громкая команда: «Ложись!» Над нашими головами завыли бомбы, — вспоминает он. — Все сильней и сильней, все ближе их душераздирающий вой. Где-то рядом раздался взрыв, второй, третий...

Когда опасность миновала, к нам подвезли орудие и убитых бойцов первого расчета. С запекшейся кровью на груди и устах лежал кубанец Фитисов. Он был не молод, но жизнерадостен, смел и не раз приходил на помощь товарищам в трудную минуту. Еще вчера пел вместе с нами, а сейчас его нет...

Тяжело ранены наводчик младший сержант Ситников и заряжающий Лабутин — всего прошило осколками. Он тихо стонет и прощается с нами. Просит передать матери, что свой долг солдата выполнил честно.

Напрасно мы утешали Лабутина, говоря, что поправится. Он умер вечером. Мы ехали уже без песен, с ненавистью провожая глазами пленных румын.

Не могли мы знать тогда, что вскоре Румыния повернет свои войска против фашистов и будет громить их заодно с нами. Население воспримет это с радостью. Стар и млад выйдут на улицу, чтобы приветствовать нас. Они будут протягивать хлеб, сыр, молоко, фрукты. Девушки забросают нас цветами. Румыны, прозрев, увидят в нас освободителей. Если б всегда и везде народы так встречали друг друга! Ведь люди всех национальностей едины в своем стремлении к счастью, которое невозможно без мира, без взаимного признания и уважения».

Не важно, какой ты нации, важно, какая у тебя душа, — так оценивает людей Василий Савельевич. Нередко вспоминает Нежурин Дибирова, который, заваривая чай, словно совершал священный обряд. На добродушные подначки [252] он не обижался и в ответ протягивал кружку с таким ароматным напитком, какой сумеет приготовить далеко не каждый.

Не забудется и казах Такиров, который брился часто и подолгу, срезая густую растительность с лица и шеи. Сказал ему как-то Василий: «Ох и зарастаешь! Я старше на год, а еще ни разу не брился».

— Капкас, Средний Азия — борода быстро растет, товарыш Нежурин. Давай тоже побрею. Ты мохом оброс. Нэкрасиво так, честный слово, нэкрасиво!

Уговорил. С тех пор Нежурин начал бриться регулярно.

Хорошие, дружные были эти ребята — Дибиров и Такиров. Да не пришлось им дожить до дня Победы. Погибли оба в Чехословакии — от одного снаряда, угодившего в их окоп.

> Из дневника Иванова

> 29 августа 44 г. Движемся на Плоешти из г. Рымницкий. Вчера ели свинину с луком и огурцом. На десерт — сливы, яблоки, арбузы, дыни, виноград, абрикосы. Какой-то человек подошел и пригласил на обед. «Где вы возьмете столько пищи? — засомневались мы. — Нас много». А он гордо заявил: «Я владелец ресторана, так что не извольте беспокоиться. Только вот вино из двух подвалов солдаты выкачали»...

> Первый раз в жизни видели живого буржуя. Он приехал из Черновиц, захватив с собой русских официанток. Было на обеде и вино. Оказалось, что у него еще два подвала — они остались не тронутыми. Жаловался, сволочь, на убытки, а сам всю жизнь пьет, как вино, кровь ближних.

> Так нам довелось на территории Румынии пообедать в ресторане русского собственника. А до этого многие из нас не верили, что действительно за границей владельцами предприятий являются отдельные люди.

> 1 сентября. Мимо нас провели полторы тысячи пленных. Среди них примерно треть — власовцы. Многие плакали [253] от радости, что попали в плен к русским: как бы ни решилась судьба, а привезут на Родину.

> В Плоешти горят нефтяные скважины, вышки, цистерны. Союзники специально разбомбили нефтяные запасы, чтобы не достались нам. Ну и «помощнички»!

> 2 сентября. Отмечали день рождения М.М. Зайцевой — новой машинистки политотдела бригады. Танцевали, пели, играли в третий лишний. Мне захотелось почитать стихи. Декламировали из Пушкина, Есенина, Маяковского, а также из Некрасова.

> Вечером следующего дня майор Суслопаров устроил мне разнос по поводу строк: «Назови мне такую обитель, я такого угла не видал, где бы сеятель твой и хранитель, где бы русский мужик не стонал». Дескать, прочитав эти строки, я выступил против Советов, против партии.

> Я сказал, что, если бы он был наркомом просвещения, то наверняка выбросил бы из школьной программы стихи великого певца народного горя. Суслопаров еще больше рассвирепел и стал кричать, что такие стихи читать нельзя, тем более рядовым, что он доложит начальству. А я сказал, что в штабе артиллерии 40-й армии полковник Никифоров сам задавал офицерам вопросы по литературе, искусству и восхищался тем, что я первый отгадывал, отвечая ему стихами.

