Содержание
«Военная Литература»
Первопроходчество
«Не тот ездок кто, кто первыми прискачет, а тот, кто сто верст шагом проедет».
Туркменская поговорка. [11]

I.

Неблагоприятные исторические условия, как известно, лишили Абиссинию непосредственного выхода, отрезав ее от Красного моря, побережье которого на всем протяжении перешло в руки итальянцев, французов и англичан; через их владения и приходится проезжать, чтобы добраться до какого-либо пограничного пункта Абиссинии.

Санитарный отряд, отправленный Российским Обществом Красного Креста на театр военных действий в Абиссинии, естественно избрал проезд через французскую территорию и в апреле 1896 года прибыл в Джибути, конечный пункт морского пути. Далее предстояло двигаться [12] караванами. Пока они формировались, положение дел вызвало потребность выслать вперед в г. Харар энергичное доверенное лицо, при чем в виду быстро надвигавшегося периода дождей, грозившего задержать отряд, одним из главных условий успешного выполнения задачи являлась возможная быстрота передвижения. Выполнить это чрезвычайно трудное и, как мы увидим ниже, далеко не лишенное опасности поручение вызвался охотником прикомандированный к отряду в звании агента Лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка корнет{1} Александр Ксаверьевич Булатович, взволновав своим предложением немногочисленную джибутийскую колонию и возбудив самые разнообразные толки и предположения относительно исхода столь необычного для европейца путешествия. Действительно, незнание языка и местных условие, неподготовленность к способу передвижения на верблюде, — главное же, недавняя и резкая перемена климата, переход от [13] мартовских петербургских холодов к тропической жаре (достигающей в Джибути в эту пору года 48–51° R), вызвавшей на первых порах в отряди многочисленные накожные и желудочные заболевания все это оправдывало скептицизм местных жителей, большинство которых не допускало возможности благоприятного исхода. Но не будем забегать вперед и обратимся к местности, по которой при таких неблагоприятных условиях предстояло проехать корнету Булатовичу. [14]

От Джибути до Харара по сведениям французского колониального правительства считается около 350 верст{2}. Почти на всем протяжении путь пролегает по очень гористой, частью безводной пустыни допускает исключительно вьючное передвижение на мулах, верблюдах, ослах и в меньшей степени на лошадях. Несмотря на то, что это, чрезвычайно важная торговая артерия южной Абиссинии, по которой движение быстро увеличивается, с каждым годом, для разработки дороги пока еще ничего не сделано. Но главнейшим затруднением движения по этой пустыне является недостаток в воде. Пересекающие пустыню немногочисленные горные потоки несут воду только в течение очень короткого в прибрежной полосе периода дождей, и в продолжение 10–11 месяцев в году, на всем протяжении от Джибути до Харара, встречается только одна водная речка — Беляуа, да два источника, из коих один горячий, [15] минеральный. В прочих местах воду приходится добывать, вырывая в сухих руслах, смотря по времени года, более или менее глубокие ямы. Получаемая вода почти никогда не бывает чистой, большею частью тиниста, мутна, с различными неприятными примесями, нередко минеральными. Путешественники-европейцы обыкновенно возят с собою фильтры и стараются по возможности не пить сырой или неочищенной воды. Таким образом при малочисленности источников, к тому же находящихся на значительном расстоянии друг от друга от 15 и до 60 верст, — водный вопрос всецело управляет движением караванов и нередко ставит их в весьма затруднительное положение. Так, напр., придя на назначенную по маршруту стоянку, караван находит воду в недостаточном количеств — в или совсем ее не находит и, усталый, должен тянуться далее.

