Содержание
«Военная Литература»
Первопроходчество

III.

Трудно себе представить что-либо более утомительное и неприятное, чем езда на верблюде: сидишь как бы на наклонной плоскости и с каждым шагом животного наваливаешься на ту переднюю ногу, которую он ставит, — получается препротивная двойная качка вперед и назад и из стороны в сторону; коленями вы обхватываете переднюю луку седла, и поочередно одна нога болтается, другая опирается на шею животного. Часа через два, а то и раньше, непривычных обыкновенно начинает тошнить, при более же быстром движении делается настоящая «морская болезнь» со всеми ее неприятными [63] последствиями. Лучшее средство против тошноты — выезжать с пустым желудком; впрочем, это общее правило при пробегах на большие расстояния. Чтобы выдержать продолжительное движете на верблюде, надо возможно «мягко» сидеть, т.е. чтобы поясница была совершенно свободна и, приспособляясь к движению, подавалась, сообразно шагу верблюда, вперед и в стороны.

С непривычки всякое положение на новом седле быстро надоедает; проведенный в хлопотах день тоже дает себя чувствовать легким утомлением. Сзади и спереди раздается мерный топот проводников; однообразный шаг верблюда укачивает; голову неудержимо клонит книзу; веки точно свинцом налиты, наконёц, незаметно для самого себя, вы начинаете дремать. Вдруг над самым ухом раздается лай, спросонья принимающей каше-то необыкновенные размеры и диковинную окраску звука. Вы нервно вздрагиваете и встряхиваетесь, рука делает невольное движение по направлению к сабле, но причина переполоха [64] уже выяснена: вот, вправо, в нескольких шагах от тропинки ночевка каравана; на черном фоне ночи смутно вырисовывается сложенное из мат логовище и перед ним фигура сомалийца с копьем в руках. Нет сомнений — это мирный сомаль, и он не питает никаких злых намерений, но вы настораживаетесь. Да кажется, и у проводников мелькнула та же мысль, кажется, и у них пробежало тоже чувство, — не страха, нет, но легкое замирание перед надвигающейся, но не определившейся еще опасностью. Саид, чтобы ободрить себя, затянул какую-то заунывную однообразную песню; в ней можно было, разобрать одну только гласную: не то а, не то о, которую он жалобно тянул на один тон... А там снова потянуло голову книзу; забродили неясные обрывки мыслей, разговоров; без связи мелькают отдельные слова, и снова неудержимо клонит дремота. Но она только больше утомляет, и вы начинаете усиленно раскрывать и таращить глаза. При неверном, мерцающем свете звезд совсем близко перед вами растет [67] какая-то уродливая темная масса, не то гора, не то что-то совсем необыкновенное. Масса растет, приближается и вдруг словно сквозь землю проваливается: вы снова задремали. Но не надолго: не проходит и 10–15 минут, вы вздрагиваете, широко открываете глаза и удивленно озираетесь: по-прежнему дрожат и мерцают звезды, по-прежнему совсем близко, рукой подать, загадочная темная масса. Вы смотрите на часы: до рассвета еще часа три; и, убаюкиваемый мерным шагом, вы снова дремлете, чтобы тотчас-же снова проснуться. Томительная, бесконечная первая ночь! Но вот, наконец, пахнул свежий предутренний ветерок; звезды потускнели, уменьшились, потеряли блеск; на востоке едва заметно засверкала узенькая полоска: рассвет близок. Сон, который только-что так неудержимо вас одолевал, исчез; вы оправляетесь в седле и бодро смотрите на темную массу, мало-по-малу превращающуюся теперь в невысокий холм, который, однако, по-прежнему кажется вам совсем близким. [68]

До первой остановки часа 3–4 осталось, не более...

Через час какой-нибудь совсем рассветет, солнце взойдет, а там уж и совсем близко — проносится в голове, — только ехать нужно скорее: до сих пор все время шагом шли. Но как объясниться с курьерами? А. К. — ни слова по-арабски, проводники — лишь пару — другую до неузнаваемости исковерканных французских слов. Выручают знаки. Кое-как удается им растолковать, чего от них хотят, но в ответ проводники упорно указывают на притороченный к седлу мешок с ячменем: очевидно, рысью поедут после первой кормежки, когда верблюды передохнут и втянутся в движете. Приходится ждать, к счастью теперь недолго.