> — Не знаю никакого твоего полковника, но чтоб этого больше не было! — закончил он.

> Я ответил стихами: «Да здравствует солнце, да скроется тьма!»

> — Хватит! Прекратите, товарищ Иванов! — приказал Суслопаров и вышел, хлопнув дверью.

> 7 сентября. Едем через Карпаты. На поворотах, на подъемах — плакаты: «Здесь проходил Суворов», «Нет такого пути, которым не прошел бы русский солдат», «Где олень пройдет, там и русский солдат пройдет!».

> Приятно читать такие слова, сказанные великими предками. Еще приятнее сознавать себя частицей великого народа, частицей непобедимой армии. [254]

> Едем по реке Олтул — единственный проход через Карпатские горы. Купались. Силин сделал снимок.

> Ночью троих убило. В их числе — шофер Максимов, который за сутки до этого рассказывал нам об особенностях боевых действий в горах, о неожиданных нападениях немцев, оставленных для нанесения нам удара в спину. Уходя, он так прощался, словно знал, что уходит навсегда.

####

Бои под хутором Дея

Все выше и выше в горы поднималась бригада.

Из воспоминаний В. Нежурина:

> «Перед глазами проплывали долины, уступы. По-вечернему сгустился воздух. Стало прохладно. Зажглись фары. Чувствуется сырость. Да это же мы едем в облаках!

> Дорога сузилась. Шоферы — молодцы: ведут машины осторожно, но уверенно. Прямо над нами — каменная стена. Чтоб увидеть, где она кончается, надо задрать голову. В метре от дороги — крутой обрыв. На дне его лес. Слышно, как где-то внизу шумит вода.

> Это и есть перевал.

> Ночевали в городе, а наутро, выехав из него, замерли от красоты. Горы стояли во всем величии. На дальних снежных вершинах играла радуга. Неописуемые цвета.

> Ребята подарили мне пачку разноцветных карандашей. В свободное время я залез на кручу, откуда был виден город, и зарисовал его в окружении гор. С тех пор постоянно рисовал живописные места, встречающиеся на пути».

Перевал позади. Наши войска идут по Румынии очистительной волной. Стремительно ее движение. В одном из боевых донесений говорится, что за одиннадцать дней 1844-й и 1848-й артполки прошли с боями Плоешти, Пастырнак, Марчешти, Магашани, Дудулешти, Рымникул, Вылча — всего четыреста пятьдесят километров. [255]

В начале октября истребители танков заняли оборону неподалеку от города Турда, в районе хутора Дея. Вспоминая эти события, командир 1844-го полка майор Кавтаськин, особо отмечает мужество и стойкость бойцов второй батареи, принявшей на себя основной натиск многочисленного противника:

> «Только за четыре дня боев батарея капитана Котельного отразила двенадцать вражеских контратак, уничтожив двести пятьдесят солдат и четырех офицеров, семнадцать пулеметных точек, два наблюдательных пункта, одну минометную и одну артиллерийскую батареи. В боях отличились капитан Котельный, наводчик Караваев, командиры орудия младший сержант Медведев, младший сержант Канин, наводчик сержант Чекан».

Более подробно рассказывает об этих боях их непосредственный участник, командир огневого взвода второй батареи 1844-го полка Л.С. Фазлутдинов.

> «Враг подтянул сюда крупные силы. Очень уж не хотелось ему отдавать Турду и следующий на нашем пути большой город Клуж — узел железной, шоссейных дорог и водного пути. Немцы открыли ураганный огонь из орудий, минометов, крупнокалиберных пулеметов. Пошли в наступление.

> Я в это время находился в расположении первого расчета своего взвода. Именно здесь ожидали мы с командиром орудия Медведевым основной удар врага. Так оно и вышло.

> Натиск был силен. Наша пехота начала отходить. Мы оказались без поддержки. Уже после первой атаки врага в расчете появились раненые. В течение дня немцы атаковали несколько раз, но натыкались на огневой вал нашей батареи.

> В перерыве между боями командир орудия Кении прислал связного: кончаются снаряды. А у нас — то же самое. Половина боеприпасов — всегда бронебойные болванки. В том бою танки на нашем участке не появлялись. [256]

> Стреляли осколочными по автоматчикам. Вот и израсходовали к концу дня все снаряды. Отстреливались личным оружием. Пошли в ход и гранаты. С большим трудом удержали в первый день свои позиции.

