Содержание
«Военная Литература»
Первопроходчество

Глава 6.

Печальная судьба колонии Росс (1825-1841)

Подписание конвенций 1824-1825 гг. о разграничении и торговле на Северо-Западе Америки, а затем восстание декабристов серьезно осложнили будущее колонии Росс. О выполнении планов Д. И. Завалишина нечего было и думать. Сам принцип заселения колонии освобожденными от крепостной зависимости земледельцами противоречил общей политике царского правительства. Такая идея могла возникнуть у Завалишина, ее мог приветствовать правитель канцелярии РАК К. Ф. Рылеев, ее могли поддержать даже директоры Главного правления компании и государственные деятели вроде Н. С. Мордвинова и М. М. Сперанского, но для правительства Аракчеева и Нессельроде она была явно неприемлема. Население колонии состояло из четырех основных групп: русских, креолов, т. н. «алеутов» (кадьякцев и других туземцев Аляски) и местных индейцев{703}. Сама колония, как и прежде, представляла собой небольшую деревянную крепость «с 17-ю орудиями малого калибра». В ней находился «дом для начальника, контора, казармы, двухэтажный магазин и некоторые другие здания». Служащих компании, кроме алеутов, занимавшихся морским промыслом, насчитывалось до 50 человек, из которых «едва 12» занимались собственно сельским хозяйством, засевая «около 200 пудов пшеницы и до 40 пудов ячменю», используя туземцев в качестве батраков. Кроме того, в Россе находилось «лошадей — 46, быков и коров — 2139, свиней — 81 и овец — 842». С 1826 по 1833 г. из колонии было вывезено всего около 6 тыс. пудов пшеницы, или примерно 850 пудов в год. После того как К. Т. Хлебников получил разрешение калифорнийских властей на ловлю каланов, [205] ею в течение ряда лет занимались на берегах Калифорнии «алеуты». Постепенно, однако, этот промысел давал все меньшие результаты, а впоследствии прекратился совсем. Если в 1824-1825 гг. было добыто 975 морских бобров, то в 1832-1833 гг. — всего 188. Промысел морских котиков сократился с 1050 штук в 1825 г. до 54 штук в 1833 г. и т. д. В целом колония Росс оказалась для компании убыточной. На ее содержание в 1825-1830 гг. тратилось примерно 45 тыс. рублей в год, а доход в среднем составлял всего 12 883 рубля{704}.

1. Колония Росс в 1820-х и 1830-х гг.

Важным и наиболее перспективным направлением развития колонии считалось земледелие. Однако оно не могло быть здесь эффективным из-за топографических и климатических условий{705}. Земля, пригодная для возделывания (ее количество было весьма ограничено), располагалась по склонам гор, то ровным, то изрезанным, и лишь примерно на милю вглубь до границы густого секвойевого леса, покрывавшего хребет. Небольшие, порой труднодоступные участки возделанной земли были разбросаны по этим склонам. Приходящие с океана туманы поражали пшеницу т. н. ржавчиной. Рабочей силы не хватало, знающих земледелие почти не было.

Вторая половина 1820-х в истории Росса связана с именем Павла Ивановича Шелехова, правителя конторы селения Росс с ноября 1824 г. по ноябрь 1830 г. При нем продолжалось начатое при его предшественнике К. Шмидте развитие зернового земледелия. По предписанию М.И. Муравьева, с прекращением кораблестроения (1824) Шелехов направил все людские ресурсы на расширение земледелия и скотоводства. Объемы производства зерна резко возросли. Если за 7 лет при Кускове (1815-1821) было снято всего лишь около 673 пудов пшеницы и 148 пудов ячменя, а за 3 года при Шмидте (1822-1824) собрано 4823 с половиной пуда пшеницы и 619 пудов ячменя (в среднем около 1814 пудов зерна в год), то при Шелехове [206] за пять лет было собрано 19601 пуд пшеницы и 2913 пудов ячменя, что в среднем в год составляло около 4503 пудов{706}. Но земледелие в Россе не соответствовало ожиданиям РАК. Шелехов дважды удваивал посев в 1824-1826 гг., но урожай 1825 г. был посредственным, а следующие два года были неурожайными из-за ненастья и ржавчины. Впрочем, от недородов страдала вся Калифорния. В начале 1828 г. Росс вообще не смог прислать хлеба в Ново-Архангельск. Только в 1828 г. урожайность несколько возросла, что позволяло вывезти на Ситху до 3 тыс. пудов. Однако в следующем, 1829 г., был снова неурожай{707}.

Исходя из среднестатистического соотношения показателей земли и посева, Хлебников вычислил для 1828 г. пространство возделанной земли в 88 десятин. К этому времени Шелехов расширил посевные площади до предела. «Ни одного клочка способной земли не осталось невозделанной поблизости селения и даже некоторые участки отдалены до 3-х верст от оного»{708}. Это был максимум сельскохозяйственного освоения прилегающей территории: дальше следовало думать о расширении колонии. В 1830-е годы эти земли уже были истощены, зарастали сорными травами, главным образом диким овсом{709}.

Пахота и сев производились в Россе, как и во всей Калифорнии, после первых дождей, поздней осенью — зимой, жатва — в июле. Агротехника была достаточно примитивной. Земля не удобрялась из-за вольного выпаса скота и невозможности накапливать навоз. Пахали сохой, жали серпами. Что касается пахотных орудий, то, как пишет Хлебников, — «в селении бывали работники из всех мест пространной России, и потому каждый делал на свой вкус». Он отмечает «сохи финляндские, малороссийские, русские, сибирские и калифорнские, коих сошники ничто иное как заостренный кусок толстаго полосового железа». Для последних употребляли быков; а под остальные — лошадей; однако «на местах более гористых неудобно обработывать обоими средствами и употребляют к возделанию индейцев, которые лопатами взрывают землю»{710}. Первые агротехнические нововведения представляли скорее адаптацию к местным условиям. Так, в 1825 г. молотьба хлеба впервые производилась лошадьми на устроенном для этого току, что дало хороший эффект (прежде молотили цепами, что требовало значительного количества [207] работников, а также постройки больших сараев и овинов){711}. Впоследствии Врангелю и Черных, знакомым с передовыми методами сельского хозяйства, эта молотьба казалась жалким средством и даже «вредительством», но она соответствовала тем ресурсам рабочей силы, которой располагал Росс.

Подсобную роль в земледелии играли садоводство и огородничество, успешное начало которым было положено во времена Кускова. К середине 1820-х из ввезенных саженцев уже плодоносили персики и виноград. В 1828 г. дали первые плоды яблони, груши и вишни, завезенные Хлебниковым в 1820 г. В 1825 г. при Шелехове площадь сада была расширена, он был обнесен забором, деревья были рассажены в правильном порядке. Предметом вывоза стала и одичавшая горчица. К началу 1830-х, по свидетельству Хлебникова, горчица росла «в диком состоянии и без присмотра». Любопытно, что, наряду с другими лексическими заимствованиями из русского, в языке индейцев кашайа имеется слово «кулучитча» (дикая горчица), где соединено «кулу» («дикая» на кашайа) и «читча» — производное от русского «горчица»{712}.