Вот уже выглядывают первые робкие лучи солнца, бросая шаловливые розоватые блики на одинокую мимозу; небо совсем посветлело и, все еще темное с краю, забагрилось на востоке, все более и более заливаясь багрово-красными, [69] переходящими в золотистые, тонами; обнаженные, точно отполированные, темно-коричневые скалы ловят стелющиеся теперь по земле косые лучи и причудливыми узорами бросают их на полянки; рассвет в полном разгаре: еще немного, и наступит зной. Проводники тычут куда-то неопределенно пальцем и бормочут: «petit, petit encore», что на их жаргоне должно означать, что до стоянки осталось недалеко. Но не придавайте их словам ни малейшего значения: они похожи на те удивительнейшие перспективы, которые вы видите в безбрежных пустынях Африки: совсем близко перед вами гряда гор, час-другой — езды до нее, но вы едете 3–4 дня, а гряда все на том же месте. Так и проводники: своим «petit, petit» они могут довести вас до полного изнеможения. Кажется ясно: они указывают на тот пригорок; Баядэ, очевидно, за ним. Вы едете 10 минут, едете 20 минут, наконец, подъезжаете к пригорку, взбираетесь на него, но Баядэ и помину нет. Вы укоризненно смотрите на проводников, [70] те же, ничуть не смущаясь, снова тычут куда-то рукой и с прежней уверенностью успокоительным голосом твердят: «petit, petit encore». И так продолжается до тех пор, пока вы, наконец, совершенно для себя неожиданно не подъедете к так долго не дававшейся вам стоянке.

В Баядэ прибыли в 8 час. утра.

Верблюды не могут ни пить, ни есть под седлом; пришлось их развьючивать и расседлывать, что отнимает очень много времени на этих привалах. Зной уже начался, но здесь представлялась возможность укрыться от него во французскую караулку. Суданец-сторож, узнав от курьеров, кто едет, засуетился и вскоре принес в грязном глиняном горшке какую-то бурую, солоноватую на вкус жидкость, которую он величал громким именем кофе. Однако, после ночи, проведенной на верблюде, хороша была и она; плитка шоколаду и несколько печений дополнили завтрак. Напоив верблюдов, тронулись дальше в 9 ч. 30 м. утра.

Привыкнув к пробегам на лошади, [71] т. е. к езде переменными аллюрами, А. К. Булатович рассчитывал отъехать к ночи верст на сто шестьдесят от Баядэ и, оставив за собою большую половину пути, кормить верблюдов в Дагого. Делая только по 10 верст в час, возможно было проехать это расстояние в 16 ч. и прибыть в Дагого к 12 часам ночи. Но увы, это не те знаменитые верблюды, что легко пробегают в Сахаре по 250–300 километров, да и дорога не та. Час от часу зной все растет, тяжело нависая над вами мертвенно неподвижном воздухе; вы чувствуете, как сквозь зонтик вам обжигает лицо, шею, руки. Дорога вьется ущельями, завалена камнями; несмотря на недавний отдых, верблюды, видимо, изнемогают. Но нужно ехать во что бы то ни стало скорее, плестись шагом невозможно.

— Aujourd'hui soleil comme cа Dagago — bakchich{7}.

Проводники качают отрицательно [72] головами и, показывая на горизонт, жалобно причитают:

— Dagago beaucoup; chameaux malades; chameaux cathir{8}, cathir beaucoup.

— Chameaux ne pas cathir. Aujourd'hui ne pas Dagogo — vous ne pas manger. Marche, marche!

Последняя угроза действует, и под энергичными посылами нагайкой верблюды переходят в рысь. Впереди едет Гай, сзади — Саид и все что-то отстает. Не беда, нагонит, лишь бы ехать скорее. Вдруг — проехали уже с час — А. К. оборачивается и видит, что Сайда нет. Где Саид? Остановились. Проходит несколько минут, — Сайда все нет. Гай озабоченно качает головой и говорит:

— Saïd mafouch{9}; Saïd — Soudan.

Что-же, это возможно; ему все дороги открыты, пустыня знакома, как своя ладонь: притаился где нибудь в ущелье и ждет, пока стемнеет, а там ищи его... Но что делать без него?! На его верблюде [73] навьючена большая часть провизии, при нем все наличные деньги! Положение ужасное! Если он сбежал, тогда ведь... Вздор! Искать!