> Ночью атак не было. Минные налеты не помешали подвести боеприпасы, убрать убитых, отправить в тыл раненых. Что еще сделали, так это оборудовали новые основные и запасные огневые позиции.

> Наутро противник обрушил на нас орудийно-минометный огонь и снова бросил в атаку пехоту. Мы, подпустив ее поближе, открыли ураганный огонь. Так происходило несколько раз.

> Вечером второго дня, когда боеприпасы снова были на исходе, фашисты предприняли самую сильную атаку и заняли окраину хутора. Мой взвод — под непрерывным обстрелом. Постоянно рвется связь с комбатом — связисты не успевают восстанавливать.

> В разгар боя снова появился связной: Кении просит, чтоб я пришел к нему. Под разрывом снарядов и мин бегу ко второму орудию. Жуткая картина! Кругом воронки и убитые. Стонут раненые. Те, кто остались в строю, ведут непрерывный бой.

> Наводчик Михаил Чекан говорит мне: «Слева, за теми кустами, шла сильная стрельба из пушек. А теперь тихо. Как бы немцы не зашли к нам в тыл!»

> Ребята правы. Появился связной от комбата: занять круговую оборону, так как батарея слева разбита.

> Пока я разбирался со вторым орудием, замолчало первое. Бросился обратно. Мать честная! Здесь картина еще страшней. Вражеский снаряд, разорвавшийся прямо перед орудием, скосил несколько человек. Пушку заклинило. Из расчета Медведева остались только трое. Обращаюсь к ним, а они не реагируют: оглохли от контузии.

> Все вместе кое-как исправили орудие. Стал я и за наводчика, и за командира. Стрелял до тех пор, пока не выбили немцев из хутора. [257]

> Враг пытался наступать и в последующие дни, но наши части выстояли. А Кении, Чекан, Медведев, Караваев проявили исключительную храбрость и умение драться с врагом меньшим числом».

> Из дневника Иванова

> 15 сентября 44 г. Получил письма от матери из Пржевальска, от брата Феофана Дмитриевича (он в Латвии, три раза награжден) и от одноклассника Аверьяна Юрчаева, который уже отвоевался. Пишет о посещении нашей школы в селе Тогузтемир Оренбургской области. Зажицкий, Ростовских, Вершинин убиты в боях за советскую Родину. Это наши семиклассники. Совсем еще пацаны. Не любили, не целовались. Им бы еще учиться в десятом, да там не было десятилетки...

> В Турде идут ожесточенные бои. Город — на горе, труднодоступен. В огромных трубах фабрик сделаны амбразуры. Там сидят снайперы и охотятся непрерывно. Мы несем обидные потери.

> 17 сентября. Были на наблюдательном пункте 1844-го полка. Видели, как ударила «катюша». Вся гора была объята пламенем, окуталась дымом. Досталось мадьярам на орехи.

> 19 сентября. Ковригин, Галкин тяжело ранены, а Герой Советского Союза М.И. Перевозный убит. Вот она судьба! Не знаешь, где и когда упадешь. Смерть не щадит никого. Замечательные люди выбиты из строя. А Перевозный... Вечная ему слава. Героем был, Героем погиб.

> 20 сентября. Сегодня день рождения подполковника А.С. Заянчковского.

> На обед приглашены Сапожников, Никитин, Грабар и все работники политотдела. Женщин было мало. Заянчковский сказал, что полковник Сапожников — человек строгих нравов. И потом, когда один из офицеров появился с молоденькой медсестрой, комбриг спросил: «Что, действительно [258] он живет с ней как с женой?» И возмутился: «Ведь она ему в дочки годится! Безобразие! Постыдились бы солдат! Какой пример им подаем! Вы воюйте, а мы тут с вашими дочками...!

> Тостов было много. Все желали Заянчковскому здоровья. Пили за разгром врага и окончание войны, за дружбу, за фронтовое братство.

> Комбриг любил песни, да такие, чтоб все пели. Затянули: «Из-за острова на стрежень». Потом — про ямщика, «Хазбулат удалой», «Бродяга», «Степь да степь кругом»... Пели фронтовые, украинские, цыганские, грустные и веселые, маршевые и лирические песни.

> Потом играли. Для игр были поставлены специальные столики. Шахматы, шашки, домино, карты. Но Сапожников предпочел в городки. И вот тут сражались два богатыря — комбриг и замполит. Игра была шумной, азартной.

> 24 сентября. Заянчковский стал чаще брать меня с собой: и в тыл, и на передовую. Ездили на окраину города Турда. Попали под обстрел. Немцы и венгры палили ожесточенно из пушек, танков, минометов. А тут еще снайперские пули — из фабричных труб.