Относительно успешно развивалось и скотоводство. Однако по мере расширения пахотных участков для выгона скота поблизости селения оставалось все меньше пространства. Скот начал разбредаться далеко в горы и порой пропадать. Тем не менее при Шелехове отмечается значительный рост поголовья. Так, при вступлении Шелехова в должность в наличии имелись 80 лошадей, 192 головы крупного рогатого скота, 543 овцы и 17 свиней. За пять последующих лет поголовье увеличилось: крупного рогатого скота — до 521 (более чем в 2,5 раза), лошадей — до 253 (более чем в 3 раза), овец — до 614, свиней — до 106 (в 6 раз). В 1825-1828 гг. увеличилось и производство сливочного масла, примерно две трети которого пересылалось на Ситху{713}.

Незначительный рост числа овец объяснялся их высоким расходом — в пищу на месте и отправкой на Ситху. В 1826-1828 гг. ежегодно забивалось около 300 голов овец и до четырех десятков крупного рогатого скота, мясо которого засаливалось, а солонина (100-200 пудов) посылалась на Ситху. Мясо свиней вызывало отвращение, т. к., бродя по берегу, они питались выброшенными морскими животными и водорослями. (Врангель в 1833 г. приказал их всех [208] перебить.) Часть скота употреблялась на месте: людям за определенную плату выдавали баранов, а в праздничные дни забивали быков, мясо которых варили для команды{714}. Наряду с земледелием и скотоводством важное значение в самообеспечении колонии белками играла промысловая охота, а также в некоторой степени морское и речное рыболовство. Постоянные стрелки из алеутов вели регулярный промысел оленей. С Фараллонских о-вов доставляли мясо сивучей и морских птиц — ар.

Таким образом во второй половине 1820-х годов в сельском хозяйстве Росса был достигнут определенный прогресс, и оно по числу занятых превращается в ведущую отрасль его экономики, однако возможность селения снабжать продовольствием другие колонии оставалась ограниченной. Одним из противоречий социально-экономического развития колонии было противодействие РАК развитию автономного крестьянского хозяйствования; предпочтение было отдано типу крупного, централизованного в рамках колонии сельскохозяйственного предприятия, находящегося в собственности Компании. Земледелием в 1820-х — 1830-х гг. приватно занимались сам правитель конторы, приказчики, русские и другие промышленные, служащие из креолов и даже некоторые из «алеутов». Однако в сельском хозяйстве Росса уже с 1820-х гг. обозначилась конкуренция частно-индивидуальной и «компанейской» форм собственности» и последняя стремилась поглотить или жестко ограничивать первую.

С развитием зернового земледелия в 1820-е годы появились новые моменты в отношениях с индейцами. При недостатке рабочих рук индейцы стали источником неквалифицированной рабочей силы для сельского хозяйства. Главный правитель М.И. Муравьев после издания новых привилегий РАК предписывал, не подчиняя индейцев политически и не стремясь к их аккультурации, «без принуждения пользоваться их трудами, так, что, не навлекая на себя упреку в насилии, извлекать из них пользу для Компании»{715}. Если первоначально индейцы были представлены в селении Росс только женщинами, жившими с поселенцами, главным образом кадьякцами и креолами{716}, то в начале 1820-х годов индейцы начинают приходить в селение для работы и селиться там семьями, хотя и в небольшом количестве. Для их приюта была сооружена небольшая постройка. В конце 1825 г. контора селения Росс доносила: «Индейцы расположены были к русским очень дружелюбно; из них семейств до 20-ти жили безотлучно в селении, а многие приходили времянно и [209] всегда с охотой работали»{717}. Приход сезонных работников становится обычным. Как сообщал в 1825 г. К. Т. Хлебников, обработка «пашен производится всегда с помощью окрестных индейцев. По первой повестке в горы является до 100 человек дюжих мущин и все с охотою, а привычные и с великой ловкостью принимаются за все работы. За труды их надобно накормить, прилежнейшим же и смышленным выдается иногда рубашка из холстинки и одеяло, или пара платья из равендуку»{718}. Вероятно, в этот период формируется прослойка толмачей и бакеров (пастухов, от испанского vaquero) — более или менее аккультурированных индейцев, через которых в основном осуществлялись контакты с живущими вдали группами туземцев.

В колонии получили распространение различные ремесла и подсобные промыслы, ориентированные главным образом на вывоз — в Ново-Архангельск и испано-мексиканскую Калифорнию. На Аляску вывозились, в частности, глина (в сухом виде) и сделанные из нее кирпичи, бочонки для засолки мяса, изготовленные из мягкой пористой древесины секвойи («чаги») (позднее Врангель приказал их делать из дуба), деревянная («чажная») черепица и древесина местного лавра, пользовавшиеся спросом в Ново-Архангельске, а также сосновая смола{719}. Среди статей вывоза в Ново-Архангельск мы встречаем в источниках также выделанные кожи различного вида и назначения, включая сивучьи и оленьи, «перья арьи», лошади для Кадьяка. Эта номенклатура товаров в основных чертах оставалась неизменной до начала 1840-х гг.

Развивались кожевенное производство, ремесленная обработка железа и меди. Выделкой кож занимался мастер, кадьякский «алеут», научившийся у русского; он же выделывал из оленьих кож замшу, которую рабочие использовали «для нижнего платья». Однако гончарное ремесло, несмотря на наличие глины, развития в Россе не получило. Не употреблялась и шерсть из-за недостатка станков и подходящей рабочей силы. Часть ремесленной продукции поставлялась испанцам Калифорнии (несмотря на принадлежность Калифорнии к Мексике, старожильческое население края не отождествляло себя с мексиканцами). Постоянные торговые контакты поддерживались с соседними миссиями. Было распространено ремесленное производство на заказ (испанцы платили продовольствием). Особенным спросом пользовались плавательные средства, в частности баркасы: монахи испытывали потребность в гребных судах для переездов через обширный залив Сан-Франциско. Среди предметов, изготовленных [210] для испано-калифорнийцев или заказанных ими в Россе в первой половине 1830-х гг., мы встречаем также «коляски о двух колесах», телеги, колеса, бочки, «разную мебель», двери и рамы, «медные кубы», «фуражки красного сукна», сумки для патронов, жернова, точила и прочее. Но уже в это время подобные сделки становятся, по замечанию Ф. П. Врангеля, «редки и ничтожны» из-за конкуренции с дешевыми иностранными товарами, хлынувшими в Калифорнию{720}.