— Gaï! Saïd trouver — moi donner bakchich. Vite, vite!

Поворачивают верблюдов назад, пускаются рысью. Забыта жажда, забыт жар: одна мысль сверлит мозг: найдется Саид, или нет? Проходить томительных, бесконечно мучительных десять минут, надежды тают, как вдруг из-за пригорка показывается Саид. Он идет пешком и тащит за собой верблюда. Оказывается, верблюд лег, отказываясь бежать. Пришлось покориться обстоятельствам и, усадив Сайда, ехать шагом, благо гора с плеч свалилась. Но, во избежание повторения такого переполоха, теперь оба курьера едут впереди. Добраться до урочища Дагаго в тот-же день, очевидно, не было никакой возможности, поэтому было решено сделать привал в 6 ч. вечера в Аджине, верстах в шестидесяти от Баядэ.

Хорошая это школа терпенья — ехать шагом на верблюде и ждать, не дождаться [74] стоянки. По расчету времени давно бы пора ей быть, а ее нет как нет. Но зато какое наслаждение, когда доберешься до давно желанной лужи и жадно прильнешь к горячей почти, мутной и грязной воде! В Аджине проводники только наполнили мех водою и стали забирать далеко в сторону, в самую чащу.

— Pourquoi comme ca? Ici bon.

— Ici pas bon; ici Somalis, comme ca, — решительно отвечает Гай и выразительным жестом проводит рукой по шее

— Qui Somalis? Pourquoi?

— Somalis moutons aller manger, Somalis beaucoup, beaucoup. Aller ici — comme ca... Ici pas bon.

Кое-как выясняется, что сюда нередко забредают кочевые сомали — отчаянные разбойники и головорезы, и бывали частые случаи грабежей и убийств. Поэтому огня проводники тоже не позволили развести, и пришлось удовольствоваться глотком нагретого солнцем коньяку и болтушкой из сырой воды и какао. Пока развьюченные и расседланные верблюды флегматично жевали [75] ячмень, далеко вокруг распространяя жвачкой специфическое, им одним свойственное, удушливое зловоние, представилась возможность отдохнуть, вытянуть на короткое время усталые члены. Солнце зашло; на деревья ложились длинные тени, после дневного зноя казалось так хорошо, так прохладно...

Из Аджина выехали 22 апреля в 8 ч. веч.

Снова мерный шаг верблюда, снова изредка перекликаются проводники, снова томительная, непроглядная ночь! Удивительно, как это проводники разыскивают в такую темень дорогу: с непривычки тропинки и днем не узнаешь, а они едут так же уверенно, точно по шоссе.

Ночью проехали урочище Ферад, притаившее в глубоком извилистом ущелье свои смертоносные лихорадки. Утром, пройдя урочище Мордалэ, расположенное среди угрюмых и диких обнаженных скал, поднялись на бесконечную, ровную, как скатерть, террасу, однообразие которой нарушалось лишь попадавшимися порой высокими, остроконечными глиняными [76] постройками термитов, — тонкими и стройными, как минарет. Это самое знойное место пути: от моря отошли далеко, но еще не поднялись на достаточную высоту. К полудню зной достиг невероятных размеров: голова закружилась, в висках застучало. Вам кажется, что вы куда-то раздаетесь, расширяетесь, и вы тупо смотрите на тоненькие струйки жидкого воздуха, которые одна за другой б тут вверх. С вами делается что-то непонятное: мысли разбежались, вы не в силах сосредоточить на чем-нибудь внимание. Все стало вам безразличным, даже жажда как-то прекратилась...

В таком состоянии доехал А. К. Булатович в 4 ч. дня до урочища Дагаго, сделав в 20 час. без единой остановки, не слезая ни разу с верблюда, 100 верст, проезжая, следовательно, по 5 верст в час! Сойдя с верблюда и сняв с него седло и вьюк, он уже не в состоянии был достать себе из кобур съестные припасы и без сил повалился на землю. Это был самый трудный, самый [77] утомительный переход. В таком состоянии бесконечной апатии, бесконечного упадка сил, вследствие чрезмерного одностороннего воздействия на природу человека физических условий, думается мне, находятся замерзающие, когда, добравшись до дома, падают у самых дверей: они видят жилье, видят огонь, но им все равно, нет более сил желать, и они погибают почти сознательно, не подавая голоса.