До Баядэ, на протяжении около 50 верст от Джибути, французами проведена с стратегическою целью дорога еще в то время, когда, преувеличивая военное значение [16] туземцев, они опасались серьезных войн за обладание побережьем. Но я сказал «дорога» и боюсь, что вызвал этим словом представление о широком, быть может, даже обсаженном деревьями, удобном европейском шоссе, — заблуждение, подобное тому, в которое вводят неопытных карты мало исследованных стран, где — так называемые урочища, места остановок караванов, обозначены кружками нередко большей величины, чем кружки, обозначающее города с 10–15-тысячным населением на европейских картах. Вся разработка этой дороги — она продолжалась шесть месяцев и стоила порядочных денег — заключается в том, что были убраны камни, сваленные по обе стороны дороги, да засыпаны слишком большие рытвины, и таким образом устроена довольно сносная тропинка.

Уже в двух-трех верстах от города местность начинает возвышаться, и со всех сторон вырастают отдельные вершины, стоящие без взаимной, по-видимому, связи. От времени до времени путь пересекает сухое русло — [17] довольно значительное углубление с белым песчаным дном, загроможденное обломками скал и целыми горами гладко отшлифованных водою валунов. Невольно воображение рисует вам картину полноводия, когда по сухому теперь руслу с далеко слышным ревом несется темно-бурый, поседевший от ярости грозный поток. Что ему скала, как бы велика она ни была? Захотел — он обошел ее, не захотел — как перышко сбросил с пути, поставил в самое невероятное, самое неустойчивое, казалось бы, положение, подперев не кстати подвернувшейся и заодно уже вывороченной столетней мимозой, и несется дальше, угрожая разрушением всему, что не вовремя стало на пути беспощадной, стихийной силы!

По мере удаления от моря местность становится все гористое, подъем постояннее и круче. Отдельные вершины мало-помалу сливаются в небольшие цепи, которые сходятся и расходятся, все более и более принимают определенное направление и, на конец, переходят в один общий хребет. [18]

Но довольно причудливые порою очертания и изгиба гор не оживляют мертвящего и унылого характера местности, в которой глазу действительно, не на чем отдохнуть. Куда бы вы ни взглянули, всюду резко сказывается отсутствие человека; мертвая тишина царит кругом; подавляющая неподвижность пейзажа наводит еще большее унылые на затосковавшую душу; лишь изредка пахнёт с моря чуть слышный ветерок, зашелестит в тощих ветвях мимозы и на мгновение нарушить однообразие. Зелени нет никакой: все сожжено, выжжено до корня и окрашено в общий желтый или черно-коричневый тон. Там и сям обрисуется порой уродливый контур кактуса с жалкими остатками листьев, либо покажется между камней низкорослая мимоза пригнувшаяся к самой земле, широко разостлавшая свои колючие, почти лишенные листьев серые ветви. А сверху так и льются перпендикулярные, жгучие, знойные лучи солнца, льются неослабно, безлошадно накаляя камни, заставляя почву давать трещины — Темно-коричневые, [19] растрескавшиеся обломки и камни густо усеяли землю, так густо, что дают ей издали вид свежевспаханного поля жирного чернозема. Величественная, но мрачная поэзия этой безжизненной природы захватывает вас, умаляет как-то, и вам кажется, что вы здесь не у места, что вы лишний на фоне картины.......

Урочище Баядэ — глубокое ущелье, на самом дне которого среди диких и неприветливых скал стоит французская караулка, над которой развевается трехцветный флаг. Некогда здесь кончалась сфера фактического влияния французов — protectorat de la cote des Somalis. Теперь она, — по крайней мере на карте, — значительно расширена, и бесполезная уже караулка, оберегаемая двумя неграми, является живым анахронизмом. Население пустыни — кочевые племена сомалей — бедно и малочисленно и держится дальше вглубь; французская караулка, последнее человеческое жилье, которое можно встретить вплоть до Гельдессы.