> Перебежками и ходами сообщения нам удалось преодолеть обстреливаемый участок. Прячась за стены домов, подошли к улице, пристрелянной снайперами. Нельзя ли обойти? Связной ответил: нет, в других местах еще хуже. Надо проходить быстро и по одному.

> Я приготовился. Побежал. Пули взвизгнули рядом. Затем — Заянчковский и связной. Обошлось благополучно. Какая-то игра: попадут или не попадут, убьют или нет. Это было поистине испытание нервов.

> Когда мы пришли на наблюдательный пункт 1844-го полка, я заметил: офицер отозвал связного и что-то выговаривал. Другой офицер сказал: «Товарищ подполковник, вы напрасно рисковали. На этой дорожке ежедневно теряем по два-три человека. Сидит где-то, нас видит, а мы его — нет». [259]

> Но не зря мы рисковали: начальник политотдела вручил партбилеты вновь принятым. Побеседовал с людьми.

> Опустились сумерки. В домах зажглись огни. Кое-где запылали костры. Город зловеще огрызалгя свинцом. Слышались разрывы и свист шальных пуль. Наши готовились идти в атаку. Противник тоже предпринимал вылазки. Бойцы были настороже.

> Подполковник засобирался:

> — Пора отправляться. Желаю вам удачного боя!

> Прощался с каждым за руку, а с офицерами даже обнялся. Это и понятно: война. Может, видимся в последний раз. Шли тем же путем и с тем же связным, но чувствовали себя более уверенно. Опасный перекресток миновали так же — перебежками.

> В эту ночь спал крепче обычного. Во сне видел мать, дом. Видимо, остро почувствовал, что погибнуть можно мгновенно и запросто...

> Через несколько дней город Турда был взят нашими войсками.

> 5 октября. Днем майоры Сафронов, Суслопаров, Силин и я ходили на гору. Рвали орехи, собирали цветы, фотографировались. Глядя на эту красоту, вспоминали живописные места на Родине. Суслопаров говорил об Одессе, Сафронов — о Средней России, Силин — о Ленинграде. Мне вспомнилось Оренбуржье, Урал, Зауральная роща, родной дом и деревня Филипповка, холодные родники в сенокосную пору, пещера...

> Вечером с Колесниковым пошли в госпиталь познакомиться с девушками. Увидели раненых, убитых, умерших. И так стало тошно, что все игривые мысли мигом исчезли. Помогли медсестрам перенести раненых и ушли. А девушки не забыли нас и пришли. Но мы отказались от свидания: «На посту!»

> В этот же день, позднее, получили известие: бригаду наградили орденом Красного Знамени. Выстроились. Три [260] раза прогремел салют. Поздравили друг друга и причастились вином. Обмыли, чтоб не ржавел орден и чтоб приглашал к себе другие награды.

> 6 октября. Дежурил в политотделе. Наши артиллеристы продвинулись вперед. Один старшина зашел напиться воды и попросил записать: «Немцы, мадьяры пошли в атаку. Много, много, черно. Пехота отошла: силы неравны. Но один пожилой красноармеец с карабином в руках остался, чтоб обеспечить отход товарищей. Немцы кинулись к нему. Он, словно из бетона, стоял по грудь в окопе и разил врага меткими выстрелами. Один, два, три... Вот он убил семь фрицев, вот свалился девятый, да кончились патроны. Трое немцев подбежали, пытаются схватить его. Он прикладом отбивается. Им все же удалось связать бойца. Наши с НП вздыхали: «Эх, хоть бы его убило, замучают, сволочи, в плену, поиздеваются за своих убитых...» Откуда ни возьмись огромная мина — бац в кучу и всех уложила. Так погиб один из русских солдат, отдав свою жизнь за двенадцать жизней фрицев и мадьяр. Я не знаю его фамилии и откуда он родом. Говорили, что с Урала. Постараюсь узнать и сообщить тебе. Написать надо жене, детям, родственникам. Пусть знают», — закончил он. Напился воды и убежал догонять своих.

####

Клуж

Впереди — столица Трансильвании город Клуж. На подступах к нему фашисты усилили свои войска четырьмя дивизиями, две из которых — танковые. 1844-й и 1846-й полки бригады сражаются в составе 163-й стрелковой дивизии, 1848-й — придан 104-му стрелковому корпусу. За атаками наших пехотинцев следовали контратаки фашистов. Особенно яростно сражались они на участке, где держали оборону бойцы 1844-го полка.