Минут через десять необычайным напряжением воли А. К. Булатович заставил [78] себя встать, кое-как развел с проводниками огонь и, на едва подогретой воде, приготовил какао с коньяком. Несмотря на полное отсутствие позыва к еде, он заставил себя проглотить приготовленную таким образом жидкость, съел компоту и печений, сознавая необходимость восстановить запас сил. Действительно, скоро А. К. Булатович вполне оправился и снова почувствовал себя бодрым.

Пробыв в Дагого лишь строго необходимое время, чтобы покормить верблюдов и дать им передохнуть, тронулись дальше в 6 часов вечера.

Более свежая ночь, чем предыдущая, хотя и проведенная без сна, на верблюде и сознание приближения к заветной цели окончательно оживили А. К. Булатовича. Поднимаясь утром по довольно высокому подъему к урочищу Бусса, верблюд курьера Гая лег на землю, и все усилия заставить его встать ни к чему не привели. Пришлось перегрузить необходимейшие вещи на двух других верблюдов и, снабдив Гая провизией, оставить его с верблюдом в Буссе. [79]

Он прибыл в Харар спустя сутки после А. К. Булатовича. При прощании Гай растрогался:

— Moussiou, aller comme ca pas bon. Beaucoup soleil — chameaux cathir, beaucoup malades, toi — mort. Francis n'a pas aller comme ca. Comme ca n'a pas aller Harar, comme ca — mort, — жалобно причитал он и отвешивал низкие поклоны. Впервые импонировал ему европеец физической силой и выносливостью, и он никак не мог с этим освоиться. От Буссы вплоть до Арту снова [80] потянулись голые камни да редкая мимоза. Удивительные мысли навевает на вас порою эта пустыня. Чем-то знакомым, евангельским дышит от нее. Именно такою рисовалась вам пустыня, в которой происходил сорокадневный пост. Те же обнаженные камни, то же жгучее солнце над убогой неприветливой землей... И терновник такой-же вид имеет, только что здесь он мимозой зовется... Неудержимо образ за образом встает перед вами... Впрочем, это естественно: пустыни, окружающие Красное море, очень схожи все между собою. Здесь вас поражает природа; дальше в глубь — другое, там вас охватывает своеобразная жизнь народа, там вы сразу переноситесь в библейскую жизнь: формы — почти не изменились и остались такими-же почти, какими были три тысячи лет тому назад... Задержка с Гаем отняла много времени, и в урочище Арту приехали только в 1 ч. дня, сделав в 19 часов 70 верст. Урочище обильно водою; здесь два источника, холодный и горячий, минеральный. Но нужно было торопиться, поэтому, дав [81] верблюдам только передохнуть и напоив их, выехали дальше в 1 ч. 30 м. дня.

За Арту местность повеселела. Все время она незаметно поднимается, становится уже не так знойно. Ближе к Гельдессе изредка попадаются и оригинальные кочевки сомалей — кучка четырехугольных или круглых конических, сложенных из соломенных мат, низких логовищ, окруженная колючим валом из мимозных ветвей — надежной защитой против хищных животных. Из-за изгороди выглядывают [82] полуголые женщины в коротких кожаных юбочках и, закрывшись ладонью от солнца, с любопытством рассматривают европейца; выскакивают громадные лохматые псы, с остервенелым лаем провожая верблюдов.

Вскоре пошел дождь, заставивший идти очень медленно и осторожно. Солнце только что скрылось за высоким перевалом, когда, наконец, подъехали к Гельдессе; было 6 ч. 30 м. вечера. По низине пушистой пеленой стлался, поднимаясь все выше, густой туман смертоносных испарений; со всех сторон тянулись женщины и дети, сгоняя скот на ночлег. Запах жилья, веселый вечерний гомон, блеяние овец, мычание коров и одногорбых быков-зебу, лай псов — все это звучало чем-то родным и доставляло неизъяснимое наслаждение после мертвой тишины пустыни.