В Россе продолжалось строительство. К середине 1820-х постройки внутри и вне крепости, относящиеся к началу заселения (крепостная стена, казармы, дома для служащих, скотные сараи и прочие), пришли в ветхость. После зимних сильных ветров и разлива воды, принесших значительные разрушения, Шелехов в 1825 г. произвел необходимый ремонт укреплений, заново перекрыл дом правителя, магазины и жилые дома. Была выстроена новая, большая по размерам казарма{721}.

В апреле 1828 г. селение Росс подверглось эпидемии некоей болезни, которая вызывала кровавый понос и которую Шелехов называл «корью» (скорее всего это была дизентерия или тиф). Русских эта болезнь не коснулась, но все креолы и «алеуты» были ею больны, и в течение трех недель умерли 29 человек (в большинстве «алеуты»){722}. Для предотвращения возможных эпидемий — по крайней мере оспы, против которой РАК имела материал для прививок, часть последнего была прислана в Росс и к середине декабря 1828 г. была привита более чем 20 жителям колонии.

Преемником Шелехова в Россе стал присланный для этого в 1829 г. Петр Степанович Костромитинов. Как и Шелехов, он происходил из купеческой среды, но был несколько более образован. Шелехов же сменил Хлебникова на посту правителя Новоархангельской конторы, хотя и не заменил в калифорнийских делах. 16 ноября 1830 г. П. С. Костромитинов «принял должность правителя» Росса, в которой пребывал до августа 1838 г.

Страшный шторм 12 декабря 1830 г., невиданный со времени основания крепости, в двух местах обрушил обветшавшую крепостную [211] стену, поломал крылья у ветряной мельницы и причинил другие повреждения. Однако усилиями россинцев большая часть из них была исправлена за двое суток{723}.

Став главным правителем колоний, Ф. П. Врангель пытался решить проблему повышения доходности Росса. Он посылал туда инструмент для массового изготовления «чажной» черепицы, а также мастера для производства войлоков, предписывал увеличить производство солонины на месте и подключил Росс (посылкой людей и бочек) к ежегодной заготовке в Калифорнии солонины для Русской Америки. Урожай пшеницы 1832 г., «несмотря на туманы, поздние дожди и необыкновенное множество мышей», был значительно лучше прежних лет. В связи с истощением земли контора предполагала на будущий год многие пашни оставить на несколько лет под пар. Это было нововведением в агротехнике Росса. На Ситху удалось выслать 1,5 тыс. пудов зерна{724}. Урожай 1833 г. был несколько ниже; тогда же впервые «для опыту» было посеяно немного конопли.

Продолжалось строительство. К 1831-1832 гг. относится отделка нового дома внутри крепости, недостроенного при Шелехове, постройка небольшой водяной мельницы «об одном поставе на ближней к селению речке» и другие работы. По предписанию Врангеля в Бодегу в 1832 г. был перенесен кирпичный завод и построен большой сарай для складки кирпичей и других «колониальных товаров, следующих к отсылке в Ситху». Ко времени визита Врангеля (1833) крепость Росс окружали два обширных скотных двора, домик «для хранения молока и делания масла, сарай для индейцев, молотильня, и два ряда компанейских и частных мелких домов с огородами и садиками, занятых служителями Компании». Далее стояла ветряная мельница. «Под горою у пристани байдарок построен обширный сарай и купорная, кузница, кожевенный завод и баня». Кроме домов «служителей» (русских и креолов), между крепостью и морем располагались «алеутские» жилища, а рядом с крепостью к концу 1830-х гг. сложилось индейское поселение, пополняемое каждое лето пригнанными аборигенами, с численностью жителей в несколько сот человек{725}. Современные археологи выделяют в связи [212] с этим четыре этнических жилых района, образующих Росс (включая крепость){726}.

В документах этот населенный пункт обозначался формулировкой «Селение и крепость Росс»; широко в ходу было прилагательное «российский» (например, «российские индейцы» или «Российская контора», хотя сам Врангель предпочитал называть ее «Росской»). На середину 1833 г. при селении числилось 293 человека, из них 199 взрослых (128 мужчин и 71 женщина), остальные — дети до 16 лет. Из числа взрослых 45 чел. составляли русские (в большинстве мужчины), 25 чел. — креолы (в т. ч. 15 женщин), 57 чел. — «алеуты» (среди них мужчины преобладали) и 72 чел. — индейцы (примерно равное соотношение мужчин и женщин){727}.

В июле — сентябре 1833 г. Врангель с семьей лично посетил Росс. Осмотрев селение и его окрестности (с отрядом в 20 человек он 11-14 сентября совершил экспедицию в долину р. Славянки) и оценив обстановку, главный правитель пришел к выводу о необходимости расширения территории колонии в глубь материка (допуская даже упразднение Росса и перенос селения в долину Славянки), а также предпринял ряд мер по повышению жизненного уровня всех слоев жителей — от русских промышленных до приходящих сезонников-индейцев. Были введены дополнительные пайки для детей всех служащих, льготы служащим, в т. ч. частным землепользователям и скотовладельцам, включая возможность дополнительного заработка (изготовление «чажной» черепицы), при этом оговаривался ряд условий, например, запрет брать в долг сверх жалования. Было увеличено довольствие и не состоящих на жалованье алеут и индейцев в период работы на Компанию; в частности, сезонных работников-индейцев предписывалось «довольствовать... по два раза в неделю мясом...» Врангель просил контору «стараться улучшить состояние» индейцев, «сколько это возможно при теперешних обстоятельствах»{728}. [213]

Политика Врангеля по отношению к населению Росса определялась как личным гуманизмом, так и стремлением решить некоторые экономические проблемы и разрядить социальные противоречия в колонии. Большинство русских промышленных (и даже порой правители конторы) были должниками РАК. Они жаловались, что не могут жить и кормить семейства одним жалованьем и пайками; «от чего и в самом деле Контора никак не может долгов уменьшать, напротив они год от году умножаются». Так, промышленный Василий Пермитин (5 детей, жена) за 1832 год получил в счет жалованья товаров (Врангель, приводя их список, отмечает, что лишнего ничего не взято) по компанейским ценам на сумму в 728 руб. 17 коп. при его годовом жалованьи 350 рублей{729}.

Не было случайным и особое внимание главного правителя к индейцам, которые к этому времени стали самым массовым (сезонным) компонентом рабочей силы в колонии. В бытность Врангеля в Россе из 210 чел., разводимых по работам («алеуты» в это время находились на промысле морских бобров), 49 чел. были русские и креолы (часовые, «мастеровые», плотники, повара и проч.), 161 чел. — индейцы («для жнитвы, таски снопов, при молотильнях, у таски глины на кирпичи и проч.»). «Из сего очевидно бросается в глаза необходимость пособия индейцев», без чьей помощи, пишет Врангель, «не было бы никакой возможности сожнать и стаскивать пшеницу с пашен в молотильны». Однако, в отличие от состоящих на жалованье или поденной плате русских, креолов и алеутов, индейцы-сезонники получали только пищу и иногда одежду. В пищу им отпускалась «одна мука для кашицы: от этой скудной пищи при усиленных работах индейцы приходят под конец в крайнее истощение!»{730}.