От Баядэ дорога становится более разнообразной: от времени до времени открывается [20] живописный, но мрачный и угрюмый вид, небольшое ущелье или сухое русло с кое-какою растительностью, преимущественно из мимоз и алоэ. Но выжженный, желтый и коричневый колорит все тот же. Мало-по-малу начинают появляться и животные, правда, пока лишь ночные шакалы да пены. Вопреки арабской пословице здесь их нельзя упрекнуть в трусости. По утрам, перед т-м как сняться каравану, шакалы безбоязненно подходят почти на ружейный выстрел, садятся напротив, терпеливо выжидая, пока уйдут люди, чтобы жадно приняться за оставленные объедки. А пены в темные ночи рискуют забираться даже в лагерь и при оплошности часовых бросаются на животных. Отвратительный, режущий ухо рев гиен, протяжный и жалобный вой шакалов не прекращается всю ночь, усиливая мрачность пустыни. И без того ночь, а тем более южная, когда бесконечно раздаешься черный небосклон глядит вам в самую душу миллионами своих крупных дивно-ярких звезд, настраивает вас торжественно, грустно, а тут, когда слух [23] против воли ловит эти надрывающие душу стоны, перемежающееся с тихим ропотом ветра и теми ночными звуками, причины которых никак не найдешь, тут вам становится почти жутко, толпой ползут докучливые, непрошенные мысли, проносятся картины прошлого.......

За урочищем Аджи, или Аджин, верстах в 50–60 от Баядэ, горы мало-помалу отходят далеко к горизонту и, перевалив два раза через небольшие хребты, местность до самой Гельдессы поднимается уже постепенно обширными ровными террасами, то густо усеянными валунами кварца, всевозможных цветов и очертаний, то поросшими мимозными лесами.

Красивы эти террасы, покрытый мелкими валунами! Далеко, далеко отошел в прозрачном воздухе окаймленный не то дымкой, не то горами горизонт; во все стороны, исчезая в этой дымке, расходится гладкая, как скатерть, терраса, искрясь и переливая всеми цветами радуги; обломки кварца с нестерпимым блеском отражают солнечные лучи, и вам кажется, что и почва накалена [24] не менее солнца и совокупными их усилиями создан этот ужасный, неподвижно висящий в воздухе зной. Вдруг, Бог весть откуда, пахнёт на вас такое горячее, такое раскаленное дыхание, что вам делается жутко, и вы растерянно останавливаете ваше животное.

Вот вырисовывается перед вами в прозрачном воздух близко, совсем близко обольстительная картина миража. Вы явственно видите зеркальную поверхность воды, различаете деревья, кивающие ветвями, и вы уже чувствуете почти свежесть, но мираж неумолимо отходит назад, дразня вас тем, чего вы жаждете теперь всеми фибрами, — водой и прохладой. Моряки говорят: «кто в море не бывал, тот Богу не маливался». Я позволю себе перефразировать эту поговорку и скажу: кто в пустыне не бывал, тот жажды не знавал. Действительно, нужно побывать в этом положении, чтобы понять, что значит жажда и что такое глоток воды в ту минуту, когда беспощадные лучи тропического солнца, кажется, насквозь вас прожгли, а во рту [25] и горле до того пересохло, что вам больно повернуть язык.

А вот и терраса, покрытая мимозным лесом. В сущности, последний незаслуженно носить это название, представляя лишь густую заросль мимоз аршина в 2–3 высотой, обвитых лианами, из которой кое-где высовывается темно-красная шапочка алоэ. Свернуть с узкой песчаной тропинки, вьющейся между кустами, нельзя ни вправо, ни влево, так как продраться сквозь заросли живым, пожалуй, невозможно; колючки, которыми, как щетиной, усеяны ветви мимозы, с вершок и более длиною, очень остры, а в твердости не уступают железу. Они свободно прокалывают толстую подошву сапога и, вонзаясь в мясо, причиняют жестокую боль, а нередко вызывают в месте укола и гнойный нарыв. Говорят, даже слон, несмотря на толщину кожи, опасается ступать по этим колючкам. И странное дело: верблюд, легко накалывающий об колючки ноги, хромающий после этого, очень охотно ест их, умудряясь укладывать их во рту по длине, [26] стараясь срывать концы ветвей и молодые побеги, но за неимением таковых не брезгуя даже и старыми.