После упорных боев, 11 октября, Клуж был взят. Но в его окрестностях появилось немало могил со звездой. В одной из них захоронен Герой Советского Союза командир [261] орудия 1848-го полка сержант Кузьма Степанович Пургин.

Колонна машин въезжала в освобожденный Клуж. Было раннее утро, но по обе стороны дороги стояли жители города. Они приветствовали освободителей, бросая им цветы. Букеты летели с веранд, балконов, из окон.

— Ребята, песню! — крикнул сержант.

Нежурин, откашлявшись, затянул: «Ой ты, хмелю, хмелю, хмелю зылыненький...»

Больше десятка бойцов, сидевших с ним рядом в машине, подхватили: «Деж ты, хмелю, зиму зимував, тай не развився...»

— А неплохо нас встречают! — крикнул разведчик До-донов. — Посмотрите, какие красульки стоят!

Девушки смеялись, что-то кричали и посылали вслед машине воздушные поцелуи.

— Ишь, какие любезные! — сказал Кокарев. В расчете, где служил Нежурин, он был всех старше, а потому и носил кличку «Старик».

— Это тебя увидели! — засмеялся Додонов. — Ты ж природный сердцеед. Пилотку только поправь, а то сидит на голове, как пирог.

Все дружно засмеялись.

— Продолжай песню! А то, смотри, только на нашей машине и не поют!

Нежурин снова затянул: «Зимував я зиму, зимував я другу...»

И сколько было духу солдаты подхватили: «Зимував я в лузи на калыни, тай ни развився!»

Песни взлетали над каждой машиной, а на первой играла гармонь, пиликала скрипка. Хоть в пляс пускайся!

Центр города. Университет. Здание министерства. Путь преградила река, через которую еще не налажена переправа.

Противник бежал, но недалеко. Опомнившись, начал артобстрел. Засвистели снаряды, и все смешалось. [262]

Вот бежит женщина, плачет, в отчаянии раздирает себе грудь. Пять минут назад она приветливо улыбалась освободителям. Рядом с ней стояла маленькая девочка. А сейчас дочка мертва...

Когда артобстрел затих, принялись окапываться в дубовом сквере, что тянется вдоль реки. Наутро переехали водную преграду по налаженному саперами мосту и оказались в другой части города.

Расчет Нежурина поставил свое орудие на углу решетчатой железной ограды, за которой стоял красивый двухэтажный дом. Обстановка его поражала роскошью. Зеркала, рояль, обитые бархатом диваны с подушечками, расшитыми шелком, картины в позолоченных рамах, массивные люстры — все дышало красотой, комфортом. Хозяев не было.

Пустовало большинство богатых домов. Хозяева сбежали, напуганные немецкой пропагандой о зверствах большевиков.

Заходил в такие дома вместе с другими бойцами и И. Иванов. Паркет, спальни, залы, детские, ковры, шкафы, полные дорогой одежды, вызывали у него невеселые воспоминания: «У каждой кровати — дорогая тумбочка, на ней — радиоприемник, а мы сообщение о нападении на нас фашистов слушали из картонных репродукторов. О радиоприемниках не могли и мечтать. У нас на всю деревню была одна швейная машина, один велосипед, да и тот — у председателя колхоза. На все хозяйство дали одну полуторку, ее мобилизовали в первый день войны... А тут такая роскошь. И все мало. Еще, сволочи, пошли нас грабить!

Везде много дорогого тонкого белья, верхней одежды. Бери не хочу. Но зачем это нам, солдатам? Сложить в вещмешок и носить за плечами? И так груза хватает... Если б эти вещи могли спасти от смерти... Так ничего и не брали».

Один из пустовавших домов, куда зашел Иванов, оказался домом терпимости. Об этом кричали портреты голых [263] женщин на стенах. Под каждым стояла цена, словно продавались не люди, а мебель. Румыны рассказывали, что до прихода русских на каждой улице был публичный дом. Самая дорогая женщина стоила пятьсот лей. Это в переводе на советские деньги — пять рублей.

В доме терпимости осталась одна его хозяйка: немцы напугали женщин, что большевики за такие дела ссылают в Сибирь. «Вот установится власть — девушки вернутся. Тогда приходите», — говорила хозяйка, приняв Иванова за клиента.

«Я видел фотографии, расценки, вывеску, комнаты, постели и не мог никак убедить себя, что это не во сне, а на самом деле. Вот тебе мораль, совесть, человеческое достоинство!» — писал Иванов.

Вскоре Клуж, как все освобожденные до него города, остался позади. Но никогда истребители танков не забудут его имя. За смелые боевые действия и героизм, проявленные при взятии столицы Трансильвании, бригаде было присвоено наименование «Клужская».

Дальше