Между тем в отношениях колонии с индейцами обозначились серьезные проблемы. Где-то между 1827 и 1832 гг. в этих отношениях появился элемент насилия: туземцев начали пригонять на сезонные полевые работы силой, что уже в 1833 г. наблюдал Ф. П. Врангель. «От худой пищи и ничтожного платежа индейцы перестали сами приходить в селение для работы, от чего контора нашлась принужденною отыскивать их в тундрах, врасплох нападать, связывать руки и пригонять в селение как скот на работу: таковая партия в 75 человек мужчин, жен и детей приведена была при мне в селение с разстояния около 65 верст отсюда.... Само собою разумеется каковы со временем должны быть последствия подобных поступков с индейцами и друзей ли мы в них себе наживаем?». Врангель считал, что «не токмо человеколюбие, но и самое благоразумие требуют, чтобы индейцев приласкать более»{731}. [214]

Для подобной озабоченности были основания. До начала 1830-х годов случавшиеся конфликты между индейцами и колонистами (убийство «алеутов» и лошадей) представляли собой мелкие, единичные и сугубо частные инциденты. Однако в 1832 г. обстановка в окрестностях Росса впервые серьезно обострилась. Разгром весною того года католической миссии Сан-Рафаэль восставшими индейцами произвел «впечатление также и на наших индейцев, — сообщает Врангель по донесению Костромитинова. — Они говорят, что ежели испанцы им не могли ничего сделать, то русские еще менее в состоянии, почитая кроткое обхождение с ними за трусость». Беглые миссионные индейцы рассказывали индейцам, живущим близ селения Росс, о планах разгрома всех миссий на северном берегу залива Сан-Франциско, «а потом попробовать счастье, не могут ли и с русскими сделать то же». Случившееся в это время убийство топором индейца-караульного и его жены еще более обострило обстановку. Не дожидаясь результатов расследования, «родники убитой женщины, узнав, что по сему делу замешан алеут, начали стрелять наших лошадей... в горах.., из коих убито и ранено до 18 штук». Последовали поиски и арест виновных. По мнению Костромитинова, этим, «вероятно все неприятности прекратятся». Прогноз правителя Росса оправдался. Но аборигенов становилось все труднее рассматривать как союзников{732}.

По отбытии из колонии Врангель поставил перед Костромитиновым задачу: компенсировать истощение прежних пахотных земель и сделанное увеличение расходов на содержание колонии поиском новых пахотных мест.

К 1833 г. русские фактически колонизовали только территорию, непосредственно прилегающую к Россу и Порту Румянцева (т. н. Малой Бодеге). Кроме того, как территория, занятая русскими и подконтрольная им, фактически рассматривались Фараллонские о-ва (Фараллоны), где находилась промысловая артель, состоявшая к началу 1830-х годов из одного русского (начальника) и 6-10 человек алеутов и индейцев. Здесь добывали котиков, сивучей и морских птиц, а также птичьи яйца. В 1834 г. добыча котиков была настолько мала, что Врангель предписал Росской конторе: «Если не потребуется быть отряду на тех островах для лафтаков и сиучьего мяса, то промысел котов вовсе оставить, до лучших времен»{733} [215]

Зимой 1833/34 г., несмотря на значительные трудности (включая нехватку рабочей силы), под руководством П. С. Костромитинова были засеяны дополнительные площади к югу от Славянки, здесь было основано земледельческое поселение. Это сразу дало резкий прирост сбора пшеницы и ячменя. Врангель с восторгом воспринял освоение новой территории, наградив всех отличившихся. Построенное там селение он приказал назвать именем Костромитинова: «селение Костромитиновское».

В 1835 г. посев был увеличен, и хотя этот год был неурожайным по всей Калифорнии, «новые пашни... доставили пшеницы достаточно прокормить селение и выслать в Ново-Архангельск от 2 до 3 тысяч пудов»{734}.

Тогда же, летом 1835 г., РАК предприняла последнюю попытку промысла каланов к северу от Росса. Промысловая партия (21 байдарка) под присмотром приказчика Гольцына была отправлена в сопровождении шхуны «Квихпак» под командой прапорщика Кашеварова, но эта экспедиция не имела никакого успеха. Партия достигла только м. Мендосино; удерживаемая ветрами и бурунами, она не смогла следовать далее; шхуна же «Квихпак» достигла залива Тринидад. За время экспедиции «ни на шкуне, ни сама партия не видала во все время более двух морских бобров, из коих добыли одного»{735}.

Меры по увеличению довольствия индейцев, принятые Врангелем, в 1835 г. дали кратковременный эффект. От Костромитинова в Ново-Архангельск пришло известие о том, что ко времени уборки с полей хлеба в селение добровольно явились до 200 чел. индейцев-работников. Врангель, а затем в Петербурге Хлебников с энтузиазмом восприняли это известие. На новых пашнях Врангель рассчитывал именно на эту рабочую силу{736}.

Но идиллия была недолгой. Уже в конце правления П. С. Костромитинова и при правителе А.Г. Ротчеве (т. е. не позднее 1837-1838 гг.) ежегодная «охота» на индейцев в период жатвы вновь становится нормой. Она подробно описана Ротчевым: к индейцам за несколько недель до жатвы посылали толмачей-разведчиков с приглашением, когда же индейцы отказывались идти добровольно, толмачи, запомнив место стоянки, быстро возвращались, и конный отряд во главе с правителем глубокой ночью, стреляя в воздух, внезапно нападал на спящих индейцев и вязал женщин; мужчины присоединялись сами по пути. За работу, помимо пищи, индейцам давали по несколько [216] ниток бисера, рубашку, а «примерным» — одеяло. Несмотря на примененное насилие, индейцы не пытались бежать. Так, в селе Костромитиновском, в летний сезон, по сообщению В. Завойко, под надзором четырех русских «250 индейцев... отправляют все работы земледелия.., и хотя им иногда не очень нравится работа, однакож они не смеют ни удалиться, ни отказываться от работ»{737}.

Возобновление пригона индейцев можно объяснить опережающим ростом сельского хозяйства Росса, требовавшего с созданием новых сельскохозяйственных поселений и ферм большего количества рабочей силы.