По мере подъема местности возрастает и богатство и разнообразие животного царства, покой которого в этих местах нарушается человеком очень мало. Вдоль тропинки безбоязненно пасутся целые стада цесарок, куропаток, диких кур, дроф и прочей дичи. Вблизи русл, окаймленных полосою зелени, порхают стаи ярких колибри, попугаев и какаду, поражающих разнообразием и причудливым сочетанием цветов; ветви деревьев густо увешаны овальными гнездами ткачика{3}, а в глубокой синеве, под самым небом, реют громадные царские орлы и белоснежные сокола. Еще разнообразнее, еще многочисленнее четвероногие. Вслед за нужной и грациозной газелью — диг-дигом, как ее называют туземцы, появляются и более крупные животные: стада антилоп, всевозможных разновидностей, серно — быки, дикие кабаны, дикие ослы, пугливые зебры. [27]

Оглашая воздух диким лаем, прыгают с дерева на дерево или пробираются между скал стаи громадных длинногривых павианов. Урочище Биа-Кабоба, пункт, в котором соединяются караванные дороги, ведущие в Харар из Джибути и английской Зейлы, расположенное у обширного сухого русла с широкими полосами зарослей по обоим берегам, особенно богато животными: сюда часто приезжают англичане из Зейлы и Адена специально для охоты на страусов. [28]

Вот, наконец, и Гельдесса — первый населенный пункт, преддверие Абиссинии. Это небольшая кучка круглых абиссинских хижин с коническими серыми крышами, прилепившихся у подножья высокого перевала Эгу (около 7.000 ф.). Жители — преимущественно галласы; вокруг Гельдессы много отдельных галласских усадеб и сомальских кочевок. Здесь расположен абиссинский гарнизон, а, главное, находится таможня, в которой взимается очень высокая пошлина с ввозимых и вывозимых товаров. О какой-либо пограничной страже, однако, нет и помину, да она и не нужна здесь: правительственные интересы несравненно лучше охраняются местным обычаем, в силу которого караваны на сомалийских верблюдах из Джибути и Зейлы могут идти только до Гельдессы, где обязательно должны перегружаться на галласских верблюдов, идущих в свою очередь только до Харара. И ничем в мире не соблазните вы галласа везти на своем верблюде груз из Харара до Джибути или сомалийца — от Зейлы до Харара. [29]

Право перевоза принадлежит племени, через землю которого пролегает караванная дорога; оно этим правом живет, и чужестранец, посягнувший на него, был бы неминуемо убит.

Гельдесса, расположенная в устье глубокого ущелья, у подножия Эгу, окруженная со всех сторон высокими хребтами, — бесспорно в высшей степени важный стратегически пункт: это-ключ караванных путей, ведущих от побережья, а следовательно и ключ к южной Абиссинии или, по крайней [30] мере, к одним из ее ворот. Недаром жадно взирают на Гельдессу и чаще, чем надобно, заглядывают в нее соседи Абиссинии — англичане. Весьма и весьма были-бы они не прочь снова подбить хедива на попытку вернуть себе Харарское княжество, которое отошло к Абиссинии сравнительно недавно.

От Гельдессы характер местности резко меняется: пустыня с ее удушливым зноем и унылым серо-желтым тоном остается далеко позади, и вплоть до Харара тянется [31] полоса густо населенная, возделанная и покрытая богатейшей растительностью.

Удивительно красиво и живописно гельдесское ущелье, по которому вы поднимаетесь к перевалу Эгу. Дорога идет здесь по руслу неглубокого ручья Беляуа, длинной вереницей маленьких!» водопадов живописно свергающегося с вершины. Справа и слева — высокие отвесные станы скал, поверху и в расщелинах обильно поросших разнообразной растительностью. Тут вы увидите [32] и громадную ficus daro, с длинных ветвей которой спадают тонкие нити лиан, и столетнюю ванце, густая, жесткая темно-зеленая листва которого не пропускает ни одного солнечного луча, и гигантский репейник, с круглым красным цветком, величиной с человеческую голову; вот широко раскинула букет своих громадных нежно-зеленых листьев бесплодная musa ensete ; дальше густая куща характерного темного колкуала, молочая-канделябра ; между крупными деревьями разбросаны купы кустарника в цвету, жимолости, жасмина, роз, крупные тропические цветы ярких окрасок.