Подъехав к высокому, остроконечному холму, на вершине которого стояла круглая, обнесенная мимозной изгородью, хижина гельдесского начальника, Саид, предупреждая о приезде, по местному обычаю, [83] выстрелил из ружья. На выстрел выскочил солдат с ружьем на плече и заткнутой за пояс кривой саблей и, перекинувшись с курьером несколькими фразами, повел наверх. В хижине состоявшей из одного помещения, совершенно лишенного мебели, у одной из стен на бычачьей шкуре сидел по-турецки начальник округа, Ато-Марша, закутавшись до подбородка в лохматую шамму{10}, более чем сомнительной белизны, — высокий, худощавый мужчина, с почти белым лицом, кривой на один глаз. Нашелся и переводчик — его помощник, стройный и красивый, молодой человек, с строгими чертами лица и густой курчавой бородкой. Он ребенком был отправлен французами в Марсель учиться, прожил там несколько лет и кое-как говорил по-французски. [84]

Увидя европейца, Ато-Марша пригласил его сесть и начал приветствовать приезжего. Истощив длинный ряд вопросов и вежливостей, требуемых абиссинскими приличиями, он вступил в жаркий разговор с Саидом, очевидно расспрашивая о том, кто его спутник и зачем едет, и, недоверчиво покачивая головой, отдал какое-то приказание.

— А когда вы думаете ехать дальше? — обратился он затем снова к своему гостю.

— Я хочу ехать возможно скорее: часа через полтора-два.

— Так скоро вам нельзя ехать.

— Почему? Я очень тороплюсь.

— Все равно нельзя. Вам нужно подниматься на перевал, он очень крут и труден. Теперь ночи темные: верблюд не выдержит, может сорваться вниз, и вы убьетесь.

— Что-же делать! Я буду осторожен и поведу верблюда в поводу.

— Не лучше ли вам подождать рассвета?! Если вы убьетесь — меня жестоко [85] накажут. Скажут — я виноват, зачем пустил ехать ночью. Я человек подначальный.

— При известной осторожности с моей стороны этого не случится.

— Да. Но видите-ли: нужно дать знать геразмачу{11} Банти о вашем приезде. Я уже послал человека.

— Зачем? Я сам скоро буду в Хараре

— Так... но...у нас только самые маленькие люди ездят скоро и без слуг. Вас могут не впустить в город. Нет, уж лучше подождите до рассвета.

Против последнего аргумента ничего нельзя было возразить; пришлось остаться и ждать до рассвета. Вскоре появилась вареная курица в перцовом соусе; немилосердно дравшем и обжигавшем рот, инжера{12} [86] и тэдж{13} с таллой{14}. Тарелок, вилок и ножей, конечно, не было, и все ели пальцами, залезая ими в горшок, в котором была подана курица. В разговорах недостатка тоже не было, благо был переводчик. Абиссинец вообще любит поговорить и гордится изяществом речи и уменьем вести разговор. И надо отдать ему справедливость, он, действительно, хорошо говорит, пересыпая речь живописными образами и подчас весьма остроумными сравнениями и уподоблениями. Порою выходит немного цветисто, но что-же делать, таков уже Восток. Разговоры затянулись до ночи. Для ночлега Ато-Марша любезно предоставил собственную хижину, а сам ушел к кому-то из соседей. Возбуждение долго не давало заснуть А. К. Булатовичу, и когда уже после двенадцати [87] часов ночи усталость взяла свое, это был не сон, а скорей тяжелое забытье.

В половине третьего утра оседлали верблюдов, злобно ревевших, и, простившись с Ато-Маршой, тронулись в последний этап. Небо только-только посерело; густой туман окутывал высокую громаду гор, на которую предстояло взбираться. Дорога шла по широкому, все сужавшемуся руслу речки Беляуа, по обоим берегам которой вертикально поднимались гранитные скалы. [88]

К 5 ч. 30 м. утра доехали до перевала и стали подниматься. Через полчаса пошел дождь, до неимоверности затрудняя подъем, и без того крайне крутой и трудный; верблюды скользили и оступались, ежеминутно грозя скатиться. Дождь шел только в низине, и порою было видно в прогалины, как наверху ярко сияло солнце. Едва поднялись на перевал и стали крупной рысью спускаться по его густо заселенным скатам, как на горизонте показалась черная точка. Точка быстро приближалась и росла. Скоро все небо затянулось тяжелыми темно-свинцовыми тучами с стальным отливом, и природа на мгновение затаила дыхание. С полей бежали галласы и галласки и громко вопили: «Ого-мэ, Ого-мэ». В этом году здесь еще не было дождя, и травы и посевы грозили погибнуть. Полуязычники, полумусульмане, они взывали теперь к какому-то таинственному богу и молили его о дожде.