Во второй половине 1830-х гг. главным правителем И. А. Купреяновым был предпринят второй (после Врангеля) в рассматриваемый период комплекс мер по укреплению Росса. В сущности это было продолжение политики Врангеля — курс на расширение посевных площадей с созданием новых поселений и на повышение эффективности сельского хозяйства путем использования прогрессивных методов земледелия, в т. ч. частичной механизации и использования новых сортов и культур. Начиная с осени неурожайного 1836 г. (в Ново-Архангельск не было вывезено ни зерна пшеницы) русская администрация проводит курс на аграрную колонизацию новых территорий к югу от Росса: южнее р. Славянки (Русской) и близ залива Бодега. К этому времени колонию Росс уже начинали постепенно теснить американцы и испано-калифорнийцы. Так, в 30 верстах вверх по р. Славянке было создано ранчо американцем Купером, предполагалось устроить ранчо и на мысе Дрейка. «... Заведение заселений ближе и ближе к Россу, — писал в Петербург Купреянов, — лишает нас понемногу выгод существенных и стесняет круг действий; равнины реки Славянки могут быть заняты прежде нашего...». Он отмечал, что «в настоящих обстоятельствах должно опасаться излишней скромности с нашей стороны; они не умедлят нас более и более стеснять...»{738}.

В результате мер, принятых Купреяновым и Костромитиновым, в 1838 г. произошло расширение колонии на юго-восток, на более плодородные земли. Оно производилось осторожно, чтобы не допустить конфликта с испано-калифорнийцами. При занятии колонией равнин около залива Бодега командующий войсками на северной границе Калифорнии генерал-комендант М. Г. Вальехо просил русских отменить это распоряжение, однако от переговоров лично с Купреяновым вежливо уклонился, что дало основание продолжать [217] занятие равнин. В дальнейшем Вальехо отказался от своих претензий. К югу от р. Славянки в 1838 г. были созданы в дополнение к селению Костромитиновскому еще два поселения. Купреянов предложил дать новые имена недавно освоенным сельскохозяйственным угодьям и основанным усадьбам: «равнинам» близ Бодеги — «Хлебниковские равнины» в память незадолго до этого умершего К. Т. Хлебникова, а т. н. «Новой ранче» — трудившегося там ее основателя ЕЛ. Черных: «Равнина Черных». (Впрочем, более известны были эти места как «ранчи» (от rancho), и сам Черных в 1841 г. предпочитал именовать свою ферму «Ранча Черных»{739}.)

Посевы на этих «равнинах» включали новые для Росса культуры (кукуруза, бобовые и пр.) с целью заменить их урожаем закупки соответствующих продуктов в Калифорнии, и широкомасштабное возделывание зерновых, что позволило резко увеличить вывоз зерна в Ново-Архангельск до рекордной цифры 9,5 тыс. пудов{740}.

Развитие земледелия в Россе в эти годы связано прежде всего с именем Егора Леонтьевича Черных (ум. в 1843). Уроженец Камчатки, он получил специальное образование в школе Московского общества сельского хозяйства и, возвратившись на Камчатку, успешно применял там свои знания. По инициативе Врангеля Черных был приглашен на службу в РАК и направлен в Росс. Ему вверялось все, что в Россе «относится к улучшению и распространению сельского хозяйства». Он был назначен помощником Костромитинова, с функциями его заместителя. Врангель рассчитывал, что Черных заменит на посту правителя Росса Костромитинова, контрактный срок которого минул в сентябре 1832 г. и который просил Врангеля об увольнении, не имея желания продолжать службу в колониях{741}.

Черных, прибыв в Росс в январе 1835 г., уже в следующем году удостоился благодарности главного правителя. У Костромитинова сложились хорошие отношения со своим помощником: их объединяло стремление к максимальному раскрытию и развитию хозяйственного потенциала колонии. Свою деятельность в Россе Черных начал с устройства деревянной молотильной машины по образу чугунной (которая была прислана впоследствии) — для машины Черных были изготовлены железные шипы и подшипники, в то время как «кулаки в колесах и цевки в шестернях, увлекательные цилиндры — сделаны из твердого лаврового дерева»: таким образом, по использованным материалам машина Черных была почти чисто [218] «российским» изделием. Она хорошо себя показала в 1836 г., хотя в ее работе и были некоторые дефекты{742}.

Земледельческие работы в это время уже производились не на лошадях, а на быках, которые были крепче лошадей и удобнее для использования на гористых участках. Для быков были «устроены особые орала». Купреянов разрешил покупку и 17 мулов для замены лошадей при тяжелых работах, особенно при машинном обмолоте хлеба. В Росс в 1837 г. для улучшения качества посевов были отправлены на семена полученные из Чили 400 пудов желтой и 150 пудов белой чилийской пшеницы. К этому времени здесь уже успешно выращивался гималайский ячмень, который в Россе родился сам-40 «и даже там, где худо родилась пшеница», давая при этом хорошие сухари{743}.

Костромитинов задержался в Америке на долгие годы. Высоко ценя его, Врангель не находил ему замены в колониях. Костромитинов шел навстречу просьбам Хлебникова и Врангеля, и срок его контракта продлевался вновь. П. С. Костромитинову (выполнявшему, очевидно, заказ Ф. П. Врангеля) принадлежит первое систематизированное и подробное этнографическое описание индейцев этого района Калифорнии, с приложением лингвистических данных{744}.

Его преемник, А.Г. Ротчев был образован, писал стихи. Женившись на княжне Е. П. Гагариной вопреки воле ее родителей, Ротчев искал средства к существованию на службе РАК{745}. В апреле 1836 г. он прибыл в Ново-Архангельск на должность помощника (чиновника по особым поручениям) главного правителя колоний, а позднее переведен в Росс.

В инструкции Ротчеву от 7 декабря 1837 г. Купреянов еще питал надежды на промысел калана, предписывая ему интересоваться этим предметом и держать алеутов постоянно готовыми к выезду в партии{746}. [219]

Однако уже в начале апреля 1838 г. Купреянов пришел к решению перевести из Росса всех «алеутов» на Кадьяк, поскольку в Россе они используются лишь для таких занятий, которые могут делать и русские, и поскольку в Калифорнии надежды на промысел в пользу РАК больше не остается.

Не миновала Росс и эпидемия оспы, охватившая в конце 1830-х годов западные области Северной Америки, включая русские колонии. Получив в конце 1837 г. присланную из Ново-Архангельска вакцину, контора Росса немедленно распорядилась сделать прививки оспы поголовно всем жителям Росса, которым она не была привита. Было вакцинировано 83 креола, 56 алеутов, 139 индейцев и 2 калифорнийца: всего 280 чел. В результате смертность в Россе от оспы была меньше, чем в других местах Калифорнии: из числа этих 280 чел. умерли лишь две женщины («алеутка» и индеанка). Но распространившаяся по внутренним районам эпидемия в 1838 г. продолжала уносить значительное число «диких». Контора Росса во время эпидемии оказывала, как сообщает Купреянов, «всевозможныя пособия не токмо нашим людям, но и индейцам». В Россе Купреянов наблюдал у большей части туземцев «знаки оспы, которою многие еще из работающих на пашнях были одержимы, но без большой смертности...». Купреянов рекомендовал конторе продолжать оказывать «по возможности помощь индейцам прививанием предохранительной оспы»{747}.