На повороте вы оборачиваетесь, бросаете взор назад и видите желтую полосу пустыни, убегающей к горизонту; вы еще весь под впечатлением ее, еще чувствуете на себе ее жгучее дыхание и спешите отвернуться, что бы отдохнуть на свежей зелени, насладиться видом воды.

Скоро дорога покидает русло, взбирается наверх и узенькой ленточкой вьется по краю обрыва, на дне которого прыгает по камням Беляуа. Узкий карниз, по которому [33] вы едете, со стороны ущелья окаймлен невысоким бордюром сухих колючих мимозных ветвей; с противоположной стороны высится отвесная скала, в изломе которой вы видите самые разнообразные горные породы. Кое-где открываются небольшие пологие площадки, террасами спускающиеся вниз; они аккуратно обложены камнями и тщательно возделаны.

Спуск по другую сторону хребта крут и труден; почва на большое пространство глинистая, твердая, как камень. Дальше [34] тянутся тщательно возделанные поля жирного чернозема. По всему видно, что здесь трудолюбивое и деятельное галласское население. Дорога более или менее разработана; местами встречаются длинные коридоры из кактусов, которыми обсажены и поля и усадьбы. Ближе к Харару начинается непрерывный ряд богатейших кофейных, хлопковых и банановых плантаций; все они пользуются тщательным уходом и щедро орошаются остроумной системой [35] канализации. Зелень всюду яркая, перемежающаяся чудными цветами, и вы в первый раз чувствуете себя под тропиками.

По богатству почвы, мягкости климата и чистоте воздуха Харар и его окрестности принадлежать к благодарнейшим местам на земном шаре. На высоте 6000 ф. зной смягчился, и здесь царствует вечная весна: никогда не бывает ни слишком жарко, ни слишком холодно; плоды и овощи зреют круглый год. Основанный около 300 лет [36] тому назад арабами, Харар имеет своего эмира, находившегося в вассальной зависимости от Египта, но в 1887 году отошел после кровопролитной войны к Абиссинии, в которой по количеству населения — более 20.000 жителей — и по значительности торговли он самый важный город. Дома, большею частью каменные, построены в древнеарабском стиле, четырехугольниками, с плоскими крышами, окнами во двор и глухими стенами на узенькие, грязные улички, уступами спускающиеся с холма, на котором [37] расположен город. В центр — большая площадь, на которой высится круглая абиссинская церковь, а против последней дом раса  — наместника Харарской области, в котором помещаются и все правительственные учреждения, как-то: суд, казначейство, таможня и т. д.; над воротами дома — государственный герб — лев в короне, — окруженный слоновыми хоботами. Узкая улица, застроенная лавками, выводить вас на базар, и вы попадаете к пульсу харарской жизни. На большой площади, вокруг [38] которой тянутся навесы и сколоченные из досок лавчонки с товарами, с глухим гулом двигается толпа тысячи в три-четыре почти голого, черного народа. На земле беспорядочными группами, поджав ноги, на корточках или на камне сидят отвратительные черные старухи, в засаленных кожаных фартуках или коротких лоснящихся юбках, с громадными оловянными браслетами на голых руках и ногах и грубо-сработанными бусами на сморщенной шее, и выкрикивают свои товары: одна — [39] папельмусы — громадные лимоны, величиной с детскую голову, грудою наваленные перед ней; другая — местный табак в плоской корзиночке, далее — лук, чеснок, перец, сушеный хлеб, ладан, бананы, масло, яйца, кусок полотна и т. д. Между ними гордо, с видом победителя, толкается абиссинец, предлагая в продажу кривую саблю в красных ножнах; тут-же торгует что-то данакилец, с высокой, взбитой в копну, шевелюрой, поддерживаемой деревянной иголкой, и оттопыренной от табачной [40] жвачки нижней губой; там галлас в грязном изодранном рубище тащит за ноги петуха, который орет немилосердно. В лавчонках под навесами — настояние купцы. Вот поджав под себя ноги, на самом прилавке, неподвижно сидит индус в белоснежной тонкой рубахе, с подведенными синей краской ресницами и выкрашенными в красный цвет ногтями; в зубах у него длинный чубук кальяна, подле курится в глиняной вазочке ладан. В другой — собралась компания плутоватых греков; у [41] одного из них в руках газета, и они с жаром, жестикулируя руками, обсуждают статью. Далее вертится подле своей лавчонки юркий армянин, зазывая покупателей; увидя вас, он, безбожнейшим образом коверкая слова, приветствует вас по-русски... Толпа кричит, галдит, переругивается между собой, кажется, на всех языках Mupa; невообразимый стон стоит над нею...