Но вот дрогнуло небо, всколыхнулась природа, блеснула молния, и за ней отчетливо и гулко, без конца перекатываясь по [89] горам прогремел гром. Забороздили молнии, зачастили удары, и вдруг с неистовым шумом ринул тропический ливень. Падали не капли, но тоненькие непрерывные струйки.

Приходилось ли вам когда-нибудь присутствовать, когда весеннее половодье рвет плотину? Урчание ручьев, всплески дождевых капель об воду, завывание ветра, треск разрушаемой плотины — все сливается в один общий, неописуемый порывистый гул. Таков, но, пожалуй, [90] сильнее еще, и шум тропического ливня; он оглушает вас. Вы слышите его еще издали, на большом расстоянии, и вам кажется — это бегут гонимые вихрем, что только-что пронесся над вами, сотни босых ног, гулко ударяя об землю. Невероятные массы воды падают с неба, в несколько минут наполняя сухое русло и превращая жалкую речонку, которую можно перейти, не замочив ног, в грозный и бурный поток.

Так и теперь. По скатам уже неслись мутные ручьи, заливая дорогу, переполняя овражки и выбоины, которыми изрезана последняя часть пути. Вязкая красная глина взбухла и, подаваясь под широкою ступнею верблюда, до невозможности затрудняла движение. А в этих случаях верблюд беспомощен и невыносим для всадника. Попав в критическое положение, он относится к нему совершенно пассивно и бесстрастно и ровно ничего не делает, чтобы выбраться из него. Начнет верблюд скользить по уклону дороги, хотя бы даже в овраг, — вместо того, чтобы быстрым [91] движением восстановить потерянное равновесие, он, расставив пошире ноги, и удивленно подняв голову, спокойно ждет, пока докатится до дна или опрокинется. И уже поднять его тогда или заставить выбраться из оврага — очень не легко. При таких условиях езда по глубоко-размытой дороге, изрезанной ямами, рытвинами и выбоинами, к тому-же идущей порою по самому краю оврагов, была невероятно-мучительна. Трудно сосчитать, сколько раз верблюды оступались, скользили и падали, [92] пока, наконец, в довершение всего не скатились один за другим вместё с всадниками в глубокий овраг. Кольца из ноздрей, прорвав кожу, вырвались у них; ноги были изранены об камни. Поднять упавших животных стоило больших усилий. О том., чтобы заставить верблюдов взобраться обратно по довольно крутому скату было, конечно, и думать нечего: пришлось выводить их из оврага в поводу по руслу ручья, по колено в воде. А дождь все продолжал лить с прежнею силою! Это было нечто ужасное! Намокшее платье стесняло движенья; ноги увязали в глубокой грязи; ежеминутно оступались, скользили и падали то люди, то животные: каждая верста стоила десяти по обыкновенной дороге и отнимала массу времени. Так продолжалось вплоть до Харара и только под самый конец пути перестал лить ливень.

В Харар прибыли в 4 ч. дня. Несмотря на то, что часть пути была сделана рысью, пятидесятиверстный переход потребовал 13 1/2 часов движенья! Последние [93] 15 верст, от урочища Малькарафу, куда прибыли в 10 ч. 30 м. утра. До Харара, отняли более 5 часов времени, так как по размытым дорогам, ведя верблюда в поводу, можно было делать едва по три версты в час.

Подъехав к воротам Харара, А. К. Булатович, был опрошен стражей и после коротких переговоров его проводили к управлявшему городом геразмачу Банти. Сообщив последнему, кто он и зачем приехал, А. К. Булатович попросил разрешения удалиться на короткое время, чтобы переодеться. А в этом, действительно, была нужда: промоченный дождем до мозга костей, он к тому же был с ног до головы покрыт грязью. Удалившись в отведенное помещение, А. К. Булатович прежде всего, конечно, вытер тело коньяком, чтобы предотвратить могущие быть последствия продолжительной холодной ванны, вызвав этим бесконечное удивление присутствующих абиссинцев, которые никак не могли понять столь странного употребления драгоценного напитка. [94]

Вскоре прибыл присланный геразмачем конвой, и А. К. Булатович, переодевшись в форму, тотчас снова отправился к нему, лишь поздно ночью получив возможность отдохнуть, наконец, после понесенных трудов... [95]

Дальше