Летом 1838 г. И. А. Купреянов лично посетил Росс, где в течение 15 дней, с 30 июля по 14 августа, осматривал хозяйство колонии. Вскоре после этого Костромитинов 30 августа 1838 г. сдал Ротчеву все дела и управление селением Росс.

Ко времени приезда Купреянова отношения с индейцами ухудшились. В первой половине 1838 г. на пастбищах в горах около Росса индейцы истребили до 100 голов крупного рогатого скота. Купреянов приказал стараться всеми мерами не упускать виновных, «избегая напрасно только пролития крови, но без послабления, дабы впоследствии не быть ими же вынужденным к крутым средствам противу таковых врагов», и разрешил высылать преступников в Ново-Архангельск{748}. В результате принятых мер были пойманы семеро «из первых виновников», которые содержались под стражею в Россе. (Пятерым из них удалось бежать, двое были вывезены на Ситху.) Купреянов «предписал конторе Росс и впредь высылать сюда индейцев, пойманных в каких-либо подобных вредных искушениях. [220]

Вывоз из Росса необходим для разглашения между индейцами, что за такие шалости противу русских люди пропадают. Чрез послабление же не ввести бы их в большие проступки, каковые предпринять могут индейцы и противу людей наших», напоминая, что испано-калифорнийцы действуют в подобных случаях гораздо более жестоко (включая массовые расстрелы){749}.

При поддержке Купреянова создавалось заведение для детей, что-то среднее между детским садом и школой, с целью надзора за мальчиками, а для начинающих обучаться грамоте предписывалось срочно выслать из Ново-Архангельска книги. Купреянов видел в этой мере и экономический эффект — освободить родителей от заботы о детях во время работы {750}. Купреянов считал, что «полевые работы следует постепенно усиливать», но, расширив колонизованную территорию, он решил пока остановиться на достигнутом и не распространять далее сельхозугодья колонии до тех пор, пока земледелие не будет облегчено присланными машинами с инструктором-механизатором. Таким образом, дальнейшая аграрная колонизация при недостатке рабочей силы виделась возможной лишь за счет механизации труда. Не исключено, что в случае такой механизации Росс довольно скоро мог бы преодолеть свою убыточность.

2. Ликвидация крепости и селения Росс в 1839-1841 гг.

На протяжении всего периода существования русской колонии в Калифорнии ее положение оставалось неопределенным. О протестах испанских властей подробно писалось в соответствующих разделах II тома. Успешный ход войны за независимость Латинской Америки (1810-1826 гг.) привел в конечном итоге к образованию на месте бывших испанских колоний новых государств, в частности Мексики, которые проявляли большую заинтересованность в признании их со стороны ведущих европейских держав. Показательно, что в речи президента Мексики генерала Гуадалупе Викториа на открытии сессии Генерального конгресса 19 января 1826 г. указывалось, что в поведении России в отношении революции в Америке «не отмечается враждебных намерений», и поскольку «Мексика из всех новых ближе всего расположена к русским владениям, будут рано или поздно установлены связи с правительством [221] Санкт-Петербурга»{751}. В дальнейшем на протяжении ряда лет Мексика предпринимала попытки установить связи с русскими дипломатами в Лондоне{752}, а в начале 1832 г. министр иностранных дел республики Лукас Алеман направил К. В. Нессельроде письмо, в котором сообщал, что уполномочил «г-на Мануэля Эдуарде де Горостиса, нашего посла при английском дворе, подписать договоры о дружбе, торговле и мореплавании с правительством России»{753}. В свою очередь новый военный губернатор Верхней Калифорнии генерал Хосе Фигероа от имени правительства Мексики предложил через посредство главного правителя русских колоний в Америке Ф. П. Врангеля «войти в дружеские сношения» с С.-Петербургом и сообщить, что «Мексиканская Нация, утвердив свою независимость, следует правилам благоразумной политики» и хотела бы узнать, признает ли Россия «независимость сей Республики». «Соседство, в котором мы находимся, — добавил губернатор Верхней Калифорнии, — доставляет нам случай постоянной переписки»{754}.

Последняя попытка укрепить и расширить русские владения в Калифорнии относится к середине 30-х годов, когда заинтересованный в установлении дружественных отношений с Россией губернатор Верхней Калифорнии Хосе Фигероа от имени мексиканского правительства предложил Ф. П. Врангелю свое содействие в ходе поездки барона через Мексику в С.-Петербург{755}. К сожалению, возможности для переговоров Врангеля в Мехико оказались довольно ограниченными. «Государь император, — сообщало Главное правление РАК Ф. П. Врангелю весной 1835 г., — не изволил еще возможным решиться на признание нового порядка вещей в прежних испанских колониях, но изъявил всемилостивейшее согласие на поддержание торговых сношений с мексиканским правительством от компании, дозволив Вам на обратном пути посетить Мехико». В соответствии с инструкцией МИД посетить Мексику Врангелю разрешалось лишь как уполномоченному РАК, но вместе с тем ему поручалось «разведать, каково там расположение умов в отношении к селению Росс и именно узнать, до какой степени акт нашего [222] признания мог бы склонить мексиканское правительство к формальной уступке занятых нами в Калифорнии земель»{756}.

Тем не менее в ходе своих переговоров в Мехико весной 1836 Г.Ф. П. Врангелю удалось наметить пути расширения деловых связей РАК с Калифорнией. Он получил, в частности, заверение и. о. министра иностранных дел Мексиканской республики Х. Монастерио о том, что его правительство «с удовлетворением смотрит на желание администрации русских владений в Америке расширить и активизировать торговые отношения с Калифорнией» и что оно имеет намерение укрепить эти отношения «путем заключения официального соглашения». В записке о своих переговорах Ф. П. Врангель летом 1836 г. отмечал: «Дипломатическому агенту России в Мексике по заключению торгового трактата будет нетрудно... утвердить за Россией колонию Росс, и, определяя границы сей колонии, можно оные отодвинуть на два десятка миль к востоку, югу и северу, чему не встретится затруднений. Необходимо польстить тщеславию молодой республики, и тогда только, а не прежде, доводы будут убедительны и может возродиться симпатия к России»{757}.