Заинтересованное в Абиссинии французское колониальное правительство [42] поддерживает правильное почтовое сообщение между Джибути и Хараром и далее — Хараром и Энтото. До Харара курьеры едут на так-называемых почтовых верблюдах (chameaux courreurs), не имеющих, однако, кроме названия, ничего общего с суданскими и алжирскими почтовыми верблюдами, легко пробегающими по 200–300 километров в сутки. Последние представляют совершенно особый тип, требуют хорошего корма и тщательного [43] ухода и так же отличаются от обыкновенных, как кровная скаковая лошадь от рабочей. Из них у французов в Алжире и англичан в Египте сформированы даже целые летучие отряды, оказавшиеся весьма полезными. В Джибути они еще не привились. Почтовые сомалийские верблюды — обыкновенные, хорошо вскормленные и, в сущности, довольно слабые животные. Помимо породы, на сравнительно тихое движение их — почти исключительно шагом и [44] очень редко небольшой рысью — влияют также и условия почвы: гористая и каменистая, как мы видели, на всем протяжении местность весьма затрудняет верблюдов. Правительственные курьеры совершают путь от Джибути до Харара обыкновенно в 4–4 1/2 суток.

Почтовая езда считается в высшей степени утомительной, так как при медленном движении, чтобы поспеть к сроку, курьер должен ехать почти непрерывно, отдыхая час-полтора в сутки. Местные туземцы не в состоянии нести почтовой службы, не выдерживая такой продолжительной езды под палящими лучами — солнца, без сна, и курьеры обыкновенно вербуются из арабов или, что чаще, из суданцев, отличающихся своею выносливостью.

Таковы условия и характер местности, по которой предстояло проехать А. К. Булатовичу, и способ передвижения по ней — в виду необходимой быстроты единственно возможный, так как мул, а тем более слабая местная лошадь, не выдержали бы почти непрерывного движения по [45] каменистой дороге, при сильном зное и не были бы в состоянии проехать это расстояние в такой короткий срок, как почтовый верблюд.

Первое, что бросается в глаза при взгляде на условия и характер местности, это то, что на протяжении 300 с лишним верст дорога представляет, так сказать, один этап, и ее нужно было проехать en bloc. В случае несчастия со всадником или животным, в случае необходимости пополнить запасы и т. п., ожидать помощи было неоткуда, искать ее — негде. В виду этого приходилось готовиться ко всякой случайности, а между тем снаряжаться можно было только в скромных пределах, не препятствовавших продолжительному движению, не обременявших лишним грузом животного, которому, при громадной затрате сил на почти непрерывное движение в продолжение 3-х с лишним суток, еще нужно было возможно ограничиваться в пище и воде. В этой-то особенности пути, вследствие которой надобно было победить, либо погибнуть, или, по [46] меньшей мере, очутиться в очень рискованном положении, — и нужно искать одно из самых крупных затруднений предпринятого пробега и в высшей степени серьезную опасность его. [47]

Дальше