Следуя принципу легитимизма, царское правительство в то время не было склонно идти на официальное признание республиканского правительства Мексики, и переговоры не получили дальнейшего развития. Положение небольшой колонии в Калифорнии становилось все более затруднительным. Если во второй половине 20-х годов содержание селения Росс обходилось компании в среднем в 45 тыс. руб., а от пушного промысла ежегодно поступало 22 тыс. руб., то за 1837 г. торговые расходы возросли до 72 тыс. руб. «Промысел бобров с каждым днем уменьшается, хлебопашество далеко не вознаграждало трудов земледельца». В результате в 1838 г. все алеуты были переведены на о-в Кадьяк. РАК, однако, все еще продолжала удерживать колонию в Калифорнии за собой в надежде будущих выгод и приобретений{758}.

Между тем Компания Гудзонова залива серьезно отнеслась к соглашению с РАК, заключенному в начале 1839 г. Для того чтобы [223] выполнить свои продовольственные поставки в Русскую Америку, она использовала сельскохозяйственные фермы в Орегоне у фортов Ванкувер, Виктория и Лангли, а также создала в 1839 г. специальный филиал «Сельскохозяйственную компанию залива Пьюджет» (Puget's Sound Agricultural Company). С 1840 г. в Русскую Америку из Орегона стали регулярно поступать зерно, мука, мясо, масло, другие пищевые товары, для чего использовались корабли «Ванкувер», «Колумбия» и «Коулиц» («Cowlitz»){759}. Уже к 1842 г. обе компании практически контролировали все северо-западное побережье, вытеснив оттуда своих американских конкурентов. В результате Колумбийский департамент компании Гудзонова залива ежегодно приносил от 8 тыс. до 10 тыс. долл. дохода{760}.

Сближение с Великобританией не могло не вызвать недовольство «традиционного союзника» России. Соответственно противником такой переориентации выступил А.А. Бодиско, занимавший пост российского посланника в Вашингтоне с 1837 г. вплоть до своей смерти в 1854 г. По его мнению, американцы убеждены в том, что русские являются «действительными и единственными политическими друзьями, на которых можно положиться»{761}. Дружественные чувства к России сочетаются у них со стремлением вытеснить англичан с Американского континента, оккупировать Орегон и уничтожить компанию Гудзонова залива. Политические деятели США хотели бы поделить с Россией территории, которые отделяют американские и российские владения. «Авантюристический и спекулятивный дух американцев» заставляет их также страстно желать присоединения «Верхней Калифорнии и особенно залива Сан-Франциско». А.А. Бодиско полагал, что в этой связи России следует подумать о своих интересах и попытаться обеспечить приобретение такого важного залива для себя. «Обе Калифорнии ускользают из рук слабеющего мексиканского правительства, которое за его признание Россией в свою очередь признало бы наши права на Бодегу и Росс, а возможно будет расположено расширить район нашей возникающей колонии». Для достижения удовлетворительного результата А.А. Бодиско считал полезным направить в Мексику [224] «доверенное лицо» и предлагал кандидатуру Кремера (Krehmer){762}.

Смелые предложения российского посланника в Вашингтоне уже не могли быть одобрены ни императорским правительством, ни РАК. Получив в результате соглашения с компанией Гудзонова залива новый источник снабжения продовольствием, Главное правление РАК еще 31 марта (12 апреля) 1839 г. обратилось к правительству с ходатайством об упразднении колонии в Калифорнии, на которую в свое время возлагали столько надежд. Правление отмечало, в частности, что оно рассчитывало «на расширение своих владений и на занятие мест, удобных для разведения хлебопашества и скотоводства в таком объеме, чтобы, сверх содержания гарнизона, можно бы было снабжать и прочие отделы пшеницей, солониной и маслом. При нынешних же обстоятельствах надежда сия совершенно рушилась, и Главное правление совершенно не находит никакого основания и не усматривает уважительной цели для дальнейшего занятия селения Росс. Даже в политическом отношении обладание Россом сопряжено с неудобствами: оно не подкреплено никаким актом, ни признанием других держав ... Занятие Росса какою бы ни было нацией не может иметь влияния на безопасность наших колоний: англичане имеют свои гавани у самых наших границ; мексиканцы и калифорнийцы владеют превосходным заливом С.-Франциско возле Росса, граждане Соединенных Штатов толпами заселяют берега этого залива и не имеют надобности в недоступной скале Росс». Исходя из этих соображений, совет РАК «согласно с мнением Главного правителя» постановил «упразднить селение Росс, распределив находящихся в оном служащих и имущество по другим отделам»{763}.

Получив «высочайшее соизволение», РАК могла приступить к ликвидации своей колонии в Калифорнии. В секретном предписании Главному правителю Русской Америки директора РАК писали: «Принимая во внимание изложенные Вами в донесении от 12 апреля 1838 г. за № 97 причины, что польза, извлеченная из селения Росс для колоний и Российско-американской компании вообще совершенно ничтожна и далеко не соизмерима тем жертвам, которые приносятся для поддержания заселения... Главное правление находит, что это селение не доставляет никакой существенной пользы компании, обращается, напротив, ей в тягость». Исходя из этого, «Главное правление признало за нужное оставить селение Росс, упразднить контору, снять гарнизон, вывезти промышленных, [225] орудия и снаряды, а остальное продать жителям С.-Франциско»{764}.

Хотя в качестве причины ликвидации селения Росс правление РАК в первую очередь выдвигало экономические факторы, более важными, по всей видимости, были общеполитические мотивы. Кстати, в донесении И. А. Купреянова № 97 хотя и содержались жалобы на необходимость отправки дополнительной партии служащих в селение Росс при общем недостатке жителей в Русской Америке, тем не менее прямо ничего о целесообразности ликвидации колонии в Калифорнии не говорилось. Более того, когда после личного обозрения селения Росс летом 1838 г. Купреянов направил в С.-Петербург вполне благоприятное донесение, директора РАК продолжали настаивать на необходимости ликвидации колонии в Калифорнии, «несмотря на случайный урожай пшеницы и на вновь занятую поляну, удобную для посева бобов и пр.»{765}

Весьма знаменательно, что, сообщая о решении ликвидировать русскую колонию в Калифорнии, К. В. Нессельроде писал А.А. Бодиско в апреле 1839 г.: «Российско-американская компания недавно сдала в аренду компании Гудзонова залива эксплуатацию северозападного побережья Америки. С другой стороны, она все более признавала, что владение Россом и Бодегой является для нее только бременем и что от этого невозможно извлечь какой-либо пользы. Она предложила их ликвидировать»{766}. Как видим, К. В. Нессельроде прямо связывал соглашение РАК с компанией Гудзонова залива и ликвидацию колонии Росс.

Обе эти новости не могли не произвести на А.А. Бодиско самого удручающего впечатления. Ведь совсем недавно он выдвинул план совершенно иного решения этого вопроса. По мнению посланника в Вашингтоне, намерение РАК передать в аренду английской компании свои владения на северо-западном берегу Америки вызовет в США отрицательное отношение. Будут говорить, что Россия изгнала американцев, чтобы пустить туда англичан. «Один весьма осведомленный американец» сказал русскому дипломату, что вопрос об Орегоне и компании Гудзонова залива «имеет для США огромное значение». С каждым годом число американских авантюристов в этом районе возрастает. Бодиско полагал, что, отказываясь от своих владений в Калифорнии, РАК поступает неправильно и что [226] «оставление Бодеги и Росса» произведет на умы «неблагоприятное впечатление»{767}.

В дальнейшем у А.А. Бодиско состоялись по этому поводу не очень приятные объяснения с государственным секретарем, который получил информацию об активности британской компании в Орегоне и об аренде ею прибрежной полосы у РАК{768}. По словам российского посланника, известие об аренде оказалось для Форсайта «большим сюрпризом». Глава дипломатического ведомства Штатов считал, что подобный договор равносилен отказу от права владения и что если допускаются английские суда, то право доступа должны получить и американцы. Сам Бодиско также полагал, что суда США должны получить разрешение посещать русские владения, арендованные англичанами. Он приходил также к заключению, что если будет решено оставить Бодегу и Росс, то их следовало бы «предложить американскому правительству»{769}.

Мнению посланника в Вашингтоне ни РАК, ни царское правительство решающего значения уже не придавали: сближение с англичанами открыло для Русской Америки новый источник снабжения, а к кому перейдет владение Россом, принципиального значения для РАК не имело.

Первое предложение о продаже колонии Росс за 30 тыс. долл. было сделано весной 1840 г. представителю компании Гудзонова залива Джеймсу Дугласу, но никаких практических результатов оно не дало{770}. Конкретно приготовления к ликвидации колонии Росс начались с лета 1840 г. после прибытия в Бодего корабля «Елена» с секретными предписаниями главного правителя Русской Америки [227] А.К. Этолина{771}. В дальнейшем на протяжении почти всего 1841 г. велись переговоры с мексиканскими властями. 16 февраля 1841 г. представитель РАК Петр Костромитинов официально предложил коменданту Сономы М. Вальехо продать Росс за 30 тыс. песо и составил затем подробный перечень движимого и недвижимого имущества{772}.

Наконец, в сентябре 1841 г. комендант крепости Росс А.Г. Ротчев{773} договорился о продаже колонии Джону А. Суттеру{774} за 30 тыс. долл. с рассрочкой на четыре года начиная с 1842 г. Соглашение было окончательно оформлено и подписано П. С. Костромитиновым и Дж. А. Суттером в Сан-Франциско 13 декабря 1841 г. {775}

На заключительном этапе существования русской колонии в Калифорнии огромную работу по сбору научных экспонатов провел препаратор Зоологического музея Академии наук Илья Гаврилович Вознесенский. Опираясь на помощь А.Г. Ротчева и местных жителей, он сумел собрать ценнейшие этнографические коллекции, ставшие впоследствии украшением петербургской Кунсткамеры. И можно, в частности, пожалеть, что его цветная акварель крепости Росс не стала основой восстановления форта после пожара 1970 г.

Информируя губернатора Верхней Калифорнии Х. Б. Алварадо о завершении дел по продаже селения Росс, П. Костромитинов сообщал из Сан-Франциско 19 декабря 1841 г.: «В настоящем письме я имею удовольствие объявить, что Росс продан капитану Дж. Суттеру, проживающему здесь и натурализированному гражданину Мексики, в соответствии с контрактом, подписанным им и зарегистрированным в этом округе... Завершая мое письмо, я имею честь заявить, что служащие и жители селения Росс отправились на борту бригантины Российско-американской компании «Константин» в Ситху»{776}.

Эпилог этой печальной для России истории относится уже ко второй половине 40-х годов. Поскольку из-за ряда неурожаев владелец «Новой Гельвеции» Дж. А. Суттер не выплатил своего долга за Росс в установленные сроки, помощник главного правителя Русской [229] Америки Д. Зарембо и префект департамента Сан-Франциско М. Кастро заключили 24 ноября 1845 г. соглашение, по которому мексиканские власти гарантировали выплату РАК причитающихся ей денег, если этого не сделает сам должник. Между тем Калифорния оказалась оккупированной войсками Соединенных Штатов, и руководство РАК обратилось к царским властям с просьбой о принятии мер к сохранению в том крае своих интересов и имущества{777}.

Выполняя поручение К. В. Нессельроде, российский посланник в Вашингтоне беседовал в начале 1848 г. с командором Джонсом, назначенным командующим американским флотом в Тихом океане, полковником Дж. Фримонтом, недавно возвратившимся из Калифорнии, и, наконец, государственным секретарем Дж. Бьюкененом. А.А. Бодиско даже намекнул последнему, что Российско-американская компания для спасения своего капитала может вернуться в Росс и «возобновить там свои занятия сельским хозяйством и торговлей». Российский посланник добавил с улыбкой: «Вы когда-то немного завидовали этому маленькому поселению, и вот представляется случай заплатить 30 тыс. долларов, чтобы лишить компанию всякого повода для возвращения... Конечно, ответил мне г-н Бьюкенен в том же тоне, но начнем с получения информации и затем мы сможем решить, на каких условиях можно договориться»{778}.

Открытие в январе 1848 г. золота во владениях Дж. А. Суттера показало всю символичность платы за покупку крепости Росс. Робкую попытку принять участие в «золотой лихорадке» предприняла и РАК. На корабле «Ситха» из Калифорнии было доставлено девять банок с золотым песком — всего «сто пятьдесят семь фунтов восемьдесят пять и три четверти золотников». Добытое золото было сдано в казну, а РАК получила за это 45 537 руб. 84 коп. серебром. 17 февраля (1 марта) 1850 г. по докладу о золотом производстве Николай I «повелеть соизволили: объявить Российско-американской компании, что полезно бы оной заняться по примеру других [229] частных лиц добыванием золота в Калифорнии»{779}. Крупных разработок золота, по-видимому, не проводилось, поскольку РАК «не могла употреблять для того людей, ею нанимаемых, во избежание ответственности за побеги, столь обыкновенные на приисках»{780}. Тем не менее летом 1851 г. РАК сдала в казну 1 пуд 23 фунта 92 золотника и получила за это 16 787 руб. 51 коп. {781}

Компании и царскому правительству оставалось только печалиться о слишком поспешной ликвидации своей колонии в Калифорнии. Горечь потери сохранилась в памяти народной, и время от времени по этому поводу высказывались запоздалые сетования. После открытия золота, указывал В. Потехин, «родились сожаления об утрате нашей колонии.., которой до той поры не придавали никакого значения» и «которая, кроме членов Российско-американской компании, едва ли удостаивалась чьего-либо внимания»{782}.

Впрочем, удержать Росс в российских руках после присоединения Калифорнии к США и открытия там богатейших запасов золота вряд ли было реально. Максимум, на что можно было рассчитывать, — это на получение несколько большего вознаграждения.

Дальше